Когда горят лилии

***

      — Как тебе моя новая мантия, Драко? Шелк, между прочим. Не чета этим мешкам из Отдела Магических Игр, скажи же, — Блейз жмурится и презрительно кривится на предпоследнем словосочетании, вызывая у блондина смешок. — Она просто идеально сидит. Все-таки не бездари работают в ателье при Министерстве.       Кафе «Poison for dessert» — мрачноватое внутри, с затемненными окнами и запахом свежих миндальных круассанов. Блейз, сидящий напротив, сидит с неестественно прямой спиной — как человек, который только что получил то, о чем другие не смеют мечтать. Он лениво крутил в пальцах серебряную ложку, которая то и дело превращалась в крошечного змея и обратно.       Как быстро он переобулся. Всего полгода назад он жаловался, что «эта страна прогнила», а теперь — вот он, верный пёс нового режима. Панси, склонившись над чашкой капучино с корицей, рисовала на пенке узоры. Драко наблюдает за обоими, медленно потягивая эльфейский чай с терпким послевкусием.       Малфой поднимает бровь, отодвигая от себя «Ежедневный пророк» с громогласным заголовком "Новый Отдел Министерства: инновации или пустая трата бюджета?". Он пробегается оценивающим взглядом по другу, подмечая, что мантия действительно тому идет.       За последнее время в кругу общения Драко появлялось все больше людей, которые постепенно начинали носить данную форму. Её глубокий тёмно-синий цвет придаёт солидность, а контрастная серебристая отделка по краям заставляет взор задержится дольше, чем следовало бы. Классический прямой крой с широкими рукавами и застёжкой на скрытые пуговицы обеспечивает строгий, но внушительный силуэт. Воротник-стойка или отложной, как у профессоров Хогвартса, подчёркивает статус, а длина до колен сохраняет деловой стиль.       Казалось, после смерти Поттера Министерство решило усилить охрану и власть везде, где только нужно. Более строгие правила в Азкабане, частые проверки различных магазинов и лавочек — чему, кстати, подверглась и кафешка Панси, но почему-то проверка прекратилась также быстро, как началась — и, самое главное, новые лица в Министерстве. Теперь рядом с Кингсли стояло несколько новых чиновников, которые ежедневно обещали восстановить покой над небом, постоянно ссылаясь на то, что даже после смерти всеми любимого идола — Драко скривился на этой мысли — нужно внимательнее относится к мелочам и досконально изучать то, что могло привести к такому исходу событий. Смехотворно.       — Похоже, тебя наконец-то пустили в коридоры власти. — Драко слабо кивает, бросая быстрый взгляд на герб Министерства Магии, вышитый прямо на плече. — Или это просто повод похвастаться перед бывшими одноклассниками?       Последние две недели Драко Малфой методично собирал своё имя по кусочкам — как разбитую вазу, которую ещё можно склеить, если не присматриваться к трещинам. Он упорно вгрызался в одно-единственное убеждение: восстановление имени отца — наилучший и самый правильный способ выжить в том мире, который уродился в результате выигранной "стороной добра" войны. Наверное, он цеплялся за эту мысль, как за край пропасти. Других вариантов, в прочем, изначально не было.       Вернуться в Хогвартс на окончание полного курса обучения? Самоубийство в замедленной съемке. Малфой посчитал так еще в июле, когда письмо с привычной печатью попало к нему на стол, а мысли о возможности еще одного года в компании Поттера отрезвляли и заставляли поежиться. В самом Хогварсте наверняка остались лишь те, кто смотрел бы на него, как на прокажённого — с отвращением, приправленным дешёвым триумфом. Его «друзья» — точнее, те, кто ещё не открестился от фамилии Малфой — тоже сбежали из школы, отказавшись от дальнейшего обучения. Одни — в попытках отмыться от прошлого, другие — чтобы не стать мишенью для возможных насмешек и издевок, которые наверняка преследовали бы каждого бывшего Пожирателя или его сторонника в школе. Драко же не мог позволить себе ни того, ни другого — его война была здесь, в мире взрослых интриг. Где фамилия «Малфой» всё ещё что-то значило — пусть и шепотом.       Да и было ли ему это в целом нужно? Нет, конечно — поэтому ради своего душевного спокойствия тот изо всех сил трудился над восстановлением утраченной фамильной славы и власти. Обещание, данное матери перед тем, как её увезли в Мунго, горело у него в груди, предательски обжигая при каждой мысли: "Ты — последний Малфой. Не дай нам исчезнуть."       И он не давал.       Получалось, к слову, достаточно неплохо — на прошлой неделе к нему приползли двое из тех, кто когда-то лизал сапоги его отцу. Один — старый торгаш с Косого переулка — так и не решился возобновить «сотрудничество». Но Драко знал: он вернётся и вынужденно продолжит сотрудничество с новым лордом семьи Малфой. Потому что в его глазах мелькало то самое — страх. А страх — лучший клей для лояльности.       Второй мужчина говорил загадками и слишком часто спрашивал про гарантии, которые получит некий его "покровитель", если продолжит сотрудничество с ним. Именно за этого мужчину Драко необходимо было вцепиться мертвой хваткой — потому что тот, про кого он говорил, раньше поставлял отцу самые дорогие и редкие артефакты. Иногда он завышал цену, чем до безумия раздражал отца — но чаще находил такие вещи, которые отыскать в магической Британии просто не представлялось возможным, оттого и был настолько ценен для семьи Малфоев. Он почти подписал соглашение на сотрудничество, но в последний момент сказал, что ему нужно побеседовать со своим покровителем о выгоде. Пусть — времени пока было достаточно, поэтому Драко мог позволить такую роскошь этому маленькому мужчинке.       На каждом новом визите, зачастую организованным им самим, приходилось вести себя сдержанно и спокойно — так, словно от соглашения очередного "союзника" не зависит возможное восстановление имени отца в дальнейшем. И у него это отлично получалось: холодные улыбки, четкая и ровная осанка, тихий и бархатный смех. Он с детства знал, как расположить к себе людей, поэтому дело оставалось за малым — выбрать стратегию поведения. Либо его бояться, либо уважают. Второе, собственно, слишком часто шло с первым под руку.       — Драко, дорогой, ты меня вообще слушаешь? — Панси облокотилась на стол, пару раз щелкнув пальцами перед лицом Малфоя. Тот, наконец выйдя из раздумий, виду никакого не подал — словно изначально намеренно молчал, а не задумался о чем-то своем, после чего слабо кивнул, возвращая взгляд к подруге. — Блейз просто кошмарно себя ведет, учитывая новую должность! Позавчера приперся в «Дырявый котел» и орал, что теперь ему «нельзя пить из общих графинов». — Паркинсон хихикнула, сев на свое место.       Малфой позволил себе задержать взгляд на на ней — на ее движениях, излишней изящности и красоте, которая виднелась в каждом аксессуаре и элементе одежды. Панси с раннего детства знала, каким образом можно зацепить взгляды прохожих за себя — правильно подобранные луки отлично гармонировали с ее внешностью, красивыми чертами лица и хорошо подходящим макияжем. Сегодня на ней была короткая черная кожаная куртка, темная юбка выше колен, открывающая вид на худые и длинные ноги, на которых виднелись черные колготки, ведь на улице давно начало холодать; облегающий белый топ, под которыми было видно черные лямки кружевного лифа. На ее шее красовался элегантный чокер с небольшим серебряным крестиком, хорошо смотрящимся с данным луком. На ее ногах — в прочем, как и всегда — высокие каблуки с красной подошвой.       — Конечно нельзя! У них на кухне сейчас работает этот, Финч-Флетчли, который в школьное время почти отравил меня! Панси, ты моей смерти хочешь, да? Я всегда знал!       Девушка мелодично и громко смеется, привлекая внимание окружающих к их компании. Она наигранно дует губы и кладет руку на руку, передергивая плечами.       — Только если самую малость, знаешь! У меня нет привычки убивать постоянных клиентов... — Темноволосая резко замолкает, вновь заглядывая в газету, которую Драко вернул в свои руки. Она хмурится, выгнув одну бровь. — Снова новости о «великом восстановлении магической Британии». Как оригинально. Может, ещё одну статую Поттеру поставят тогда? А то последнюю, кажется, снесли… — с задумчивым видом и прикусив губу сообщает девушка, подперев подбородок свободной рукой.       — Ты просто завидуешь, что у тебя нет своего памятника, как у него. — Забини снова смеется, но в ту же секунду получает подзатыльник и недовольный взгляд в свою сторону. Что ж, заслужил.       На смерть Поттера в его компании все отреагировали подозрительно спокойно. Блейз отозвался циничной шуткой, Панси равнодушно пожала плечами, остальные и вовсе промолчали. Так и полагалось — они уже не школьники, чтобы рыдать у гроба или плеваться проклятиями в сторону Гриффиндорцев. Смерть — это просто еще одна новость, которую обсуждают между тостом и деловым предложением. Драко хотел бы реагировать так же — с холодным равнодушием, подобающим его статусу. Но в ушах навязчиво звучал шепот Астории в день похорон: "Они ищут живых под заклятиями, Драко. Почему?"

