Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Обычное Петербургское утро, в которое, как все надеялись, всё, наконец, решится, окрасилось совсем не счастьем от долгожданной свободы, а наоборот. Софи никогда не слышала такого громкого и одновременно леденящего душу звука. Прямо на глазах со стороны, где стояли соратники царя, был выпущен снаряд. Ужаса добавляло ещё то, что выпущен он был даже не в бунтовщиков, а в обычных горожан, которые стояли вдалеке и смотрели на восстание. Раздались крики, после которых захотелось зарыдать. А вот следующий снаряд был выпущен уже в бунтующих солдат. Свежий воздух мгновенно пропитался порохом, огнём и кровью. Некоторые солдаты стояли, некоторые бежали. Обстрел продолжался. Ещё ядра, и ещё. Толпы восставших солдат бросились на невский лёд, чтобы перебраться на Васильевский остров. Бестужев отчаянно старался построить солдат обратно, чтобы идти на Петропавловскую крепость. За ними уже остались десятки убитых, а впереди было бог знает что. Аракчеева бежала вместе с ними. Плакать не было времени, хотя она давно бы уже разрыдалась, лёжа на льду. — Софьюшка! — опять тряс её за плечи испуганный Пущин. — Ты обещала уйти, как только я скажу! — ему приходилось кричать, срывая голосовые связки, чтобы перекрыть окружающий шум. — И вот ты говоришь это?! А ты как, а они?! — все ее тело дрожало от страха. Раздался ещё один выстрел. Снаряд угодил в толстый лед Невы, по нему пошли трещины, и вскоре многие оказались в воде. Пущин буквально тянул Аракчееву, потому что та была в трансе от ужаса. Они прошли рядом с Петропавловской крепостиью, которая теперь внушала уже не страх, а нечто совершенно другое. Крепость величественнно-пугающе возвышалась, вселяя ужас и как бы говоря всем своим видом: «Мы с вами ещё обязательно встретимся». И опять в памяти всплыл Бенкендорф. Если дать этому человеку ассоциацию с местом, то это определенно будет крепость. Такая же мрачная, холодная, неприступная. А еще Софья всегда ассоциировала людей со словами. И Александр Христофорович точно был бы резким и безоговорочным «Нет». Всю ночь Аракчеева прорыдала, а Пущин лишь печально гладил её по белокурой голове. Восстание знатно встряхнуло всех, особенно жандрамерию. Бенкендорф метался как белка в колесе, почти не спал. И, благодаря его энтузиазму, ловили бунтовщиков и зачинщиков очень быстро. Ещё не успел Петербург остыть от волнений, а уже многие были задержаны. Возмущению генерала не было предела. С хладнокровностью он разыскивал, отдавал приказы и лично выезжал на обыски и задержания к зачинщикам. У всех, в чьих квартирах побывали его жандармы, гарантированно находились стихи двух поэтов. Каждый день на стол Бенкендорфа попадали произведения Пушкина и Аракчеевой. Было ясно как белый день, что их стихи вдохновляли заговорщиков. Последняя не давала ему покоя. Софья Алексеевна должна была уже давно приехать в Петербург, но о ней не было ни слуху, ни духу. Конечно, ситуация не очень приятная, но так проблем с ней было намного меньше. Прошло пять дней. Трое жандармов и Бенкендорф ехали в своей излюбленной черной карете на очередное задержание. Александр Христофорович был самим воплощением патриотизма. Даже радикального патриотизма. Ему только скажи, что это угрожает родине и… — Иван Пущин, вы задержаны за участие в бунте и покушении. Пущин побледнел, казалось, он вот-вот в обморок упадет. Вспоминая этого парня, лучшего друга Пушкина, который был совсем не похож на того, кто будет робеть, Бенкендорф отчего-то смутился. Что-то было не так. Убедиться в этом ему дал запах. Черный перец, что-то древесное, кажется, ладан… То, чем точно не пахли девушки юного возраста на выданье. Этот аромат заполнял собой всё пространство, как и его владелец, приятно кружил голову и запоминался. Желание узнать, что за чертовщина тут происходит, почти заставило забыть о первоначальной цели визита. Генерал-адъютант окинул внимательным взглядом холодных голубых глаз комнату Пущина, краем глаза наблюдая за его реакцией. Парень напрягался всё сильнее и сильнее. Когда же он понял, что его дом обыскивают на предмет запрещённой литературы и опасных переписок, то стал совсем как мертвый. Опытному Бенкедорфу было понятно: он боится не того, какие письма у него найдут. В его комоде нашлись целые стопки стихов Пушкина и Аракчеевой, и ещё парочка переписок с всем цветом заговорщицкого общества. После этого обыск, наконец, прекратился. Как только Бенкендорф с издевательским спокойствием и некоторым изяществом взял рукописи, Пущин закричал: — Это я написал! — лицо молодого человека залилось краской, он быстро бросил взгляд на большой шкаф в углу комнаты. — Ваше упорство, хоть и безрассудное, и такое ярое желание спасти друзей, весьма похвально. И очень благородно, -ровный тон генерала совсем не говорил о том, что можно переставать волноваться. — Вы думаете, что, если бумаги не подписаны, то я не узнаю почерка Пушкина или Аракчеевой? — его губы искривились в злобной усмешке. Ему, как хищнику, нравилось играть с жертвой. — Вы ошибаетесь, господин Пущин, я столько их писанин перечитал. — Это не писанина! — возразил Пущин, но его жестко прижали к лицом к столу. — Теперь вы точно задержаны Пущина увели, дверь с грохотом закрылась за жандармами. Уходить Александр Христофорович не торопился. Для какой-то формальности он перечитывал стих, который держал в руке. Он выжидал. Результатом он был более, чем доволен, ведь не прошло и двух минут, как в шкафу, на который нервно поглядывал только что задержанный декабрист, раздались тихие всхлипы. Шаги его тяжёлых сапог были известны в Петербурге. Их боялись. Теперь же ступал он также уверено, но тихо. Деревянная дверца даже не скрипнула. Возникшее желание улыбнуться, было задавлено массой других неприятных чувств. — Вылезайте, Софья Алексеевна, полагаю, новых суждений я от вас не услышу, но будьте готовы объясниться, — почти приказал Бенкендорф.