Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Александр окружил жену заботой и вниманием. Следующие месяцы были наполнены некончающимся беспокойством в его душе, которое особенно обострялось, когда Бенкендорф видел её тревоги. Аракчеева старалась не плакать, но было трудно: каждую ночь во сне она видела тот день, когда до смерти бледная мама задыхалась от кашля с кровью, когда у неё не было сил даже умереть; каждую ночь она слышала обвинения отца. — Любовь моя, что с вами? — вскочил посреди ночи Александр, услышав тихие всхлипы. — Саша, мне страшно, мне очень страшно, — призналась Софья Алексеевна. С каждой неделей сны становились всё мрачнее и мрачнее, добавлялись в них новые детали, которые не утешали. — Чего же бояться? — успокаивающе касался он губами её лба. — Я рядом с вами. — Мама так ослабела после родов, что с постели почти не вставала пять лет и умерла от чахотки, — и снова слезы. — Я не хочу умирать, не хочу, чтобы что-то с ним случилось, не хочу оставлять его одного, — муж крепче обнял её, словно стараясь забрать часть её горечи. — Ну что же вы такое говорите? Не смейте даже так думать! — причина страхов девушки была обоснована и понятна. Бенкендорф, честно говоря, и сам боялся, но должен был быть сильным, ради неё. — Я всегда буду с вами. Доучив учеников до летних каникул, Софья Алексеевна скрепя сердце вернула их прежнему учителю. Бенкендорф этому был несказанно рад, потому что теперь его душе было спокойнее. Александр старался удовлетворить все её желания, хотя никогда она ничего не требовала. Аракчеева, и раньше любившая мёд, сейчас просто не могла без него жить. На завтрак ела блинчики или сырники с медом, за обедом пила медовую воду и ещё больше стала есть пахлавы. Настроение менялось часто, но для графа было в этом что-то приятное. Ещё он старался надолго не задерживаться на работе, а поскорее ехать домой. Софье было очень важно и нужно быть рядом с ним. — Какие вам нравятся имена? — спросила как-то перед сном Софи, поглаживая округлившийся живот. Мужчина вздохнул, задумавшись. — Георгий и Анна. — Странно, что не Николай, — съязвила Софи и, довольная своей шуткой, улыбнулась. — Очень смешно, — закатил глаза он. — А вам? — Александра Христофоровича больше интересовало, что нравилось ей. — Михаил и Варвара, — надула губки девушка. — Значит, будет Михаил или Варвара, — ответил муж, также положив теплую ладонь на живот. К Покрову в жандармерии навалилось ещё больше работы. Дела, бумаги, люди не кончались. Непосредственно 14 октября, на сам Покров, Бенкендорфа вызвал император. Целый день пришлось решать какие-то вопросы, быть при царе. А ещё Николай Павлович сообщил графу «прерадостную» новость: вечером ему придётся посетить бал, посвященный празднику. Бенкендорф, конечно же, не горел желанием, но приказ есть приказ. Император заботливо сказал, что, если что-нибудь случится, то он сразу же отпустит его домой. Утром к Софье Алексеевне приехала Натали. Гончарова с радостью делилась с ней впечатлениями семейной жизни, но всё время их дружеской и веселой беседы под сердцем Аракчеевой что-то волновалось и побаливало. Всё тело её охватило неприятное, болезненное ощущение. Натали заметила изменение в настроении подруги. — Софи, всё хорошо? — Натали, кажется, я сейчас умру. Весь дворец графа стоял на ушах. Гончарова в растерянности не отходила от Аракчеевой и держала ту за руку. Вокруг все суетились, кого-то послали за врачом, кто-то таскал тазы с горячей водой, полотенца и пелёнки. Дикая боль смешивалась с несдерживаемыми слезами. — Натали, где Саша? Где он? Натали… — так отчаянно спрашивала Софи, что Гончарова почти разрыдалась вместе с ней. — Софи, всё будет хорошо, мы пошлём за ним. «Смешались в кучу кони, люди», — так можно было описать происходящее. Получилось так, что после просьбГончаровой за графом так и не послали, но все были