***

      С похорон Гарри Поттера прошло ровно две недели. Малфой сидел в своем кабинете, перебирая письма и запросы, которых накопилось непозволительно много, потому что в последние дни его голова была занята чем угодно, кроме работы. А это — слабость, что-то непозволительно дорогое для него самого. На расстоянии вытянутой руки лежит очередной выпуск "Ежедневного Пророка", который все никак не успокаивался, пытаясь найти причину самоубийства национального героя. На этот раз название выпуска гласило: "Герой или марионетка? Тайны последних дней Гарри Поттера, которые открылись после интервью его бывшей невесты".       Как же окружающему миру нравилось мусолить тему несчастного мальчика-который-выжил, Мерлин...       Пожалуй странная вещь — смерть твоего врага.       Странная не только потому, что все вокруг ведут себя слишком тихо и покорно, но и потому, что ты сам не до конца понимаешь, что ощущаешь от всей этой ситуации. А ситуация начала выходить за рамки, в пределах которых он мог ее контролировать.       Драко провел пальцами по переносице, чувствуя постепенно нарастающую мигрень. Тяжелый вздох, после которого юноша откинулся на кресло, отодвинув от себя важные бумаги. Что ж, если не получается переключиться с мыслей о мертвом национальном герое, самое время дать себе немного подумать.       Он действительно пытался отвлечься — перебирал старые контракты, встречался с потенциальными союзниками, даже заставил себя зайти в Министерство под предлогом делового запроса. Но все это было бесполезно. Правду никогда нельзя было найти в официальных документах.       Ее нужно было вырывать. Выхватывать из чьих-то рук, вгрызаться в чужие глотки и давить-давить-давить, пока человек не сознается в своем знании, которое поможет дорисовать картинку в голове.       В этой ситуации было необходимо спрашивать, узнавать, подслушивать и допрашивать — а это, собственно говоря, ему во-первых не нужно, а во-вторых слишком рискованно и унизительно. Это означало лезть туда, куда его не звали. Но что еще хуже — показывать интерес, а не безразличие.       Вот ведь ирония — вся его жизнь теперь сводилась к тому, чтобы не задавать вопросы. Чтобы не привлекать внимание окружающих, которые определенно заметят странности в его поведении. Чтобы тихо и методично восстанавливать то, что когда-то считал своим по праву рождения. А теперь... А теперь это все начинало давить на голову и раздражать.       Чужое имя надолго поселилось в его голове — и приелось там настолько, что Драко уже начало тошнить. Раз отвлечься не получается, стоило сделать что-то, что уняло бы этот неадекватный интерес и желание добиться правды — но это полностью противоречило принципам, потому что спрашивать — это говорить. А не привлекать к себе внимания, восстанавливая репутацию отца — это молчать. Опять не состыковки и опять все дорожки ведут к главному виновнику торжества, но никак на его предполагаемого палача.       Он старался найти любую информацию, которая могла бы привести его к разгадке — все без толку. Информации не было. Вообще. Ни слухов, ни утечек, ни даже глупых сплетен вроде "Поттер сбежал с вампиршей в Трансильванию". Только официальные заявления, аккуратные некрологи и... тишина. Слишком чистая. Слишком удобная. Единственное, что привлекало внимание ползущие отовсюду слухи, что Гарри Поттер за несколько месяцев до смерти начал себя странно вести.       Драко потянулся к бокалу, но передумал. Алкоголь не помогал — лишь размывал границы между навязчивой мыслью и трезвым расчетом.       Спрашивать. Вот что нужно было делать.       Спрашивать Гермиону Грейнджер, почему она так настойчиво звала его на эти чертовы похороны. Спрашивать Макгонагалл, почему в Хогвартсе не объявили траур. Спрашивать того жалкого клерка из Отдела Магических Катастроф, почему отчет о смерти выглядел так, будто его составлял первокурсник. Поиски информации напоминали хождение по лезвию — каждый вопрос мог выдать его интерес, каждое любопытное слово превращалось в потенциальную улику.       Нужно ли ему было это? Нет. Абсолюнто.       Но по какой тогда причине в его столе собраны выпуски Пророка с упоминанием Поттера? По какой причине его образ в сознании мелькает чаще, чем имел бы на то право? По какой причине он раздражается каждый раз, когда не получается найти подсказку?       Ответ напрашивается сам собой — он чувствует интерес к расследованию такого громкого дела, потому что никто, судя по всему, кроме него, не замечает никаких странностей в поведении окружающих. В "Дырявом котле" поднимали тосты за "упокой души" с тем же равнодушием, с каким обсуждали последний матч по квиддичу. Все реагировали правильно — так, как положено реагировать взрослым людям на смерть человека, которого они в глубине души всегда считали чужим.       Даже снитч, так радушно оставленный виновником торжества, не подавал никаких намеков или подсказок. Сколько бы раз Драко его не трогал, сколько бы раз не пытался открыть с помощью найденной информации в самых различных книгах — никаких результатов. Он перерыл все книги, от «Тайных механизмов волшебных артефактов» до запретных трактатов о посмертных посланиях — и ничего. Малфой хмыкает, понимая, как часто данная фраза начала мелькать в его жизни после похорон бывшего врага.       На корпусе снитча все также издевательски мелькала старая фраза, выгравированная давным давно: "Я открываюсь под конец". Под конец чего? Драко и сам не знал. Конца его глупых надежд? Конца этой нелепой погони за призраком, который даже умирать умудрился так, чтобы оставить после себя одни вопросы? Его взгляд намного чаще цеплялся за небольшую приписку снизу, сделанную явно позже основной надписи: "Помни о смерти". Смехотворно.       — Конечно, я буду помнить, — его голос звучит тихо, но с той самой ядовитой ноткой, которая когда-то заставляла первокурсников шарахаться от него в коридорах Хогвартса. — Потому что моя смерть всегда имела твою внешность и носила твое имя, Поттер.       Драко резко встал, отодвинув кресло со слишком протяжным, неприятным для ушей скрипом.       Бред. Это все — бред, и нет никакого смысла в этом разбираться. Это слово впилось в сознание острее, чем когда-либо. Бред. Чушь. Безвыходная, унизительная, бессмысленная игра, в которую его втянули без согласия.       Гарри Поттер мертв. Факт. Неопровержимый, как гранитная плита на могиле.       Почему и зачем — не его дело. Этим должны заниматься авроры, которых министерство благородно назначило на столь отважную версию. Пусть Гермиона Грейнджер рыдает в подушку, пусть Рон Уизли напивается в «Дырявом котле», пусть весь этот жалкий мир делает вид, что ничего не случилось.       Это не...       Он шагнул к шкафу — не идёт, а надвигается, как буря перед разрядом молнии. Дубовая дверца распахнулась с глухим стуком, и вот оно. Рука тянется к нему и хватает грубо, хотя раньше он этого себе не позволял, считая, что данная вещица совсем не похожа на прощальный подарок. Да и зачем она ему вообще нужна была? Золотистая поверхность шарика была холодной под его кожей, будто насмехаясь над его попытками сохранить хладнокровие. Драко замер посреди кабинета, пальцы сжались вокруг того самого снитча – последнего, что осталось от него. Сжали с ненавистью, с нарастающей в груди злобой и отвращением. Это не подарок — это насмешка. Издевка.       Он никогда не позволял себе такого — всегда брал артефакты осторожно, с холодным любопытством коллекционера. Но сейчас...       Сейчас он ненавидел.       Не та ненависть, что он испытывал к Поттеру в школе — детская, показная, почти ритуальная. Сейчас это было нечто иное. Глубинная и горячая, проедающая любые другие чувства... Личная.       — Ты... — голос нарушил привычную тишину, пытаясь восстановить былое самообладание. — никогда не умел прощаться, как нормальный человек!       Золотистый шарик, сверкнув на лету, врезался в оштукатуренную стену с таким треском, что посыпалась крошка. Он обязательно подумает и закроет следы своего гнева потом. На мгновение в воздухе повисло странное тихое жужжание — будто крылья замерли в нерешительности. А потом раздался треск.       Идеальный шар раскололся пополам, словно грешник на исповеди, который слишком долго скрывал в себе то, на что не имел никакого права — и это бы означало конец всего, чего он добивался до этого.       На полу лежали две половинки золотого шара, а между ними притаились два цветка, которые смотрелись в этой ситуации настолько комично, что Драко издал нервный смешок. Цветы.       Он тяжело дышал, так, словно пробежал целый марафон — в ушах стучит, в висках пульсация, в груди... Ненависть и ледяное осознание. Как эти чувства вообще могут совмещаться между собой?       Малфой медленно опустился на колени, вглядываясь в очертания до боли знакомых цветков. Нарцисс и лилия. Оба белоснежные, такие неправильные и совершенно не вписывающиеся в происходящее. Стоило протянуть руку к лепесткам, как оба цветка тут же превратились в пепел, рассыпавшись прямо под его пальцами. Драко тяжело вздохнул и выпрямился, ошарашенный происходящим. На несколько секунд он позволяет промелькнуть слабости в своих движениях, которая до этого не вырывалась наружу даже в тех ситуациях, когда он оставался один. Его лицо расслабляется, взгляд бегает от цветка к цветку, но спустя считанные секунды брови вновь хмурятся, пока насмешливая ухмылка появляется на губах. Нельзя быть слабым.       Почему-то ему казалось, что выкидывать этот пепел — несусветная ошибка. Это намек, подсказка, только вот...Как применять ее на практике? Знал ли Гарри о внутренностях снитча, или это идиотская насмешка судьбы, кричащая "смотрите, как подходят друг-другу нарциссы и лилии!", прекрасно понимающей, что это — не просто два несвязанных между собой цветка, а что-то... Большее?       Механическими движениями он ссыпал пепел в хрустальную вазу, которую когда-то очень сильно любил его отец. Сейчас же она украшала один из шкафов с оставшейся коллекцией, привлекая взор настоящих ценителей — уж слишком дорогой была. Поставил на полку. Отряхнул руки, словно его коснулась самая мерзкая грязнокровка.       Он разберется со всем потом. С Поттером, с его идиотской — и от того кажущейся ложью — смертью, с этим пеплом...       Не сегодня. И не сейчас.

