Springlock Erotica

— Дыши глубже, Билл. Вот так. Продолжай.  Дрожь пробежала по спине Уильяма, заставляя металлические штыри, застрявшие у него в груди, впиться ещё глубже. Он рефлекторно дёрнулся в обратную сторону, но боль только усилилась. Чёрт подери, ему стоило бы быть более осторожным. Тяжелая пелена застилала его воспоминания, его зрение. Он не мог толком вспомнить, как так вышло, что пружинные замки вообще впились в его плоть изначально, тёрлись о его кости, но имеем что имеем — теперь он сидел на ветхом деревянном стуле в мастерской. Истекая кровью на дощатый пол.  Генри стоял перед ним на коленях, одна его рука прижималась к его оголенной, окропленной кровью коже под костюмом. Он пытался вытащить из него шипы (он уже снял защитные пластины с обеих его рук и половины туловища, благо его ноги остались невредимы) и это было невыносимо.  Руки Генри были какими угодно, но не неуклюжими. Они двигались по нему с точностью и ловкостью опытного механика, которым, Уильям точно знал, он и являлся. Даже не смотря на мозоли, эта огрубелость была комфортной, заземляющей на фоне всей этой боли и потери крови. И ох, боже, его голос. Повторяющий утешительные слова поддержки, которые сочились такой неподдельной искренностью, за которую Уильям судорожно цеплялся. Генри был как никогда хорош в своей работе.  Уильям не был брезгливым человеком, как и боль его особо не тревожила. Он старался избегать её по возможности, разумеется, но не боялся её (боялся он именно смерти. Он отказывался умереть сейчас. Он просто не мог). Грубые повязки на его руках, которые уже начали пропитывать пятна крови, были до странного красивыми. Изначально невыносимая боль теперь начала становиться просто имеющимся фактором, смягчаясь и устаканиваясь где-то у него в животе в таком виде, которым он ещё никогда прежде не ощущал её. С этим он мог справиться.  Ему хотелось выбраться из собственной кожи. Она кричала ему, разрушалась под весом и величием механических деталей. Но не боль или способности Генри заставляли его дёргаться. А ироничность того, что Генри наконец-то оказался у него между ног именно сейчас изо всех возможных раз. То, как он бормотал «блять» каждый раз, когда кончики его пальцев давили на зубцы внутри него, периодически проникающие внутрь его плоти. Тот факт, что он без сомнений возбуждался от этого — как минимум совсем немного. Именно это его раздражало.  Уильям Афтон любил всё понимать, разбирать на запчасти и разграничивать это на что-то управляемое, податливое. И этот принцип распространялся и на него самого в том числе, очевидно. У него была своя роль, которой он должен был следовать, и сделать это становилось легче всего, когда он точно знал, что притупить или возвести в абсолют дабы сыграть её идеально. И тем не менее с каждой новой секундой того, как пальцы Генри шевелились, от каждого непроизвольного дёрганья его тела, от каждого хлюпающего звука и оханья от боли, что-то новое просыпалось глубоко внутри него.  Генри смотрел на него как на одну из своих машин. Его кровь была машинным маслом, его кожа непослушной тканью, его кости металлом, его извивание — неисправными проводами, что молили о том, чтобы их привели в порядок. И таким образом с одной рукой внутри него, и второй, устойчиво упирающейся о его бедро (о чём Уильям изначально подумал как о поддерживающем жесте, но теперь ощущал это собственническим, объективирующим. Только из необходимости, а не настоящего сострадания), он стремился починить его. Уильям снова вздрогнул.  — Осталось немного. Ты отлично справляешься.  Боже. Он же ни о чём не подозревал, не так ли? Генри совершенно не замечал, что вообще творит с ним. Титаническими усилиями ему далось подавить звук, который практически вырвался из его груди от этих нескольких слов похвалы. Его рука снова прошлась выше, теперь уже глубже внутрь костюма, ближе к груди, задев другой кусок металла, вогнанный внутрь Уильяма. Адски медленно, как будто тот боялся причинить ему боль.  