уверены, что это исполнили. Слуги были так заняты, что передавали этот приказ друг другу, выполняя другие. Слезы боли, страха и радости одновременно нескончаемыми потоками лились из глаз девушки. Как бы ей ни было больно и теперь по-настоящему страшно, Софья продолжала просить её Сашу. Гончарова ни на шаг не отходила от несчастной, позволяя той до хруста сжимать её ладонь. — Софи, я никуда не уйду, я буду рядом, — тараторила в волнении Наталья, заботливо убирая с лица подруги намокшие пряди. — Спасибо, — с такой твердостью прошептала Софья, что аж мурашки по коже. — Наташенька, почему же он не едет? Сообщить графу удалось только под вечер. Николай Павлович с поздравлениями отпустил шефа жандрамов к жене. Кажется, он просто летел домой. Внутри всё тряслось и переворачивалось. Его терзала совесть: он знал, как она боялась, как ей было необходимо его присутствие. Представление того, что сегодня случится, будоражило сознание. Почему ему не сообщили раньше? За это он будет ругаться потом. Сейчас его главной заботой была Софья. Никогда ещё Александр не видел такого движения в своём доме. Софья действительно привела в постоянное движение всю его жизнь. Все были настолько заняты чем-то, что не на кого было даже ругаться: попробуй их слови. Натали находилась с подругой до того момента, пока позволяли врачи. Бенкедорф пришёл вот-вот. Только поднявшись на второй этаж, он услышал громкий, несдерживаемый плач ребенка. Гончарова, сидевшая рядом с дверью, подняла на графа усталые глаза. За девять часов она тоже устала, но подругу не бросила. Мужчина мог только представить, что же тогда с его женой. — Поздравляю, — выдохнула Натали, откинув голову на спинку стула. Не зная, можно ли заходить, Бенкендорф остался стоять возле дверей, глядя на Наташу и думая с отчаянием: «Почему не я на ее месте? Почему меня не было?» — Наталья Николаевна, спасибо вам, — охрипшим голосом поблагодарил он. Решив, что ей уже пора, Гончарова ушла и пообещала заехать, когда Софи захочет. Оставшись в томительном ожидании, граф то нервно расхаживал по комнате, прислушиваясь к звукам из-за двери, то стоял, прислонившись к стене и сжав кулаки. Все вокруг вдруг не стало для него. Нет, не может он быть так счастлив. Вот-вот, и он проснется, а вокруг опять будут стены полуподвального кабинета Петропавловской крепости, опять заботы о ссыльных писаках, опять суета после недавнего восстания. Но он не проснулся. Дверь с тихим скрипом приоткрылась и оттуда вышла низенькая женщина. — Мальчик, Ваше высокопревосходительство, — поклонилась она, вытирая руки. Сердце графа сжалось и остановилось, отзываясь волнительной и трепетной болью. Секундная растерянность сменилась решимостью. Ему разрешили войти. — Саша… Саша… — на измученном лице Аракчеевой отразилась такая искренняя радость. Она так его ждала! Бенкендорф присел около кровати, целуя руки жены. Теперь их жизнь действительно изменилась, причём очень круто. Кинувшись благодарить и утешать Софи, Александр не сразу обратил внимание на кряхтящий сверточек, лежащий в колыбельке с другой стороны кровати. Поцеловав поседевшую макушку мужа, девушка сказала ему. — Ты представляешь, у него зелёные глаза и твой нос, — и взглядом указала на колыбель. Маленькое чудо лежало обернутым в белую простыню. Такой маленький и беззащитный, только появившийся в этом большом мире и вдоволь наплакавшись, он с интересом разглядывал отца. У него были большие зелёные глаза, которые смотрели с таким же запалом, что и Софья Алексеевна. От этой мысли Бенкендорф приятно улыбнулся. Сын перенял его нос, какое-то выражение лица. С тонким контуром губ, как у Бенкендорфа, мальчик улыбался улыбкой Софи. Ничего восхитительнее и прекраснее Александр не видел и не испытывал. Вместе с любимой он смог создать новую жизнь. Целую жизнь! Бенкедорф знал, что сделает всё для своей семьи, оградит от всех бед и