***

      — Представляешь, Драко? Они в самом деле думают, что я променяю свое любимое кафе на эту жуткую бумажную волокиту! Лучше буду сидеть на своем теплом местечке и есть эти до ужаса вкусные круассаны. — слегка повысив голос произносит Панси, наигранно закатив глаза и подняв кружку кофе со стола. Второй рукой она берет выпечку, откусывая небольшой кусочек. — Нет, ну это какое-то переходящее грань неуважение... — громко говорит девушка, передернув плечами и высокомерно подняв подбородок, окинув Малфоя недоверчивым взглядом. Блейз лишь усмехнулся, но его глаза — холодные, как лезвие — скользнули к Драко. Он ждет вопроса. Хочет, чтобы тот спросил.       — Значит, Блейз — важная шишка, а ты, Паркинсон, предпочитаешь масло мукам бюрократии. Даже не знаю, чья из сторон сейчас звучит более выигрышно. — Драко возвращает взгляд к девушке напротив, немного наклонив голову вбок. Он ухмыляется уголком губ и выпрямляется в кресле, тяжело вздохнув. Мысли снова уводят его не туда, мешая бытовому общению в компании друзей. — Что за отдел? В "Пророке" об этом ничего не пишут.       Только глухой или глупый человек не слышал о новом отделе в Министерстве Магии, которое планировали открыть сразу после окончания войны, но официальный наем работников и "вербовка" начались лишь несколько месяцев спустя. Газеты хранили гробовое молчание, не сообщая никаких новостей и не давая официальных заявлений...А слухи ползли, как дым — неуловимые, но едкие. Министерство любит трубить о своих «великих реформах». Особенно теперь, когда война закончилась и чиновникам так нужны новые герои. Но этот отдел — тихий, как могила. Ни статей, ни объявлений, ни даже случайных упоминаний в колонке сплетен. Газеты молчали. Слухи ползли шепотом — как будто даже сплетники боялись лишнего слова. А Блейз… Блейз сверкал новым положением, как павлин перьями, но ничего не говорил.       Странным было то, что наведывались работники Министерства с приглашениями лично лишь к семьям чистокровных волшебников — и это слегка напрягало. Говоря откровенно — было слишком много потенциально умных и достойных занять теплое место в новейшем отделе самого Министерства Магии грязнокровок или полукровок, но сплетни в этот раз обходили их стороной. И теперь Блейз, мило согласившийся на новую, пусть и низкую должность, сидел перед ним в парадной мантии с серебряными вставками. Слишком довольный, слишком уверенный, с этим чертовым блеском в глазах, который Драко ненавидел больше всего. Приглашения также удостоилась и Паркинсон — но, как уже выяснилось, та тактично умолчала о нежелании работать и сделала вид, что обязательно подумает над данным предложением как-нибудь на досуге.       "Если они позвали их... Значит, скоро явятся с приглашением и ко мне."       А еще чертовски странным было то, что "вербовщики" — как их мысленно прозвал Драко у себя в голове — приходили как к светлым волшебникам, так и к тем, кто во времена войны принял темную метку. По слухам — давали шанс исправиться: возможность восстановить свой статус и былое величие, потому что даже самые святые маги понимали, что чистокровность в их мире все-таки играет далеко не последнюю роль.       — Не могу ничего сказать, дружище. Сам понимаешь — секретность высшего уровня, — Блейз подмигнул блондину, едко усмехнувшись. — Но скажу так — отдел связан с аномалиями. Типо проверки исчезновения магии у волшебников и всякое подобное.       — Получается, теперь ты будешь бегать за всеми, у кого палочка случайно "чихнула"? — хихикнула девушка, даже не пытаясь скрыть своего издевательского тона. Она сделала незамысловатое движение рукой вместе с палочкой, словно безуспешно пытаясь что-то наколдовать. — Признайся, они тебя пытали на собеседовании? Золотые горы пообещали ради такой бесполезной и нудной работы? — не унималась Панси, в откровенную перейдя на стеб.       — Знаешь ли, это явно лучше, чем нюхать муку каждый день с утра до вечера! — Блейз поправил рукава мантии, оценочным взглядом посмотрев на подругу. Драко позволил себе рассмеяться с этой перепалки. Каждый из троих прекрасно знал, что ни для кого из них она не считалась серьезной. Простое дурачество, которого ему не хватало в течении последних рабочих дней.       — Да если бы не эта мука и мои чудесные руки, клянусь, ты бы совершенно забыл про питание! Я ежедневно спасаю тебя от голодовки, а ты вот так! — Девушка привстала со своего места, потянувшись через стол, после чего наколдовала небольшое количество муки прямо перед лицом Забини, заставив того сначала засмеяться, а потом начать откашливаться. — Пошел ты к черту! Больше не проси у меня никаких скидок, для тебя тарифы поднимутся в два раза начиная с завтрашнего дня!       — Если все-таки пойдешь туда работать и тебя заставят разбирать архивы, Панси, просто подкинь туда пару взрывающихся чернильниц. Чтобы не скучали. — Драко в очередной раз ухмыляется, поднося кружку с чаем к губам. Он наблюдает за чужой перепалкой с интересом, подмечая, как глупо сейчас выглядят люди, прошедшие ад на земле в свое время.       — О, обязательно. И начну я с твоего личного дела, Забини, если ты еще хоть раз посмеешь так высказаться про мой бизнес. Ты меня понял? — как-то слишком резко говорит темноволосая, откидывая короткие волосы с шеи. Блейз чуть высовывает язык и перемещает взгляд в левый верхний угол, словно раздумывая над ее словами. Когда брови девушки хмурятся, тому приходится все-таки кивнуть, не скрывая улыбки на своем лице.       — Странно конечно, что тебя еще не позвали, Драко. Они зовут даже действенных работников, которые сейчас работают в других Отделах Министерства. Но можешь не переживать — я уверен, что и до тебя доберется личное приглашение.       — Вот как. И кого же звали? — без проявления интереса в голосе произносит блондин, откинувшись на спинку кресла.       — Нотта-младшего. Говорят, он сильно поднялся по карьерной лестнице после смерти своего отца. Неудивительно — ударился в работу, чтобы позабыть о своих душевных страданиях. — с какой-то издевкой в голосе сообщает Забини.       Неловкая пауза. Панси отводит глаза, внезапно заинтересовавшись узором на салфетке. Драко ловит этот взгляд, но не комментирует. В этот момент девушка окончательно поднимается с места, забирая свою дизайнерскую сумку и окидывая деловитым взглядом друзей, выпрямляя плечи и поправив задравшуюся юбку. В прочем, ситуацию это не сильно спасло — она все еще была достаточно короткой, чтобы ее мог носить кто-то из Хогвартских замухрышек. Панси в их число никогда не входила, так что ничего удивительного, что после окончания обучения она стала одеваться более открыто и броско.       — Ладно, Мерлин с вами. Меня ждет кофе и одиночество. — она разворачивается и направляется вглубь кофейни, стуча каблуками по черной дорогой плитке. Драко усмехается и ничего не говорит вслед уходящей подруге, в отличии от Блейза, который непозволительно громко кричит "еще увидимся, куколка!".

***

      Письмо, благополучно ожидающее его на рабочем столе, хотелось разорвать, смять и сжечь одновременно. Превратить в пепел. Хотелось испепелить его любым доступным магии способом — уничтожить, словно все происходящее — бредовый кошмар, который рассеется уже на следующее утро, а Драко сможет забыть все, как страшный сон.       Но сколько бы раз он не моргал, сколько бы раз не цеплял кожу пальцами — не просыпался, а строчки, написанные неровным почерком — очевидно, врач писал в спешке — все сильнее въедались в сознание, вынуждая перечитывать их снова и снова, пока те не отпечатаются на глазницах. Этот клочок пергамента дышал на него ядовитыми строчками, и с каждой секундой буквы казались все чернее, рельефнее, невыносимее.

"Состояние госпожи Малфой граничит на стадии критического,"

      Воздух в комнате вдруг стал густым, как сироп. Драко сделал резкий вдох — в горле запершило, будто он вдохнул пепел. Пальцы непроизвольно сжали бумагу, и тонкий пергамент затрещал протестом.

"сегодня произошел первый магический инсульт, зафиксированный спустя двадцать одну минуту после того, как она получила почту и последнее судебное заключение из Азкабана."

      В ушах зазвенело. Перед глазами всплыл образ: мать, такая всегда собранная, такая неуязвимая — теперь лежит, беспомощная, с перекошенным ртом. Ее тонкие руки, которые так бережно поправляли его воротнички в детстве, бессильно сжаты судорогой. Больно. Чертовски больно, и у него не получается это скрыть даже от самого себя. Дышать становится все труднее и он быстро про себя отмечает, что руки начинают дрожать. Нет, пожалуйста.

"Стабилизировать не представляется возможным, в стенах больницы отсутствуют необходимые лекарства, заказ которых на данный момент невозможен."

