Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

В конце ноября в дом Бенкендорфов стало приходить большое количество писем. Софья Алексеевна ещё не успела привыкнуть к тому, что теперь и она тоже Бенкендорф, поэтому, видя на конвертах эту фамилию, инициалы даже не смотрела, просто относя их в кабинет графа. — Душа моя, тут ваши письма, — сказал как-то Александр Христофорович, вернувшись со службы. — В смысле? — подошла к нему Софья и вопросительно выгнула бровь. — Там же написано… — С.А.Бенкендорф, — не дал ей завершить граф и мимолётно поцеловал в щёку. Девушка нахмурилась, принимая из его рук письма. Действительно, там стояли её инициалы. — И что они хотят? Граф пожал плечами и развернул конверт, который лежал поверх всех, прочитал последние. — Вас. — Не надо меня! — покачала головой Софья Алексеевна, понимая, что муж шутит, и желая ответить так же. Но взгляд его оставался таким же напряжённым. Улыбка исчезла с лица девушки и сменилась волнительным ожиданием. — Сегодня вас в салоне хочет видеть Екатерина Андреевна. — Карамзина? — присела на край стола Софья Алексеевна, вспоминая жену великого историографа России. — Карамзина, — кивнул Александр Христофорович, разворачивая и другие письма. — Вчера хотела видеть Волконская, завтра хочет видеть Смирнова-Россет. — И что они от меня хотят, почему они меня хотят? — она не понимала такого возросшего интереса к её персоне, пусть и раньше о ней говорил не то, что весь Петербург, а вся Россия. Популярнее был только Пушкин. Муж вздохнул, предчувствуя сложный разговор. — Вы теперь графиня, жена человека придворного, — Александр Христофорович не любил использовать понятие «приближенный» по отношению к себе. — Поэтому теперь вы тоже и часть двора, и сливок общества. А это накладывает определенные обязательства. — Значит, отказать я не могу? — недовольно фыркнула Софья и прежде, чем граф ей что-то ответил, постаралась смириться с этими перспективами. — Во всяком случае, Карамзиных я хотя бы знаю, ну и Россет… Софья Алексеевна только начала входить в то общество, куда попасть могли не все. Открытие сезона балов и салонов только началось, поэтому её первое посещение уже знакомого салона Карамзиной прошло более-менее нормально. На последующие собрания она почти не ездила, как бы ни агитировал её Бенкендорф. У неё было железное алиби: лицеисты. Но для приличия Софья Алексеевна иногда всё-таки посещала подобные мероприятия, предпочитая стоять в сторонке, хотя сама по себе была экстраверт жуткий. Атмосфера там была не очень дружелюбная: дамочки, жёны разных министров, позволяли себе еслишком много. Последней каплей стал разговор в салоне Волконской накануне императорского бала. — Софья Алексеевна, что же вы нас обделяете своим вниманием? — приторно сладким голосом спросила Уварова, жена министра просвещения. Странный вопрос от неё, учитывая, что Софья Алексеевна работала в сфере образования. — Работаю, — сдерживала себя от резких фраз девушка, пока остальные присутствующие накапливали в себе желчь, чтобы поскорее излить её на Аракчееву. — Зачем же? — прикинулась непонимающей другая мадам и была перебита Варварой Ивановной Ланской — Софья Алексеевна дарит свою любовь и ласку детям, — Софья сначала подумала «о Господи, хоть одна нормальная», но не тут-то было. — Но почему же не своим? Почему же у вас нет детей? Аракчеева стояла, хлопая длинными ресницами и думала, как бы аккуратнее сказать, что это не их дело. Как интересно, что все они до этого, конечно, о ней говорили, но как только она вышла замуж, так вообще страх потеряли. Всё-таки, пожалуй, это от зависти. — Не послал бог, что ж поделать, на всё его воля, — на выдохе протараторила она аргумент безоговорочный. Женщины, желавшие больше скандалов, притихли, обдумывая, что ей ещё сказать. — Александр Христофорович уже возраста такого, когда хочется детей. Помнится, Елизавета Алексеевна тоже покойному императору родить не могла долго, а две дочери так и не выжили… Тогда у Нарышкиной появилось пять дочерей. Такого Софья Алексеевна стерпеть не могла, но и уподобляться им не собиралась. Ничего не сказав, она просто ушла. Мужу рассказывать об этом она не хотела. Что-то мерзкое и противное было для неё в этом происшествии. Тем более, она понимала, как вероятнее всего отреагирует Бенкедорф. Слышать «не обращай внимания» лишний раз не хотелось. Перед чередой балов, которые давала августейшая фамилия, поэтесса притворилась ужасно больной. Александр Христофорович прекрасно видел подавленное настроение жены и понимал, что та только прикидывается заболевшей. О наличии детей Софи как-то