Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Николай Павлович смог выделить Бенкендорфу ровно месяц на беззаботный отдых от нервной работы и влажного Петербургского климата. Граф служил ему верой и правдой без отпусков и отгулов, так что не дать ему отпуск он не мог. Бенкендорфы посетили Верону и Венецию, добрались до Рима и насладились загородной итальянской прелестью, природой и культурой. Тёплый южный воздух, пахший солёным Адриатическим морем, действовал положительно. Даже частые мигрени Бенкендорфа, появившееся от усердной работы, вызванной восстанием, перестали его беспокоить. Вокруг всё радовало глаз: древние города с узкими улочками, наполненными историей страны, которая стала в своё время сердцем эпохи Возрождения; поля разных оттенков зелёного с многолетними виноградниками в сочетании с живописными горами, ну и Софья Алексеевна, которая неустанно о чем-то рассказывала. Слушать её было очень интересно: то она цитировала в Вероне Шекспира, то травила байки про Колизей и пытки с шутливыми отсылками к Третьему отделению. Оказывается, в лицее учили не только вольнодумству. Базу истории, географии и культурологии дали очень даже приличную. За это время Софья Алексеевна увидела Бенкендорфа совсем другим человеком: он оказался куда мягче, чем в Петербурге. Вечерами, когда спадала жара, они гуляли по песчаному берегу лазурного моря, любуясь темно-оранжевым закатом, а когда солнце совсем пряталось за горизонт, погружая мир в темноту, но оставляя после себя приятное тепло, то пара возвращалась домой, причём непременно в тишине. Тихо беседовали они уже в беседке около места, где жили. Разговоры велись на самые разнообразные темы. Бенкендорф все еще не оставлял попыток научить её играть в шахматы. Но девушке больше нравились карты, в которых она была хороша. Самым главным в этом путешествии стало то, что они взглянули друг на друга по-иному. Ей было интересно наблюдать за Бенкендорфом-человеком, а не за Бенкендорфом-строгим цензором. Месяц пролетел незаметно, и пришлось возвращаться обратно в Петербург. Лето там, конечно, было прохладнее, но не хуже итальянского. Работая как всегда усердно, особенно после такого отдыха, граф никому не показывал своего желания как можно быстрее закрыть двери кабинета, ради которого пришлось так стараться и работать, чтобы скорее сесть в карету и уехать за город. Уставший после службы, он ехал в Царское село. Те самые картинки, рисованные некогда воображением Бенкендорфа, воплотились в жизнь. Минуя прохладную прихожую, Александр Христофорович расстёгивал мундир и выходил на согретую за весь день веранду. Тень от разросшейся яблони покрывала половину помещения, создавая вполне приятное сочетание тепла и прохлады. В плетеном кресле под этой тенью, возле самого окна, в лёгком батистовом платье сидела Софья Алексеевна, трудясь над своими произведениями. Вечернее время было самым плодотворным для неё. На столике рядом лежали сложенные по понятному одной поэтессе принципу листы. Август принёс с собой запах спелых яблок и пропитал им всё. — И вам добрый вечер, Александр Христофорович. Собираетесь меня за что-нибудь арестовать? — задумчиво спрашивала она, медленно переводя взгляд от стихов на мужа. Тот лишь качал головой. Было бы странно, если бы она вела себя иначе. — Если только вы горите желанием добровольно избавить Россию от возмутительных стихов, — подошёл он ближе, проводя взглядом по написанному. — Не дождетесь, — протянула Софья Алексеевна, показывая черновики графу. «Как луч златой земли коснется, Сойдут морозы и снега, Всё ещё сонная весна К нам тихо стаей птиц вернётся. Всё пышной зеленью одето. Воздух, свежестью дыша, Навевает утром лето, А ночью душен от дождя. Бушует майская гроза…» — Не запоздали ли про весну? — внимательно прочел написанное Бенкендорф. Девушка цокнула языком. — Такие стихи печатать можно, или они слишком возмутительны? — Можно, — отдал ей стихи мужчина, целуя в шею. К концу августа сидение дома, прогулки по Царскому селу и работа над старыми произведениями, которые долго лежали в стадии «черновик», надоели. Аракчеевой было необходимо движение, душа требовала свершений. О своей скуке она часто жаловалась Бенкендорфу, да тот и сам видел, что в этой «теплице» его цветочек чахнет на глазах. Тогда он и вспомнил про вариант с преподаванием в лицее. До разрешения императора Бенкендорф не собирался сообщать Софи об этой идее. Ведь всю душу вымотает и ему, и себе, если не разрешат. Николай Павлович согласился, но только на полставки, чтобы Софья Алексеевна не имела слишком сильного влияния на молодежь. — Душа моя, вы чётко должны осознавать всю ответственность. Усмирите свой пыл хоть немного, — сохранял свою привычную жёсткость голос мужчины, пока радостная и благодарная поэтесса крепко обнимала его. — Я не смогу бесконечно вас спасать. Вернуться в любимый лицей, снова дышать этим воздухом стало спасением для Аракчеевой. «Жаль, Пилецкого нет! Он бы оценил мой приход», — думала грешным делом Софья Алексеевна, медленно поднимаясь по знакомой лестнице. Такого ощущения свободы, некогда заполнявшего лицей, уже не было, но стены ещё хранили остатки вольнодумных идей. Мальчики-лицеисты оказались большими фанатами своих предшественников. Они тоже жаждали яркой лицейслй жизни и блистательного будущего. А увидев одну из «звёзд» первого лицейского выпуска, которая вела несколько уроков словесности, так вообще решились свергнуть бывшего преподавателя, но осталось это только в их фантазиях и вечерних разговорах. Софья Алексеевна, хорошо помня ежедневные напоминания мужа о благоразумности, старалась не высказывать резких мыслей, но иногда грешки были. С открытыми ртами ловили лицеисты каждое слово Аракчеевой. Она была близка им по духу. И очень скоро ребята стали приносить ей свои сочинения. Кто стихи, кто прозу, а кто и то, и другое. Сначала мальчики стеснялись, но, увидев в новом преподавателе человека надёжного и заинтересованного, начали ей доверять. Очень внимательно читала она каждое принесенные ей произведение, анализировала и исправляла ошибки, давала подсказки. Пролетели три месяца счастья и той жизни, которая более-менее устраивала Аракчееву. Но то, что начинается совершенно необыкновенным образом, не может спокойно продолжаться. К концу ноября эта размеренная жизнь закончилась…