      Губы Драко сами собой сложились в беззвучное "нет". Это было не письмо. Это был приговор. Приговор ей. Приговор ему.       Внезапно он почувствовал вкус крови — так сильно сжал зубы, что десны начали кровоточить. Солоноватый металлический привкус смешался с горечью на языке. Письмо в его руках вдруг стало влажным — то ли от пота, то ли от капель, упавших из глаз. Горло сжалось так сильно, что стало больно глотать. Где-то в глубине души поднималась волна ярости — против врачей, против системы, против всего мира. Но она разбивалась о ледяное отчаяние, оставляя после себя только пустоту и предательскую дрожь в коленях. Ноги постепенно подкашивались, поэтому Драко облокотился на стол, нервно откидывая письмо в дальний угол рабочего стола.       Мама...       Это слово вырвалось шепотом, каким он не говорил с одиннадцати лет. В нем была вся детская беспомощность, все то, что он так тщательно прятал за маской холодности. Пожалуйста, только не она.       Мама с детства была для Драко самым дорогим человеком на свете — именно она обучила сына всему тому, что он знает и применяет на практике сейчас. Именно она показала ему значение слова "любовь", подарила всю свою материнскую ласку и была рядом в каждый момент, когда это было необходимо сыну. Он вдруг вспомнил, как она пела ему французские колыбельные, когда он болел. Как ее пальцы, пахнущие лавандой, гладили его лоб. Как она стояла у ворот Хогвартса в первый день учебы — гордая, красивая, нерушимая. Теперь эта нерушимость лежала разбитой где-то в палате Мунго, а он... Он сидел здесь, сжимая в руках никчемный клочок бумаги, который не мог ни разорвать, ни сжечь. Потому что это была последняя нить, связывающая его с ней. Последнее доказательство, что она еще жива. Критическое состояние — это не смерть. Не смерть же?       Ровно два дня назад пришло извещение пересмотра судебного решения в связи с введением "новой системы содержания опасных преступников" — Люциус Малфой, которому пророчили освобождение за хорошее поведение через несколько лет, был приговорен к пожизненному заключению без возможности свиданий и контакта с близкими, включая перевод в отдельную камеру секции "D". В конце документа издевательски горела фраза "Решение окончательно, дальнейший пересмотр дела не представляется возможным", которая убивала в Драко надежду на то, что через время Визенгамот передумает.       Перевод в личную камеру подземелий — прямая дорога в ад. Дорога туда, откуда не возвращаются не то, что без здравого рассудка — оттуда принято не ждать заключенных вообще. Люди, которые попадали туда по распределению за самые жестокие и зверские убийства, уже никогда оттуда не возвращались.       Он не успел ничего ему сказать. Не успел бросить едкое, привычное для Малфоев "я справился бы сам", на которое бы получил отцовскую улыбку. Не успел поблагодарить за все, что тот сделал в его жизни — был рядом. Был учителем, наставником, советчиком... Был отцом. Любящим отцом с особыми взглядами на воспитание, но он носил сына на руках, заставляя чувствовать себя самым любимым ребенком на свете.       Никаких свиданий. Даже в последний путь. Драко, может быть, смог бы смириться с отсутствием физического контакта с отцом, но его мать... Нарцисса постепенно теряла веру, путалась в рассудке и угасала на глазах. Единственное, что поддерживало в ней жизненные силы — любимый муж и сын, с которыми ей давали возможность регулярно выходить на связь. Люциуса женщина посещала минимум два раза в месяц — и каждый раз прикладывала несколько слабо-блестящих колдографий в письмах для Драко. Она на них улыбалась, словно все находилось на своих местах. Словно не было войны, неправильных выборов и Азкабана на пару с больницей святого Мунго.       Самым страшным для Малфоя стала последняя строчка, гласящая о том, что данное решение окончательное.       Никаких сделок. Никаких шансов. Никакой надежды.       Он переживал, что по матери сильно ударит подобное решение — потому что знал, что данное извещение прямым текстом заявляло не о переводе старшего Малфоя в другую камеру — это было свидетельство грядущей смерти, от которой тот не сможет сбежать или защититься. Он умрет в ближайшие полгода, если не меньше. И Драко ничем не сможет ему помочь.       Ни ему, ни ей.       Малфой не знает, насколько больно будет переживать потерю хотя бы кого-то из них — и добивает в этой ситуации то, что он слишком отчетливо видит чужую руку, которая приложилась для достижения подобной ситуации. Кто-то намеренно играет с ним, намеренно сводит его родителей в могилу — и он готов поклясться, что делает это тот же человек, который причастен к кончине Поттера. Слишком похожий почерк...       Слишком больно, слишком опасно...       Он не может этого допустить. Нельзя...       Все будет хорошо. Все сложится. Драко обязательно вытащит их обоих, он обязательно поможет и сделает все, что понадобится, если это будет гарантировать успех.       Надежда же умирает последней?       Но есть ли в этой ситуации надежда вообще?       Драко не знал, от этого было страшнее всего.