не задумывалась. Если бы получилось, то и бог с ними, но нет и нет — тоже хорошо. Печалило такое отношение людей. Не смешно совсем стало, когда одним мартовским деньком к ней заявился встревоженный не на шутку Пушкин. — Софьюшка, дети — это не главное в жизни, ты же знаешь, ты вон сколько для народа сделала, — кинулся он с порога к подруге, которая слушала его в ужасе. — Саш, ты белены объелся? — погладила она друга по пышной причёске. — Что произошло? Оказалось, что «милейшие» дамочки разнесли по всему Петербургу, что якобы графиня Бенкендорф не может иметь детей и безумно от этого страдает. Было ещё несколько разнородных подробностей, но не столь важных. — Саш, если бы я решила безумно страдать, то делала бы это с тобой под градусом, а не так, как любезно сочинили законодательницы нашего общества. — Да я подумал, вдруг ты стеснялась или правда так грустила… — расхаживал он по большой гостиной петербургского дворца Бенкендорфов. — Извини. — Всё хорошо, Саша. Спасибо, что так волновался, и что рассказал мне о таких интересных подробностях моей жизни. Благо скоро сезон закрылся и все на время забыли о Софье Алексеевне. Минули так два года. И каждый год Аракчеева находила себе веские причины не заниматься светской жизнью, повышая тем самым интерес к своей личности. Сначала дети выпускались, и было много заморочек с с этим, потом брали новых детей, что тоже требовало усиленной работы. Лицей с новой силой и с совершенно другой стороны захватил душу девушки. На третий год решил жениться Пушкин. Ради его счастья Аракчеева периодически выходила в свет. Вся её задача заключалась в склонении маменьки Натальи Гончаровой к благословению на этот брак. Наталья Ивановна в итоге почти согласилась, но потребовала гарантии «благонадёжности» будущего зятя. Поручительства Софьи Алексеевны ей было недостаточно. Бенкендорф, тяжело вздохнув и прикрыв глаза, обдумывал, что делать с этой парочкой, которая совсем нагло ворвалась в его кабинет посреди бела дня и стала требовать какую-то бумажку. Он-то знал, что согласится, но не так же быстро. — А вы благонадёжны? — подготовил он бумагу и перо. — Всегда был и остаюсь, — с непривычной покорностью ответил Пушкин. Аракчеева пришла в качестве группы поддержки, ну и чтобы любимый муж не выкинул её лучшего друга за шкирку отсюда. Потому что потом только ей лечить оскорбленную гордость солнца русской поэзии и обижаться на Бенкендорфа. — Александр Христофорович, давайте только без манипуляций, — пресекла любой дальнейший спор поэта и цензора девушка, встав рядом с мужем и ласково погладив его по плечам. Графу явно не нравилось, как его беспристрастный образ пытаются разрушить, но сказать ей сейчас что-то себе дороже. — Вам что-то не нравится? — спросила Софья. — Слишком много вас с Пушкиным на один квадратный метр моего кабинета, — сухо ответил Бенкедорф, приступая к делу. Поэты не сдержали тихих смешков, но быстро подавили желание рассмеяться. Над этим они будут потешаться позже. Когда скрип пера прекратился и столь ценная бумага оказалась в руках Аракчеевой, та благодарно поцеловала мужа в щеку, сообщила пару бытовых новостей и вместе с Пушкиным почти вприпрыжку оставила кабинет мужа. С гордостью вручала Софи Наталье Ивановне Гончаровой гарантию «благонадёжности» своего друга, заверенную самим начальником Третьего отделения. 18 февраля 1831 года Бенкедорфы присутствовали на свадьбе Пушкина. Софья — в качестве свидетельницы, как и Саша у неё на свадьбе, а Александр Христофорович в качестве гостя. Пушкин месяц старался уговорить своего «любимого» цензора стать свидетелем, но тот и так переступил через себя, просто присутствуя на сием торжестве. Нелюбви к Пушкину за все эти годы у графа меньше не стало, он просто к нему привык. Ещё на свадьбе Софья Алексеевна чувствовала лёгкое головокружение, которое списала на простое волнение. Но недели проходили, а Аракчеевой становилось всё хуже и хуже. В висках неприятно ныло почти от всего и всегда. Было громко — хотелось быть в тишине. Было тихо — тоже плохо. Высыпалась ли, недосыпала ли — всё одно. Некогда румяные щёки побледнели, а сама девушка стала часто уставать. Уроки теперь велись только сидя, а в дни, когда их не было, она иногда засыпала над стихами или проверкой работ учеников. Желание разбить голову об стену казалось ей всё привлекательнее и привлекательнее. В последнее время ещё и навалилось много дел. Обычно от стресса Аракчеева почти переставала есть, поэтому отсутствию аппетита значения не придавала. Бенкендорфу такое положение дел не нравилось. Тревожась за жену, он постоянно спрашивал