Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Глаза напротив буравили девушку взглядом, пока та скрипела пером по бумаге. — Александр Христофорович, - обратилась она, не поднимая взгляда. — Вот вы с таким пристрастием лезете в чужие жизни. Может, вам жениться? Тогда вы хоть людям нервы трепать не будете. Бенкендорф ожидал чего угодно, любой колкой фразы, но эти слова Софьи поставили его в тупик. Два часа ночи, он устал, поэтому ему было просто интересно, что она ему ещё скажет. — Правда. Найдете себе какую-нибудь миловидную барышню, - Аракчеева задумалась. — Темненькую, кроткую, которая будет робеть от каждого взгляда, вздрагивать от каждого громкого звука, в смущении прикрывать лицо веером. Знаете, такую, с чахоточным взглядом и с карими глазами. Бенкендорф усмехнулся, когда Аракчеева взглянула на него своими зелёными глазами, после взгляда в которые думать о других невозможно, во всяком случае, ему. - А дальше всё будет, как в вашей любимой классике и по вашим любимым правилам. Всё как у всех: просите у её папеньки, отставного генерала или хлебосольного дворянина, занимающегося в своей усадьбе Смитовскими идеями с явным следом русской души, её руку и сердце, он вас благословляет. Далее вы выходите в отставку, уезжаете в какое-нибудь ещё дедовское нижегородское имение. А там двухэтажный домик с мезонином, жёлтые обои, душное лето, лютые зимы. Ваша мадам рожает вам сына или дочь, а лучше сразу и того, и другого. Пеленки, нянюшки с выцветшими чепцами... Её зарисовка вдруг прервалась - она закончила писать прошение на имя императора. Без какого-либо стеснения, которое должно было бы возникнуть у любой девушки светского общества при таком общении с мужчиной, да ещё и неженатым, Софья Алексеевна передала листок Бенкендорфу. Тот принял его, пробежал по написанному глазами, поднял брови в некоторых местах, умело сложил письмо в конверт и запечатал. Отложив письмо, он посмотрел поверх очков на Аракчееву. — А вы сами так хотели бы? — Упаси Господи! — воскликнула она. Лицо ее приняло задумчивое выражение, потом она опять взглянула на него и засмеялась. — Ну вы меня видели: куда мне такое счастье? — с сарказмом проговорила она последнее слово. Бенкендорф тихо рассмеялся. Смеялся он не так живо и звонко как Аракчеева, больше сдержанно, но хотя бы не так страшно усмехался, как при их первой встрече. — Но я надеюсь, что вы понимаете: если общаться с женщинами в полицейском участке и приглашать их на допросы, то из этого ничего не выйдет. Бенкендорф прикрыл глаза и вздохнул, сдерживая усмешку. Она всё-таки забывается. Спустя некоторое время молчания Софья Алексеевна тихо проговорила. — Александр Христофорович, я спать хочу… И прежде, чем что-либо ответить, мужчина заметил, как Аракчеева заснула. Он и сам с удовольствием бы сейчас прилег и наверное так бы и сделал. Но какой-то неведомый до этого интерес охватил его. Сидя прямо напротив Софьи Алексеевны, он рассматривал ее спокойной расслабленное лицо. «Красивая, умная, истеричка…» — с военной краткостью подумал Бенкедорф. И всё же уснуть он не смог: сначала разглядывал её так, как не мог разглядывать, когда она бодрствовала, потом подумал, не стоит ли её уложить куда-нибудь, где будет поудобнее. Яркий солнечный луч осветил всю комнату, упал Софье на лицо и разбудил ее. Ей было тепло, уютно… Едва открыв глаза и жумрясь от солнца, девушка поняла, что находится дома, и почувствовала радостное облегчение. Потянувшись и сладко зевнув, Софи задумалась над вечаршним. И вот тут уже волнение вернулось. Во-первых, когда она оказалась дома? Во-вторых, как она оказалась в своей постели переодетая? В-третьих, что вообще будет дальше с её жизнью и жизнью её знакомых? Всё это осложнял тот факт, что во всех её переживаниях главную роль играл Бенкендорф, не вызывающий особого доверия. — Пани, вы проснулися? — испуганная служанка подбежала к кровати. — Орыся, не волнуйся - это раз. И, я тебя умоляю, скажи, как я тут оказалась, ещё и переодетая? А та словно ждала этих вопросов и принялась рассказывать, как часам к пяти утра подъехала к дому черная карета, из неё вышел высокий, красивый, но уставший господин, по виду военный, а на руках у него была Софья Алексеевна. Мужчина спросил, куда её положить и приказал Орысе позаботится о панночке. Всю эту историю Софи слушала, прикрывая рот рукой. То ли от стыда, то ли от смеха над Бенкендорфом. — Ну ладно, будет ему плюсик в карму. Не успел день Софьи Алексеевны