***

      В камине трещат дрова, помогая хозяину поместья отвлечься от мыслей, которые полностью заполнили его голову после пришедшей почты. Драко не плакал, не позволял себе проявлять слабости — просто молчаливо ждал, пока внутренняя боль потухнет хотя бы ненадолго, чтобы он спокойно мог лечь спать и не думать. Никогда не думать о таких вещах, как смерть самых близких ему на свете людей.       Звонок в дверь. Не то, что неожиданный... Скорее нежеланный. Абсолютно. На часах — половина двенадцатого ночи. Дверь открывает домовой эльф, тут же исчезая, не желая — или боясь, какая к Мерлину разница — попадаться лорду на глаза.       Драко узнал бы этого человека из тысячи — слишком много школьного времени провел рядом с его сыном, следовательно, неоднократно видел и этого мужчину. Лучше бы провалился на самом деле, потому что сейчас не хотелось проводить радушных приемов и вести светские беседы...       — Доброй ночи, мистер Крэбб. Не думал, что Министерство Магии работает в такое позднее время, — Малфой холоден, словно не задыхался от подступающей и нарастающей паники чуть больше часа назад. Словно не узнавал то, что навсегда разделило его жизнь на до и после.       — Здравствуй, Драко. — ровным и вкрадчивым тоном произносит мужчина, закрывая с помощью магии за собой дверь. На его лице — ни одной эмоции, лишь холод и равнодушие. Голос у него низкий, слегка шипелявый, что сильно резало по ушам. — Некоторые вопросы требуют... Приватности. Ты должен понимать это как никто другой.       О, конечно, он все понимает. И даже знает, по какой причине к нему пришел человек, так и не потерявший должность в Министерстве после окончания войны — словно не поклонялся Темному Лорду, выполняя его мерзкие и отвратительные приказы по первому зову. Насколько Драко было известно, остался он на занятой должности лишь потому, что слишком хорошо выполнял свою работу — пусть и имел грешки за спиной.       — Чем обязан в столь поздний час? — Малфой выгибает одну бровь, приглашая мужчину присесть на кресло в гостиной свободной рукой. Его улыбка холоднее февральского ветра. — Кофе? Что-то крепче? — деловито спрашивает юноша, прекрасно зная, что тот откажется. Но ведь этикет никто не отменял, верно?       Несколько секунд Крэбб молчит, оценивающим взглядом рассматривая парня напротив. Драко ненавидит этот взгляд всей душой — такой, словно его оценивают, как старинный артефакт перед тем, как выставить на продажу. Будто определяют цену и мысленно подсчитывают, согласиться ли кто-нибудь его выкупить, сколько денег предложат и какой от него будет толк. Почему-то в мире магии людей всегда можно было приравнять к вещам.       Он опускается в кресло напротив, и Драко замечает, как его пальцы нервно постукивают по рукояти трости. Старый пожиратель смерти больше не носит мантии — только строгий чёрный костюм, но в его глазах по-прежнему читается холодная расчетливость.       — Грядут перемены, Драко. — спокойным голосом сообщает мужчина, и этот голос отчего-то ему не нравится. — В твоих силах доказать, что ты можешь восстановить имя своей семьи. Доказать, что ты лучше них. — на некоторое время темноволосый замолкает. Он нарочно медленно, словно растягивая непонимание Малфоя, кладет красный конверт с печатью на диванный столик, после чего даже не бросает на него взгляд. Это не предложение власти, это предложение делать грязную работу за тех, кто ей заниматься не хочет.       — Это большая честь для меня, мистер Крэбб, — тон ледяной, без единой эмоции. Драко не позволяет глазам задержаться на письме дольше положенного, поэтому лишь бросает короткий взгляд и возвращает глаза к отцу своего бывшего знакомого. — Что от меня требуется?       — Лояльность. Нам нужны такие люди, которым мы всецело сможем доверять. Люди, которые понимают, как устроен этот мир и какие в нем правила. — мужчина откидывается на спинку кресла. Драко про себя подмечает, что обязательно заставит домовика вымыть это кресло с мылом или, на крайний случай, сдать в ближайшую магическую химчистку. — Мой сын выдвинул твою кандидатуру, когда речь зашла о должностях немного выше тех, которых удостоились твои друзья. Именно поэтому я говорю с тобой как с равным, Малфой. Цени это.       Ему предлагают должность выше, чем получил Блейз? Это звучало как частичное признание силы — признание того, что он лучше остальных. Но точно ли не врал человек, сидящий перед ним? Но в целом... Было ли это важно? Мысль пронеслась с горькой усмешкой. Это должно было льстить — признание его ценности, намек на превосходство. Но пальцы сами сжались в кулак под столом, будто отбивая невидимый ритм:       Ловушка. Ловушка. Ловушка.       Ему необходимо восстановить власть, некогда потерянную из-за чужих действий и выборов. Дорога к пьедесталу, такому блестящему и манящему прямо сейчас прокладывалась перед ним сама: красивая карьера в Министерстве Магии, высокая должность и, судя по всему, некоторая часть своеобразного уважения от коллег. Но точно ли этот выбор не подразумевает под собой прямой дороги к краю обрыва, с которого рано или поздно он спадет сам, как только станет не нужным? Ответ на этот вопрос был известен с самого начала. Доказательством тому, вероятно, мог стать бедняжка Поттер.       Драко медленно поднимается, опираясь руками о стол. В воздухе пахнет ладаном и чем-то металлическим — возможно, кровью. Малфой видит отражение огня в глазах гостя — ровно такое же, какое было у Беллатрисы, когда она играла с ножом. Он изучает лицо Крэбба — морщины, похожие на шрамы, глаза-щелочки, в которых мерцает отражение камина.       — Интересно. А если я решу отказаться от данного предложения? — Малфой поднимает руку, рассматривая костяшки пальцев в свете блеклых свечей. Каждое слово — гвоздь в крышку собственного гроба. Он знал это. И все равно говорил. — Хотелось бы прояснить: именно ваши перемены довели мою мать до больничной койки, а отца почти похоронили заживо. — он изо всех сил старается сделать так, чтобы эта фраза звучала как можно более равнодушной и безразличной. Крэбб делает паузу, наслаждаясь тем, как Драко напрягается. А после улыбнулся. Широко. Искренне. Как улыбаются дети, отрывая крылья насекомым.       