Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Меняется в жизни Аракчеевой только допросная комната. Даже допрашивающий один и тот же. Беспристрастный генерал-адъютант опять перебирал рабочие бумаги, игнорируя присутствие девушки. Сидя напротив, Софи нервно покачивала ногой. — Вы мне специально действуете на нервы? — голос Бенкендорфа прозвучал как-то особенно остро. Он пытался выглядеть по-прежнему равнодушным, но выходило плохо. Как бы он ни старался, он все равно не мог скрыть накопившуюся усталость и даже изможденность. Однако даже если бы его пытали, он все равно не признался бы в этом. Он и Софья опять молчали. Только вот что-то неловкое было в их теперешнем молчании. Софья даже почувствовала некий стыд, но своих позиций сдавать не собиралась. — С вами всё-таки по-хорошему нельзя, — сказал, наконец, Бенкендорф. — Почему нельзя?! — возмутилась Аракчеева. — Да и что я сделала? Мы пришли помочь людям, каждый имеет право на достойную жизнь… Договорить Софья не успела — ее жестко прервал Бенкендорф: — Они предатели и вы, Софья Алексеевна, недалеко от них стоите, — Бенкендорф говорил абсолютно серьезно. Она с вызовом взглянула на него. — Где же я так согрешила? В мгновение ока Бенкедорф вынул откуда-то её рукописи, тряхнул, чтобы лучше прочитать. — Ваша… писанина, «Село Загорское». Софья сжала край платья. Какое право он имеет назвать её труды писаниной? Но она догадывалась, что он скажет про это произведение. — История про барина на западных землях, который, — Бенкендоры замялся, подбирая правильное слова, — занимался всякими непотребностями с бедными крестьянскими девушками против их воли. Но жители деревни, превратившись в… — Вау́калакау́, — любезно подсказала Софи. — Отомстили барину, жестоко его убив и закопав. Я вижу, в этом произведении вы явно на стороне крестьян, — мужчина небрежно кинул её рукописи на стол. В глазах неприятно защипало, но Аракчеева собралась не позволила себе расплакаться. — Задача литературы — помогать людям, поддерживать их, занимать их воображение и сердца, а также помогать обществу, обличать и решать его острые проблемы. Мне кажется, здесь я неплохо с этим справилась. Людям книга нравится, даже господам помещикам! А ещё она поддерживает народ и популяризирует местный фольклор. Сомневаюсь, конечно, что вы знаете, что здешний народ в древности называли «Вау́калакамі», и не просто так. Они умели превращаться в волков, особенно любили делать это по ночам, и защищали свои территории… Громкий хлопок по столу прервал девушку. — Однако ваше произведение ничего хорошего не несёт! Только смуту и недоверие к помещикам. Это прямой призыв к бунту! — Это глас народа! — не выдержала Софья. — Вы хотите, чтобы народ любил власть, но ничего для этого не делаете! Вас не волнует людское горе. Также не волнует и то, что люди у вас сидят в холоде и голоде! Сколько вы собираетесь их тут мариновать? И когда кто-то что-то делает, то вы сразу же ссылаете, допрашиваете, отчитываете. Души у вас нет! — выкрикнула она напоследок, не в силах более молчать и мириться с несправедливостью. Аракчеева достаточно думала о том, что с ней будет, но теперь решила не думать. Ещё пару минут Бенкендорф смотрел в одну точку, где только что сидела девушка. Его руки, стянутые белыми перчатками, так сильно сжимали рукописи, что листы сминались, издавая негромкий шелест. — Души нет… — он усмехнулся. Однако ему было не смешно. Генерал не хотел признаться себе в том, что слова взбалмошной поэтессы весьма тронули его… душу. В груди, обтянутой черным мундиром с орденами и наградами, кольнуло что-то доселе незнакомое.

***

Больше Софью не трогали. Вообще не трогали. Бенкендорф в тот же день уехал, это Софи узнала от Валович, которая была в курсе всего в городе. С души словно упал тяжелый груз. В канцелярии её больше не ждали. Даже не требовали отчётных писем Бенкендорфу. «Затишье перед бурей», — думалось Софье, когда она по утрам и вечерам сидела на широком подоконнике. Находясь под впечатлением ареста девятнадцати «предателей», и так не бурная жизнь города вообще остановилась. Опять скука, опять тоска. Минула холодная зима, за ней быстрая теплая весна, потом жаркое европейское лето и медленно наступающая осень. Отпустили этих девятнадцать несчастных как-то странно. И после того господа стали сильно запуганными. Прежнего доверия и духа свободы в городке не было. — Задушили всё, что можно, -сказала как-то Мария Семёновна Софье, когда они гуляли по саду поздним октябрём. — И не говори, — вздохнула Софья, щурясь от холодных лучей солнца. Одним декабрьским утром Аракчеева получила письмо со знакомым почерком, в котором было сказано, что она может вернуться в Петербург. В тот же день Софи попрощалась с немногочисленными знакомыми, ставшими для неё очень близкими: Марией Семёновной, паном Хрептовичем и несколькими учениками, которые не побоялись прийти. Хоть она и была свободна, но легче не становилось. За окном сменялись пейзажи. Огромные холмистые луга, заливаемые солнечным светом, сменялись более серыми и лесистыми местами, заливаемыми долгими холодными дождями. Вернувшись в Петербург, Софи почувствовала себя униженной. Не желая никому говорить о своем приезде, она отправилась к единственному, кого видеть хотела. — Софьюшка?! — воскликнул удивленный Пущин, словно не веря своим глазам. Аракчеева улыбнулась, глядя на возмужавшего лицейского друга. Ваня отрастил усы, которые ему очень шли, да и весь он стал очень статным и взрослым. Парень же думал о том, какой измученной вернулась Аракчеева. Ему было бесконечно стыдно, что он не смог приехать к ней за всё это время. Они проговорили целую ночь. Всё время Пущин смотрел на подругу печально-взволнованным взглядом, всё будто хотел ей что-то безумное предложить. И Софья понимала что, знала, что согласится и знала, что он, вероятно, не осмелится ей предложить этого. Но это будет завтра, а сегодня они пьют коньяк и вспоминают лицей. Воспоминания о нём с живительной силой воскрешали людей. Может, от того, что они были детьми, или от того, что там их учили свободе — тогда им легко и свободно дышалось. Они были вместе, рядом, друг за друга. И так будет всегда…