Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Одной оставаться не хотелось категорически. Пущин же с удовольствием принял ее на ночь и вообще предложил остаться на подольше. С удовольствием и приятным теплом Аракчеева слушала рассказ Пущина о его поездке к Пушкину в Михайловское. Софи скучала по Саше, по его задорному смеху и резкому взгляду, по его шуткам. Да она вообще по всем уже соскучилась. Ценить жизнь и близких девушка умела, но после ссылки стала ещё больше. Небольшие часики пробили четверть девятого. Софи, выйдя в гостиную, увидала друга, меряющего шагами комнату. Он был одет наскоро, его рыжие волосы были несколько взъерошены, что было ему не очень свойственно. Пущин так глубоко о чем-то задумался, что не сразу её заметил. — Ваняяяяя, - протянула Софи, обращая на себя внимание. - Доброе утро! Хоть Пущин и не показывал, но он был чем-то озабочен. Глядя на Софи, он задумывался ещё сильнее. — Ваня, мне не нравится, что ты сам от каких-то мыслей мучаешься, а меня в них не посвящаешь, — сказала всё-таки Софи за завтраком. Настроение у неё было просто замечательным. Снова любимый Петербург, снова её друзья и близкие рядом, её хоть и изменившаяся, но всё же более привычная жизнь. Хотя Аракчеева уже не знала, какая жизнь была для неё привычнее. — Кто-нибудь знает, что ты уже в Петербурге? Чуть удивившись вопросу, девушка поспешно вернула на стол кружку с чаем. — Нет. Вообще я должна приехать через три дня, просто я хотела быстрее вернуться сюда и выехала сразу после получения письма. Теперь мне ещё интереснее тебя послушать. — Мы хотим выходить, — слова повисли в воздухе, оставляя тяжелый осадок. — Тогда я с вами, — решительно заявила Софья. Долгими ночами вдали от Петербурга Софи думала об этом, лелеяла и взращивала эту мысль. Сначала сомневалась, потом наоборот - становилась решительна как никогда. Лёгкими намеками, понятными только ей, Пущин в каждом письме сообщал девушке новости из "Северного общества". Со многими его членами она была хорошо знакома. Одна её дружба с Рылеевым и его семьёй чего стоила. И каждое письмо друга подкрепляло её решение, каждое написанное стихотворение будто освобождало душу. — Нет, - постарался как можно мягче ответить Иван. — Я за тебя боюсь Софи не могла не сжаться под этим взволнованным взглядом. Пущин всегда был для неё как старший брат, которого у неё не было. Из них, друзей, он единственный был самый спокойный. Он всегда напоминал надеть шарф, помогал обработать рану после неудачной шалости, отдавал привезенные в родительский день сладости, был самым лучшим слушателем и советчиком. — Софьюшка, пойми, если… - голос его дрогнул. - Вы с Сашей всегда должны оставаться. Если не будет вас, тех, кто объединяет народ, захватывает его душу, то дело пропащее будет навсегда. — А если поулчится? Ты бы на моем месте тоже хотел там быть и имел бы полное право, — аппетит напрочь пропал. Кусок в горло не лез. - Я ведь имею право… Разошлись они молча и в смешанных чувствах. Пущин любил Аракчееву. Любил нежно и искренне. Сначала он думал, что это такая же братская любовь, как к Данзасу и Пушкину. Только вот помимо этого была ещё и другая: он замечал как она одевалась на балы, красиво накручивая волосы и надевая особенные украшени. Замечал, как ей идёт красный или зелёный цвет. Знал, как она не любит горький шоколад и с удовольствием готова потратить все деньги на турецкую пахлаву. Всех мелочей и не перечесть. И каждую её особенность он любил. Метаясь в сомнениях и между собраниями тайных обществ, Пущин решил написать своему горячо любимому другу — Сашеньке Пушкину. "Саша, друг мой! Пишу тебе за советом и с тем, что поговорить об этом мне больше не с кем. Сомнения долго терзали меня, но теперь я решился точно. Если наше дело сработает, то буду просить руки нашей Софи. Она томит меня, волнует, будоражит воображение и самое приятное, что может во мне быть. Может я путаюсь, это какая-то болезнь. Но знаю одно: жалеть не буду. Я люблю в ней всё. Находиться вдали от неё так долго невозможно. Саша, умоляю, скажи мне что-нибудь по этому поводу.