Или же нет? Может это была игра. Которую Уильям продувал всухую; тест на его выдержку. Генри тыкал в его защитный фасад чтобы посмотреть насколько много тот способен выдержать перед тем как затрещит по швам. Его выражение лица не показывало никакого сострадания, только сосредоточенность, когда он слепо ощупывал рану. Время от времени его взгляд перебегал вверх, к лицу его друга. Голова Уильяма кружилась от этих коротких моментов зрительного контакта. Слова Генри были сочувствующими, но его лицо оставалось суровым и серьезным — даже когда он смотрел прямо на него.  Рука на его бедре сжалась ещё немного, когда из него вытащили ещё одну деталь. Она удержала его на месте, когда бёдра Уильяма сами рванули вверх от этих ощущений. Мокрый звук покидающего его тело шипа, — без сомнений покрывший желтую начинку костюма и руку Генри его кровью — едва ли не стал последней каплей.  — Всё в порядке, Билл. Последний. Почти готово, дружище.  Вот оно. Его разбирали на части и переделывали с нуля. Его рот резко стал сухим и хватающим воздух. Он дрожал от боли. Он ощущал слабость, его голова затуманивалась и… это слёзы? Он даже не осознал, что начал плакать, но теперь это ни с чем невозможно было спутать. Ох, наверное он выглядел так жалко сейчас; с текущими по лицу слезами, весь пропитанный кровью, с одышкой. Генри, который видел его таким… Ему стоило бы ощущать за это стыд. Что бы это сотворило с его образом, если бы этот богоподобный, склонившийся перед ним на колени механик начал кричать и возмущаться. Каким трудов ему стоило, чтобы возвести это настолько хрупкое, хрупкое эго.  Ничто из этого не играло роли. Ему хотелось, чтобы Генри продолжал. Снова, и снова, и снова ему хотелось, чтобы Генри вытягивал из него такую реакцию. Насколько далеко он мог бы зайти? Насколько много эта органическая машина способна выдержать перед тем как окончательно сломается от его рук? Всегда занятый любопытством, и в этот раз мозг Уильяма аж чесался от нетерпения узнать это.  Последний прут уткнулся слева от его груди. Сердце Уильяма заколотилось, когда рука Генри прошлась по нему сверху через слои кожи и костей, размазывая красное машинное масло в процессе. Она приостановилась, чтобы позволить его большому пальцу попытаться забраться под металл, растягивая рану и вытаскивая его из неё. Манёвр на этот момент уже стал отточенным. Его уже повторяли около двадцати раз до этого, этой же ночью, и тем не менее Уильям ощутил, словно его благословили в момент прикосновения.  Как он вообще мог не замечать до этого момента? Неприкосновенная святость рук Генри. Его возможность дарить жизнь — взломать этот всхлипывающий, возбужденный комок на месте человека, что ежедневно пытался подавить свои чувства, и превратить его в ничто. Годы трудов ради идеального товарного вида, сведенные к нулю за одну ночь. Это была одна из самых захватывающих вещей, что Уильям когда-либо мог прочувствовать. Внезапная волна зависти ударила по нему от мыслей о оголенных металлических экзоскелетах в мастерской Генри.  Он хотел… нет… ему необходимо было ощущать эти руки внутри него. Если то как Генри сладко пытал его сейчас действовало на нём настолько сильно… Он сглотнул от мысли, как Бог алчно схватился бы за его внутренности. Вылепляя его органы в идеальную форму. То как они бы склизко чавкали, а Уильям бы вздыхал и плакал, пока Генри делал бы это настолько нежно, обхватил бы его щеку и сказал бы ему какой он прекрасный.  По мере того как фантазия Уильяма нарастала последний штырь выдернули из его тела, когда большой палец Генри проскользнул под его кожу. Вопль, на который, как ему до этого казалось, он даже не способен физически, вырвался из Уильяма, и он откинул голову назад, снова поддавшись вверх бёдрами в конвульсиях.  Генри наконец вытащил последнюю деталь костюма из своего проекта. Он спросил всё ли в порядке, взялся за его плечо, сдавливая его грудь так сильно, как только мог, но Уильям не мог слышать, пока его опускали со стула на пол. В его ушах всё звенело. Он был настолько близок к тому чтобы отключиться после (вероятно) самого лучшего оргазма в своей жизни. Он ощущал как его раны перевязывают и, смотря вверх, как будто через пелену из головокружения и слёз он увидел лицо Генри, искаженное от тревоги. Оно больше не анализировало и не было безразличным. Дрожа, он протянул к нему руку чтобы прикоснуться, даже если совсем немного. Усмешка пробежала по его губам, когда он заговорил.  — Спасибо тебе. Огромное. Спасибо.