о ее самочувствии, но та лишь отмахивалась общими фразочками. Правда, граф в них не очень-то и верил. Посетив в середине марта дом Пушкиных, Софи заставила встревожится молодое семейство. Саша и Натали были просто поражены болезненным видом девушки. Узнав, что та не обращалась к врачу, Пушкин настоял на этом, потому что Софья почти в обморок падала. Новости были относительно хорошими. Теперь у Аракчеевой появилось теперь понимание ситуации, но от этого легче не становилось, а наоборот. Натали успокаивала тихо плачущую поэтессу, которая ехать домой совсем не собиралась. Ведь Бенкедорф обязательно почувствует недосказанность с её стороны и смолчать она не сможет. Посреди всех мыслей именно сейчас её волновала только его реакция. Софи дала обещание друзьям, что будет себя беречь и всю дорогу до дома ехала глубоко задумавшись. «Не смертельно же!», — думала она, желая себя успокоить, но сразу же её настигала другая мысль, мысль о её маме, и успокоиться уже не получалось. Прежняя жизнь, смутно напоминавшая спокойную, казалась накрученной Аракчеевой просто сказкой. Александра Христофоровича весь день преследовало тревожное чувство. Жандармы отгребли сегодня на службе от шефа по полной. Вернуться домой раньше, как ему хотелось, не получилось, но ехал он с твердым намерением выпытать у любимой всё, что она ему не рассказывает. Её волнение выдали бумажные птички, которые валялись по всему ее кабинету. Их она делала тогда, когда не могла справиться с бушующими внутри эмоциями и страхами. Бенкендорф это прекрасно знал. Нашёл он жену уже в постели. Софи, лёжа в своём любимом шёлковом халате, свернулась калачиком и явно не спала. Один из верных признаков этого — непогашенные свечи. — Душа моя, — металлические оттенки в его голосе заставили девушку сжаться сильнее. Бенкедорф многого не мог в ней понять, но больше всего его обижало то, как она ему не всё рассказывала, держалась иногда с ним так, будто его не касаются ее жизнь и дела. — Я прошу тебя, объяснись. Софья почувствовала, как мужчина сел на кровать рядом с ней. Когда он обращался к ней на «ты», это означало глубокую степень отчаяния графа. — И отвертеться не получится, — вся его решительность улетучилась. Бенкедорф видел, как ей плохо. А когда плохо ей, то плохо и ему, правда, он этого не показывал, предпочитая хранить всё в глубинах души. Его теплая рука осторожно коснулась плеча, и Софи почувствовала себя увереннее. Захотелось повернуться и рассказать ему, но что-то внутри всё ещё удерживало её от этого шага. — Софья Алексеевна, повернитесь ко мне, — попросил он. Повернуться она смогла, даже сесть рядом и посмотреть прямо в голубые глаза мужа. Его рука сжимала её, показывая беспокойство. — А ты меня будешь любить как прежде? — неожиданным вопросом огорошила его девушка. Стеклянные от подступающих слёз глаза не на шутку расшатывали душевный покой графа. Стыдно даже стало графу в моменте. Неужели она не знает, не чувствует. — Конечно, mon amour. Убедительный и уверенный голос графа успокоил часть тревог Аракчеевой. Она решалась. Сердце уже болезненно быстро колотилось в груди, Софи то отводила взгляд от взвинченного Бенкендорфа, то искала в его взгляде поддержку. — Вы станете отцом, — на одном дыхании протараторила девушка, покраснела и закрыла лицо руками. Граф сильнее сжал руку жены. Три таких простых слова смогли оказать такое влияние на шефа тайной полиции. Он оцепенел, прокручивая в голове сказанное. Страх, трепетное волнение, сменяющееся уверенностью и твердостью испытывал всей своей душой мужчина. Никогда в жизни он не представлял, что услышит это, он не мог даже и мечтать о таком счастье. Оно представлялось таким далеким и недостижимым, что казалось теперь чудесным и волшебным. Александр Христофорович любил Аракчееву, любил как умел и старался любить больше и лучше. Глядя сейчас на плачущую навзрыд девушку, Бенкендорф испытывал какую-то новую любовь к ней. Софья Алексеевна не поняла, как он отпустил её ладонь и спустился на пол, оказавшись перед ней и положив голову ей на колени. — Любовь моя, что же вы плачете, не смейте, — целовал он её колени, опасаясь касаться живота, брал вновь её ладони и целовал их сильно и жарко. Девушка, опешив, перестала плакать. — Александр… Саша… что же вы… что же ты… — сбивалась от всхлипов и удивления её речь. Он поднялся, заключая девушку в объятия. — Вы мне всю душу вымотаете, — не сдерживая улыбки говорил он ей и продолжал покрывать поцелуями сначала её белокурую макушку, а потом лицо. Трудно было представить счастье Бенкендорфа и появляющееся спокойствие Софьи Алексеевны.