невзгод, сделает всё, чтобы они ни в чём не нуждались, чтобы эти пары зеленых глаз плакали только от смеха и счастья. — Как мы его назовем? — негромко спросила девушка, словно боясь спугнуть то счастье, которое сейчас было на лице злобного шефа жандармов. — Вы, кажется, хотели Михаилом? — графу хотелось прикоснуться к сыну, взять на руки, но непривычный страх охватил его, и справиться с ним мужчина не мог. — А вы согласны? — Как я могу вам возражать? Крестными родителями стали Пушкины. Саша долго смеялся, что теперь он крестит ребенка Бенкендорфа и был невероятно счастлив крестить сына лучшей подруги. Ситуация действительно комичная. — Зато будет, над чем смеяться потомкам, — сказала Бенкендорфу Софи, расхаживая возле собора и ожидая, когда обряд крещения закончится. — Пушкину детей крестить я не буду, — поправил очки Александр. — Обидно, досадно, но ладно, ладно, ладно, — пошутила в ответ она. Бенкендорф слово своё сдержал. Поэтому через два года Софья открыла марафон крестин детей Пушкина вместе с Нащёкиным. Миша рос мальчиком интересным во всех смыслах. Глядя на сына, Бенкедорф видел Софи, а Софи — Бенкендорфа. В спокойном и самом сосредоточенном совсем состоянии Миша был просто копией отца. Однако природа не обделила его и чертами матери, особенно в характере. Более десяти минут сидеть Михаил не мог: его внимание обязательно что-то захватывало, и огонь в глазах горел такой же, как у матери. С удовольствием можно было смотреть на то, как девушка занималась своим ребенком. Они не сидели ни минуты: то они играли в саду, то рисовали, то притворялись великими полководцами, то пиратами. Софи использовала своё лицейское образование по-максимуму. Однажды к ним в гости зашёл Матюшкин, который с удовольствием во всех красках рассказал Михаилу Александровичу о море и кораблях. Софья часто садилась за фортепиано, беря сына на колени и приучая его тем самым к музыке. О приобщении молодого графа к иностранным языкам можно рассказывать бесконечно. Кроме французской, английской и немецкой речи, которая слышалась регулярно по всему дому, Софья пела ему на ночь польские колыбельные и читала турецкие сказки. Но первым всё равно был русский. Бенкендорфы считали, что русского должно быть более, чем всех других. К пяти годам Миша мог очень и очень прилично излагать свои мысли, тем более на родном языке — попробуй иначе, когда мама русская поэтесса, работавшая учителем! Александр Христофорович занимался физико-математическим просвещением сына. С ним он играл в мяч, ходил смотреть лошадок, а настоящим событием было, когда папа показывал ему настоящий пистолет, незаряженный, конечно, и рассказывал, что и где есть и как оно называется. Бесспорным было обучение ребёнка шахматам. Но у Михаила в этом было столько же понимания, сколько и у матери. Всё чаще можно было заметить, что характер у Миши был почти мамин, но когда надо, то гены отца тоже присутствовали. Усадить надолго этого ребенка можно было только за художественную литературу. Тут душа Софьи ликовала. Они перечитали все книги, которые только мог понять Миша. Укладывая сына спать, девушка сочиняла разные истории и частушки. Когда Пушкин заканчивал написание новой сказки, то первыми её слышали Мария, Александр и Григорий Пушкины, а также Мишенька Бенкендорф. Прошло почти пять лет такой чудной жизни, и Софья Алексеевна почувствовала острую нехватку общества и общения, а также понимала, что Мише надо контактировать и с другими детьми, кроме Пушкиных. В это же время и император стал давить на своего верного жандарма мол: «Давно вы в свет не выходите, а жена ваша и подавно». Конечно, не иметь лично в поле зрения одну из самых скандальных поэтесса не хотелось. К слову, та же участь постигла и Пушкина. На первом императорском балу нового года даже ленивый разглядывал и обсуждал то Пушкина и его жену, то графиню Бенкендорф и их семью.