Драко искренне считает, что есть единственная вещь, которую нельзя отнять у человека — выбор. Предать или остаться верным. Ударить или принять удар. Убить или быть убитым... В любой ситуации, даже граничащей со смертью, у каждого человека есть выбор. То, что никто не сможет у тебя забрать или присвоить себе — потому что только ты смеешь управлять своей жизнью и никто, кроме тебя, никогда не подчинит твою волю выбирать себе.       Драко полностью осознанно принял метку на шестом курсе. Полностью осознанно согласился на просьбу — нет, приказ — Темного Лорда, когда тот сказал, что необходимо избавиться от очередной фишки в игре — и плевать, что фигурка на шахматной доске могла быть ему дорога. Он мог отказаться, за что получил бы неминуемую смерть и казнь для всей своей семьи: их окрестили бы предателями, прокляли и заставили мучиться так сильно, что представить градус мучений родителей парень не мог даже в самых страшных кошмарах. Но он осознанно выбрал подчинение. Осознанно выбрал склонить голову и пожертвовать одним, чтобы спасти других... Потому что если не он, то эту роль отвели бы другому — и тогда казнь семейства Малфоев оказалась бы лишь глупой песчинкой в чужих глазах.       — Единственное, что нельзя исправить в нашей жизни... — Он поправляет манжету. Бриллиантовые запонки сверкают, как слепые глаза — ...смерть. Все остальное... Можно поправить. — Ладонь непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в кожу. Боль была острой, ясной — единственное, что казалось реальным в этом абсурдном разговоре.       Выбор. Какое смешное слово.       Что ж... Забавно.       В этих словах звучала вся правда их мира. Можно поправить карьеру. Репутацию. Даже память. Он вдруг понял страшную правду: настоящая кабала начинается не тогда, когда у тебя отнимают право выбирать. А тогда, когда ты продолжаешь верить, что оно у тебя есть, когда его уже давно нет. С кристальной ясностью осознал: перед ним не путь к пьедесталу, а золотая клетка. Красивая, с бархатной подушкой для коленей — чтобы удобнее было преклоняться. Воспоминание ударило внезапно: шестой курс, дрожащие руки, клятва, которую он давал, глядя в безумные глаза Тёмного Лорда. Тогда он тоже думал, что выбирает. Между смертью семьи и убийством Дамблдора. Между позором и предательством. Какая глупость. Не было выбора. Был приказ, замаскированный под милость. Был пистолет у виска, названный "возможностью". Шансом доказать, что его шкура чего-то стоит. Выбор между смертью и смертью — это не выбор. Это издевательство.       Ему нужно будет работать на систему, которая почти свела самых близких людей Драко в могилу, не забыв при этом плюнуть в лицо и ухмыльнуться, показывая, кто по-настоящему имеет власть в этой ситуации. Придется работать на людей, которые не дают власть — они машут красным флагом перед быком, чтобы тот успешно забежал в клетку, заперев его снаружи. Это не выбор — и он прекрасно знал об этом, когда приходил к Малфою домой. Захочет отказаться — крах наступит не только в его жизни, но и убьет Нарциссу вместе с Люциусом. Его шантажировали, создавая иллюзию выбора. Он вспомнил мать в палате Святого Мунго — бледную, как привидение. Вспомнил отца, чей голос в последнем письме из Азкабана звучал... сломанным. Никогда прежде он не слышал, чтобы Люциус Малфой звучал сломанным. Блять.       Самое страшное — никто даже не пытался этого скрыть. Это не власть, это крик "либо ты скажешь "да", подчинившись нам, либо уже завтра получишь приглашение на похороны, после чего обязательно станешь следующим". Чем, черт возьми, занимались в этом новом отделе Министерства, что они готовы были переходить на угрозы и идти по головам ради достижения своей цели?       Дорога к власти расстилалась перед ним, усыпанная золотом и обещаниями. "Восстановить имя. Вернуть влияние. Стать тем, кем должен был быть." Но под позолотой — гниль. Он видел это теперь слишком отчетливо.       — Слышал, состояние твоей матери ухудшилось в последнее время... — Он поднялся, ощущая, как тяжесть мантии внезапно стала невыносимой. Воздух пахнул ладаном и... да, кровью. Всегда кровью. Она въелась в эти стены, в этот дом, в его жизнь. Драко посмотрел на конверт с кроваво-красной печатью. На свое отражение в полированной поверхности стола. На тень, которая тянулась к нему, как рука из прошлого. — У меня есть хороший друг, который может вовремя доставить необходимые лекарства и помочь ей восстановиться в кротчайшие сроки.       "Они предлагают мне веревку, чтобы я сам затянул петлю на шее."       Фраза повисла в воздухе, наполненная невысказанными угрозами. "Поправить" — значило сломать, а затем собрать заново, как им нужно. Как удобно. Драко почувствовал, как что-то внутри него окончательно переламывается. Не с грохотом, а с тихим звуком рвущейся пергаментной страницы. Но нельзя воскресить мать, если её убьют "несчастным случаем, перепутав необходимые для выздоровления лекарства". Нельзя вернуть отца, если его "самоубийство" будет слишком убедительным, а в деле заключенного и опасного преступника не станет разбираться ни один аврор. Они знали все с самого начала и, в чем Малфой не сомневался, имели прямое отношение.       Он понял главное: его уже купили. Еще тогда, в шестом курсе. Просто сейчас пришли забрать оплаченный товар.       — Достойное предложение. До какого момента Вы готовы оказывать ей помощь?       — Пока ты будешь совершать правильные выборы, Драко, можешь рассчитывать на мою помощь. — Мужчина намеренно выделил голосом слово "правильные", все также настойчиво пытаясь разглядеть эмоции на лице Малфоя: читает. — Ты умнее, чем кажешься, мальчик. Именно поэтому я даю тебе шанс подняться на уровень тех, кто решает... А не быть среди тех, кого решают.       Конверт с печатью лежал между ними, красный, как свежая рана. Как клятва крови, которую он вот-вот даст. Добровольно. Без выбора.       Драко посмотрел на свои руки — руки человека, который только что осознал, что никогда по-настоящему не выбирал. Ни тогда, в шестом курсе. Ни сейчас. Выбор — это роскошь для тех, у кого нет кинжала у горла.       А у него...       У него всегда был кинжал у горла.       Просто теперь он видел руку, что его держит.

