Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Белое-белое небо нависло над градом Петровым. Погода была тихая, спокойная, морозная. Этакое затишье перед предстоящим. Петербург проснулся как обычно, выходил на работу, по делам, планировал целый день. Только среди обычной мирной жизни происходила бурная подготовка к предстоящей революции. Всю ночь проводилась агитация солдат 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. С раннего утра Аракчеева уже была на ногах. Как они и договорились, на ней был офицерский мундир. Волосы она забрала в тугой пучок и спрятала его под кивером. К полудню Одоевский вывел Гренадерский полк на площадь. Горожане удивленно оборачивались на марширующие к Сенатской площади полки. Пошли шепот и разговоры. И вскоре весь город стекался к площади, чтобы посмотреть на происходящее. Заговорили о восстании. И стар и млад обсуждали случившееся. Мнения были разные, но все понимали: это великий день для страны. Тем временем господа из «Северного общества» выводили оставшиеся полки, которые смогли сагитировать. Взяв в руки полковое знамя, выводил солдат и Иван Пущин. Его младший брат уже стоял со своими на площади. Рядом с ним стоял никому неизвестный офицер. Софи смотрела вперёд, на собравшихся. Все они были едины. Все хотели свободы и равенства, Конституции. Пришедшие жители, по отголоскам, доносившимся до бунтовщиков, были с ними согласны. Всем своим разумом и сердцем Аракчеева старалась осознать всю масштабность происходящего. Это восхищало. Народ, собравшийся сейчас тут, не уходил, а наблюдал и поддерживал. Рядом был Ваня, как всегда, как в лицее. Невидимая, тонкая стена отделяла их от остальных вышедших. Сейчас они вспомнили всех, кто был им дорог, ради чего они вышли. Одновременно Пущин и Аракчеева подумали про Пушкина. Ваня выдохнул и собрал всю волю в кулак. — Постой, постой; день только, день один: И казней нет, и всем свобода, — И жив великий гражданин Среди великого народа! — довершила Софья. Было ясно: пути назад нет. Ухватившись покрепче за знамя, будто это могло как-то повлиять на исход предприятия, Пущин громко проскандировал: — Ура, Константин! Ура, Конституция! Всё двинулось, зашумело, засвистело. Кажется, в мгновение ока они уже были на площади, рядом с другими. То, что она оказалась в эпицентре толпы, потрясло Софью. Оглядывая стоящих вокруг, она не заметила, как к ней подошли. — Софья Алексеевна, душа моя, — похлопал её по плечу Рылеев. Он узнал её. На лице его была такая радость, будто у него ребенок родился. — вы тоже с нами, вот и правильно, чудно! Настроение у всех было приподнятым, и нельзя было не зарядиться всеобщим предвкушением, верой и восторгом. Толпа собравшихся вторила призывам восставших. Рылеев радостно и торжественно скандировал все запрещённые стихи. И «Ода Вольности» там была, и даже стихи самой Софи. — Восстань, народ великий мой, Врагами вновь не сокрушенный, Старинный, гордый и живой Свободную страну воспой. И песня, что певала мать, Словами вечными вольётся В душу, в кровь, И к поколениям вернётся! Храни её и береги, Неси по родине, в чужбине. Она тебя в плохие дни, Найдет повсюду в этом мире. И сил придаст, и оживит, В душе твоей огонь родит! Но всё пошло не по плану. Трубецкой не вышел, не явился. Остальные начинали нервничать. Рылеев отправился на поиски Трубецкого. К вечеру на переговоры к восставшим выехал Милорадович. Все начали замерзать от сурового северного мороза. Пошел мелкий снег. Переговоры закончились ничем, а сам Милорадович был тяжело ранен. Напряжение в кругах вышедших нарастало. Часто мысли Софи возвращались к Бенкендорфу. Отчего-то ей было интересно, где он сейчас, что он делает и что обо всём этом думает. Но такие мысли она быстро отгоняла, возвращаясь в настоящее. — Софи, обещай, что когда я скажу — ты сразу уйдешь… — озабоченно сказал ей Пущин, крепко сжимая за плечи. Как она могла их оставить? Саша бы не оставил. Настоящий лицеист не оставит товарища. Ночью стало совсем холодно, хотелось есть. Софья ушла с площади, отыскала Рылеева, скачущего возле Трубецкого. Поэт просил его выйти на площадь, упрекал, что князь не сдержал общений. — Кондратий Федорович, люди мёрзнут, им надо есть, — одернув мужчину, Аракчеева предложила принести им еды. — Мы должны думать о людях! Иначе зачем это всё? И чем мы будем лучше нашей власти? И они пошли. Уже через полчаса, обходными путями, привлекая горожан, они принесли на площади множество ящиков с различной едой. Солдаты весело подтрунивали друг над другом, благодарили за еду и заботу. К утру, чтобы не заснуть, начали печать песни — Ваше благородие, госпожа разлука, Мы с тобой родня давно, вот какая штука. Письмецо в конверте, Погоди, не рви, Не везёт мне в смеерти — Повезет в любвииииии, — протягивали басом сотни мужских голосов. Военные постоянно шутили, кажется, их ничего не беспокоило. Они вспоминали былые годы, свои прошлые походы, веселые истории, любимых матерей и жён. Никто ничего не стеснялся. Душа нараспашку. Они верили в лучшее будущее. «Вот оно, настоящее братство», — думала, глядя на гвардейцев, Софья Алексеевна. Этот день запомнится всем на всю жизнь. Этот день запомнится ей навсегда…