начаться, как к ней влетела Мария Семёновна. Тоже уставшая и измотанная, она подбежала и обняла Аракчееву. — Софи, как я волновалась! Этот господин тебя забрал, ты была вся мокрая, холодная. Это всё наглость, наглость невиданная! — возмущалась Валович, пока Софья парила ноги в тазике, заботливо принесенном Орысей, для профилактики болезни. Оказалось, что «красивый господин» слишком хорошо дал понять Орысе, что о панночке нужно позаботиться. Поэтому и так всегда заботливая и верная служанка с ещё большим усердием летала по дому. — И это он мне о наглости будет что-то говорить, — покачала головой Софи, вспоминая слова Бенкендорфа. — А когда я ещё узнала, что задержали членов нашего Союза и там нашли твои стихи... — глаза Марии наполнились печалью. Софья одернулась. Откуда она знает? Конечно, Мари сама грешила, живо интересуясь жизнью и деятельностью тайного общества непосредственно у его членов, да и была не последним человеком в городе, но чтобы про стихи… — Откуда ты про стихи узнала? — спросила девушка. — Я была у господина Бенкендорфа, этого наглеца, — Мари присела на кресло напротив дивана, в котором сидела Софья. По её жестам, тону голоса можно было понять, что генерал и у неё вызывает не самые приятные эмоции. — Я спрашивала, где ты, требовала свидания с тобой. Он мне сказал, что хоть у задержанных и были найдены твои стихи, но тебя в тюрьме держать не за что, и сказал, что ты тут. Но я ведь знаю, о чем ты пишешь, и знаю таких, как он. — Спасибо, Мари, - уголком губ улыбнулась Софи. - Мари, значит, ты знаешь, где их держат? — Да, и, признаться, условия там отвратительные. Холод собачий, кормят их раз в день. Видишь ли, не хотят на предателей еду тратить, - лицо Валович неприятно исказилось от воспоминаний о том месте. Услышав это, Аракчеева решила, что просто прошения на Высочайшее имя будет мало. Лицей научил своих воспитанников очень важному качеству — братству. Никогда нельзя было подвести, предать или сдать друга. Поэтому, не слушая причитаний Орыси, Аракчеева быстро собралась и вместе с Валович пошла претворять свой план в жизнь. В нем, как она считала, не было ничего необычного или героического. Софья Алексеевна обошла все местные лавки. Девушки покупали теплые шерстяные шарфы, варежки, носки, еду, которую можно было бы передать задержанным. Валович активно ей в этом помогала. Да и сам народ, когда узнал, зачем местные звёзды скупают провизию, стал их поддерживать. Вообще, живущие на западе очень поддерживали революционные настроения. Так что арест их борцов за свободу стал всеобщим горем. — Мадемуазель! — мужчина с пышными усами бежал за Софьей Алексеевной и Марией Семёновной. — Аракчеева, — ответила ему спешащая вперёд Софи. — Уважаемый, мой отец — военный министр, вы хотите проблем? Военный мог лишь тяжело вздыхать и пытаться догнать женщин. Камеры сменяли одна одну. Двери, множество дверей. Но было не страшно, скорее волнительно. Страх был сейчас ни к чему. Он мог только затмить разум и подавить чувства. Движимые искренним желанием помочь, дамы не замечали ни страшных лиц заключённых, ни пугающих своим спокойствием военных и жандармов. — Януш! — крикнула Софья, когда они вышли в помещение побольше. Оно состояло из стола надзирателя, камеры временного задержания и какой-то большой дубовой двери. За решеткой сидели все девятнадцать задержанных. Первым Аракчеева заметила именно Хрептовича. Парень быстро вскочил и подошёл к решетке. — Соф’я Аляксееўна! Молодой офицер пытался понять, рад ли он её видеть или нет. Первой мыслью конечно же было, что её тоже задержат. Но, увидев радостную улыбку на лице Аракчеевой, так ещё и Марию Семёновну, страх улетучился. Встрепенулись все сидящие. Некоторые, до этого дремавшие, проснулись, кто-то просто поднял понурую голову. У кого-то в глазах было волнение перед будущим, у кого-то страх, у кого-то безразличие. — Господа, мы вам тут принесли, - девушки приподняли свёртки, которые держали в руках. Задержанные с благодарностью принимали передачки. Сейчас они могли хоть на немного отвлечься. Они спрашивали о новостях, про родных и близких: матерей, жён, детей, братьев и сестер. Сердце сжималось, видя, как люди практически ни за что сейчас страдают. Молодой гвардеец, оставленный с ними, метался по комнате, думая, что вообще позволено делать этим дамам, а что нет, и волновался, что сделает начальство за такую женскую вольность. В всеобщей суете никто не услышал тяжёлых приближающихся шагов.