***

      Драко медленно проводит рукой по лицу — и только теперь замечает, что его пальцы мокрые.       "Слёзы? Серьёзно?"       Он смеётся — хрипло, беззвучно. Истерически.       За окном бьётся в стекло мотылёк — глухой стук, как сердце в клетке. Малфой не заметил, как медленно сполз по ближайшей стенке, прислонившись к ней спиной. Ноги отказывались держать вес его тела, руки больше не подчинялись хозяину, из глаз капали противные, соленые слезы. Сначала закрывает рот рукой, не позволяя всхлипам прозвучать, окончательно выбив его из колеи. Он тяжело дышит, но все-таки сдается и закрывает лицо руками так, чтобы его никто не увидел. И плевать, что дома он находится один. Поджимает к себе колени, утыкается в них головой и слышит, как в гробовой тишине гостиной раздаются приглушенные, надрывные вздохи.       Проходит то ли несколько минут, то ли несколько непозволительно долгих секунд. Драко не совсем понимает, да и думать о времени сейчас совершенно не хочется — потом. Потом, когда плечи перестанут трястись. Потом, когда мысли в голове, слишком навязчиво ведущие непонятные дорожки к новым зацепкам, наконец прекратят этим заниматься и остановятся хотя бы на секунду.       Взгляд поднимает неосознанно, но глаза тут же натыкаются на вазу, идеально вписывающуюся в интерьер поместья — но зная ее содержимое, та выглядела до неприличия глупо. Малфой запускает руки в волосы, выпрямляясь и садясь так, чтобы облокотиться спиной о стену. С силой их сжимает, словно пытается вырвать слабость, копившуюся внутри, с корнем. Ухмылка, неприятная и мерзкая растет на его губах, пока слезы продолжают течь, совершенно отказываясь слушать здравый рассудок.       Кто он?       Лорд Малфой?       Гребанный детектив?       Пешка в чужой игре?       Какое из этих объяснений больше всего подходило под то, что он чувствует сейчас? Какую маску выгоднее будет надеть, чтобы не сойти с ума?       Ваза. Именно с Поттера все началось. Где гарантия, что если бы этот конченный придурок не покончил с собой, то сейчас ситуация была бы намного лучше? Не было бы усиленного контроля, который определяется по какому-то совершенно идиотскому — сколько бы Драко не старался понять, по какой причине Министерство взялось за ум и начало обращать огромное внимание на состояние своих граждан — непонятному никому признаку, не было огромного контроля за лекарственными препаратами и усугубления условий для постояльцев в Азкабане... Все было бы по-другому. Именно он запустил эту войну, начал ее, не спрашивая ни у кого, хотят они того или нет. Все под предлогом "безопасности". Все из-за того, что их золотой мальчик решил сыграть в героя до конца.       Может, оно и было кстати. Теперь ведь у Малфоя будет новая должность, будет дорога к власти, будет шанс исправиться и стереть окружающим память о своих прошлых ошибках, переписать свою историю так, чтобы даже шепотки о "бывшем пожирателе" затихли бы навсегда. Но хотел ли он быть пешкой в чужой игре? Хотел бы знать, что отныне придется делать "правильные выборы" изначально зная, что ситуация подразумевает под собой лишь один вариант? Он всегда считал себя игроком — даже когда делал выбор под прицелом палочки. Драко чувствует, как гнев поднимается по пищеводу, горький и обжигающий.       Грохот. Его рука сама потянулась к вазе, с ненавистью во взгляде и каждом движении сбив ту с полки. Она предательски громко разбилась — осколки разлетелись в разные стороны комнаты, оставив перед глазами Драко лишь пепел и небольшую кучу особо крупных кусков. Как все, что осталось от великого Гарри Поттера. Пепел и разбитые осколки.       От всего рано или поздно останется лишь пепел.       Вопрос лишь в том, кого первым испепелят.       Блондин касается рукой особо крупного куска и тут же одергивает руку — боль пронзила запястье, вынуждая скривиться в лице. Он поворачивает ладонь лицевой стороной к себе и видит, как алые капли все сильнее проявляются на руке. Может, это и есть ответ — кровь и пепел. Все, что остается после любой войны.       Несколько крупных, темных капель капают прямо на пепел — и в этот момент что-то происходит. На руке чувствует слабое покалывание, такое, словно кто-то с не сильно больным нажимом проводит ногтями по его запястью. Неприятно, но не больно.       Голова слабо закружилась, так, словно его кто-то хорошо приложил по голове... И мысли... Мысли где-то не тут, темно... Темно. Непозволительно темно. Глаза закрываются с нечеловеческой тяжестью... Встать... Надо встать...       Последнее, что он видел перед тем, как погрузиться во тьму — алую каплю крови, медленно стекающую по осколку фарфора.