Твой верный друг Иван Пущин »

Когда её сослали, он очень переживал, пытался вырваться к ней, но всё время его останавливали на службе, заваливая ещё большим количеством работы, которую было необходимо выполнить вот-вот. Как будто кто-то предчувствовал его порыв и пресекал его. К шести он ушел из дома, объявив Софи, что сегодня всё решится. Брать её с собой отказался наотрез, обещая всё рассказать в мельчайших подробностях. Вернулся он даже раньше обычного, заметил, что она не спит, забравшись на кресло с ногами и склонив голову на его спинку. Взгляд зелёных глаз сразу же оживился при появлении друга, запрошенного снегом. — Мы выходим завтра, - сообшил он. - Это дело решенное. Нечто необъяснимо торжественное свершилось в этот момент. Во всяком случае, в душе каждого из них. — Я с вами! Пущин подошёл ближе, снял вымерзшую шинель и присел рядом с креслом. — Только если переоденешься в офицерский мундир и будешь очень, очень осторожна. Никто не знает, что ты уже в Петербурге Такого счастья Аракчеева доселе не испытывала. Она бросилась на шею другу и его сердце забилось быстрее.

***

Бенкендорф аккуратно писал очередную докладную. Ровные буквы, с четкими жёсткими линиями аккуратно выходили из-под его пера. При всей своей сосредоточенности, с ним сегодня было что-то не то. Александр Христофорович сильнее обычного давил на красивое гусиное перо, несколько раз делал помарки и кляксы. Лишь когда он в очередной раз нервно выкинул скомканный лист в корзину, он заметил, как взволнован. Склонившись над привычной бумажной волокитой, генерал думал лишь об одном: о ссыльной «писаке», как он назвал её про себя Её чистые зелёные глаза снились ему во снах, коих по обыкновению вообще не было. В них она не была такой язвительной, не отводила надменно глаза, давая получше в них вглядеться. Он вспоминал её искренний смех, когда она смеялась с разными людьми, с друзьями, над ним, но не с ним. По его суровой военной душе, которая благоговейно жила в крепости и беспристрастно ловила, допрашивала, отправляла на каталогу, неприятно прошлись, вывернув ее наизнанку. Хотя неприятности обычно доставлял он. Кроме этих возмутительных мыслей, смущали его и те чувства, что вызывала эта взбалмошная мадемуазель. Опытный служащий видел, что та боится, но страх этот никогда не берет над ней верх. В ней больше… безрассудства? И правда. Вспомнилось, как она бежала по лютому морозу, вся замёрзшая лежала в снегу, и всё же сердце в ней горело ярче солнца в зените. Вспомнилась её зарисовка его идеальной жизни, которая периодически приходила в голову Бенкендорфу, но не вызывала никаких приятных чувств. В очередной раз его рука сорвалась от сильного нажима, портя идеальный листок с идеальным почерком и идеальным отчётом. Всё в жизни генерал-адъютанта было идеально и по правилам. И только эта Аракчеева перечеркивала весь этот педантичный порядок. «Найдете себе какую-нибудь миловидную барышню, темненькую кроткую, которая будет робеть от каждого взгляда, вздрагивать от каждого громкого звука, в смущении прикрывать лицо веером. Знаете, такую, с чахоточным взглядом и с карими глазами… А дальше все будет как в вашей любимой классике и по любимым правилам, как у всех. Попросите у её папеньки, отставного генерала или хлебосольного дворянина, занимающегося в своей усадьбе Смитовскими идеями с явным следом русской души, ее руки и сердца, он вас благословляет. Затем вы выходите в отставку, уезжаете в какое-нибудь ещё дедовские нижегородское имение. А там двухэтажный домик с мезонином, жёлтые обои, душное лето, лютые зимы. Ваша мадам рожает вам сына или дочь, а лучше сразу и того, и другого. Пеленки, нянюшки с выцветшими чепцами…» Её звонкий голос отозвался в его голове колоколом. Опять помарка, опять новый лист. Рука в перчатке сжалась ещё сильнее. От этих представлений семейного счастья Бенкендорфа воротило. Да, как у всех, но почему-то противно. И тут всегда подччиненный ему разум выбился из строя рационализма. Лето. Дача в Царском селе, голубоватый дом с белой террасой и колоннами. Тепло… Он выходит на эту открытую террасу. Вокруг зелень, деревья, цветы. Смешиваются сладкие и приятные ароматы. Дует приятный ветерок, придавая знойному дню прохлады. А там Аракчеева сидит в плетеном кресле, читает. Густые светлые волосы волнами лежат на открытых чуть загорелых плечах. На ней легкое белое платье… Сама изящность и красота. Может ли вообще Софья Алексеевна такой быть? Взгляд её быстрых, заинтересованных во всем глаз неторопливо отрывается от книги. Она смотрит на него и улыбается, но не с той язвительностью, с какой при их «беседах». Эта, именно эта женщина ему рада. Она увлеченно рассказывает что-то о поэзии, о прочитанном романе, о каких-то бытовых вопросах, о его прошедшем дне… Сломавшееся перо вывело Бенкендорфа из забытья. Кинув в мусорку и лист, и перо, мужчина откинулся на спину стула, тяжело вздохнув. Он снял очки и зажал пальцами переносицу, приводя свой разум обратно в порядок. Но вот только то приятное ощущение от взгляда Софьи и от неё самой не ушло и продолжало греть что-то внутри генерал-адъютанта.