***

      Яркий свет слишком сильно слепит. Покалывание с запястья никуда не пропало, наоборот — стало сильнее, но все еще не доставляло ничего, кроме дискомфорта. Малфой открывает глаза и смотрит на свою руку, с ужасом отмечая, что на месте покалывания начинает вырисовываться неизвестный ранее рисунок, отдаленно напоминающий руну, но совершенно не похожую на те, что они изучали в школе. Что это? Что вообще произошло?       Глаза медленно фокусируются, пока парень поднимается с пола. Ощущения из тела пропали, так, словно не было этого давящего желания заснуть, не было закрывающей силы глаза... Ничего. Все в порядке, кроме руки. Кажется, видение? Воздух пахнет пергаментом и чернилами, а не пеплом. Он чувствует текстуру ковра под ботинками, тепло свечей.       Кабинет. Но не его.       Стены... Знакомые. Он видел их не так часто, но мог с легкостью узнать — Министерство Магии, кабинет кого-то, стоящего выше обычного сотрудника по должности — о чем свидетельствовали гобелены на стенах и табличка... Потом. Нужно оглядеться, дабы понять, что происходит вокруг него. Оглядеться, предсказуемо, ему не позволяют — потому что как только Драко фокусирует взгляд сильнее, тот натыкается на лохматую макушку впереди.       Нет.       Он хочет закричать, схватить его за плечи, потребовать объяснений — но не может. Не имеет на это права, потому что они не друзья и никогда ими не были. Потому что последние слова между ними были: «Я тебя ненавижу», как и во всех остальных случаях. Перед ним человек, кого можно было отныне встретить только в кошмарах или в форме призрака, если тот все-таки объявиться — но не так, как он видел его перед собой сейчас. Настоящий. Живой. Запах ударил в нос первым — резкий аромат чернил и что-то еще... Мята? Нет, что-то лекарственное. Драко почему-то вспоминает, что Поттер ненавидел мятные леденцы.       Человек перед ним — потому что это не мог быть тот, на чей образ он был похож — выглядел слишком нервозно. Двумя руками он рылся в каких-то... Что это, Мерлин? Папка?       Блондин замирает, потому что происходящее выглядит слишком неправильно. Он не должен видеть это. Не должен стоять здесь, подглядывая, как вор. Но он не может оторвать глаз, за что обязательно осудит самого себя потом.       Малфой на ватных ногах подходит ближе, которые перестал чувствовать в тот момент, когда перед глазами создался знакомый образ. Он боится заглядывать за его плечо, боится поднимать глаза на зеркало, что находится на противоположной стороне — но интерес берет верх. Драко бросает взгляд на отражение, которое предательски сильно размыто в этом чертовом видении. Хорошо, значит, не судьба. Может, оно и к лучшему.       Подходит непозволительно близко, словно боится, что Поттер повернется и... Что? Ударит его, покроет оскорблениями всю его родословную? Единственное, что он понял по мере приближения к Гарри — тот его не видит. И на этом спасибо, судьба. Неловкость скручивает желудок, вынуждая мысленно усмехнуться с комичности происходящего.       Драко позволяет себе сделать последний шаг, оказываясь за спиной Гарри. Если бы происходящее было реальным, Поттер наверняка бы почувствовал его дыхание на своей шее, почувствовал присутствие и то, с какой скоростью билось сердце Малфоя в этот момент. Драко подошел ближе, чем когда-либо осмеливался при жизни Поттера. Ближе, чем позволяли годы вражды, насмешек, ненависти. Теперь между ними не было ничего — ни оскорблений, ни кулаков, ни магии. Только тишина и странное, неловкое любопытство.       Гарри Поттер стоит над папкой, перелистывая страницу за страницей. Слишком нервозно и отчаянно — словно ищет что-то, что навсегда изменит его жизнь. Малфой редко видел его таким, потому что свои неадекватные слабости гриффиндорец обычно переживал со своими друзьями или, в худшем случае, с рыжеволосой убогой девушкой, которую Драко терпеть не мог от слова совсем. Она его раздражала просто по факту своего существования, в прочем, как и другие Уизли. Наверное.       Темноволосый вздыхает, потирая переносицу, когда рука останавливается на какой-то конкретной странице. Кажется, он нашел то, что так бешено искал. На секунду Драко боится, что тот его увидел — но страх рассеивается в тот же момент, когда юноша запускает руки в свои волосы, задевая — точнее, проходя сквозь — Малфоя. Взгляд падает на документ, внимательно разглядывая первые строчки, что бросаются в глаза. Он немного наклоняется, но вдруг замечает, что именно эти строки горят в видении слишком отчетливо и ярко по сравнению со всем остальным в этом месте. Обстановка была расплывчатой, ничего конкретного и точного, но этот документ... Словно не отсюда.       Официальный бланк Министерства Магии со всеми необходимыми печатями, а сверху блестела громкая фраза "совершенно секретно".

"Полное ФИО волшебника: Гарри Джеймс Поттер.

Принадлежность: полукровка по линии матери.

Дата рождения: 31 июля 1980 г.

Диагноз: Нестабильная гибридная магия (риск №1), присвоена Белая Метка.

Основания для решения: результаты сканирования магического ядра (проведено Кьярой Лобоска), показания троих свидетелей.

Рекомендация: Изоляция, Запрет на использование волшебной палочки до стабилизации магического фона."

      Снизу виднелась та же самая подпись, что красовалась на документе, найденном Асторией на похоронах Поттера. Драко почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Не злорадство — нет, что-то другое. Что-то горькое. Малфой попятился, сделав несколько небольших шагов назад. Он не должен был это знать. Мысли не хотят сосредотачиваться, словно постоянно уводя его от только что полученной информации — будто если он сделает вид, что не видел, то это воспоминание навсегда сотрется из его сознания.       Нестабильная гибридная магия? Что за чушь? Сажать человека на изоляцию и запрещать пользоваться волшебной палочкой потому, что он... Гибрид чистокровки и магглорожденной? Это звучит как полнейший бред, словно написанный первокурсником! Такого быть не может, и понимал это даже Драко, изначально настроенный посредственно ко всем магглорожденным!       Непонимание. Злость. Отвращение.       Глаза бегают, натыкаясь на небольшую табличку с именем человека, которому принадлежит этот кабинет, но... Она размыта, в отличии от документа, в который неотрывно смотрит Поттер. У Драко не получается разглядеть не имени, ни фамилии человека, в чьем кабинете находился подобный... Бред.       В один момент Гарри резко развернулся, оглядывая дверь кабинета. Его глаза все такие же зеленые, какими Малфой их запомнил — живые, наполненные эмоциями, светящиеся. Лицо исказил страх — настоящий, животный, который нельзя подделать даже при огромном желании. Сердце Драко замирает, предварительно сделав несколько чертовски быстрых кульбитов, вынуждая задержать дыхание. Брюнет всматривается в пустоту прямо перед ним, его рука инстинктивно тянется к палочке, словно тот готов начать обороняться в любую секунду.       — Кто здесь? — его голос хриплый, словно он давно не пил воды. Блондин не дышит. Он видит тени под глазами Поттера, неровную щетину на челюсти, капли пота на висках... Видит, как быстро бегает его взгляд и, готов поклясться, сейчас каждая мышца его тела напряжена не хуже, чем при схватке с драконом на четвертом курсе.       "Он живой. Настоящий. И он... напуган."       Его пальцы сжимают документ так сильно, что бумага рвется по сгибам. "Только не сейчас... Не сейчас..." — шепчет он, и в этом шепоте — не страх, а ярость. Ярость загнанного зверя, который только что понял, что попал в ловушку. Драко потянулся — рука дрогнула, почти коснувшись плеча Гарри, будто пытаясь...       Боль.       Резкая, рвущая, как будто его выдергивают за ребра назад.       Темнота. Комната вокруг рушится.       Хлопок.       Драко вздрогнул, когда колени больно ударились о пол. Осколки вазы впились в кожу, но он не чувствовал боли — только ледяное покалывание в кончиках пальцев, будто после удара током. Перед глазами, говоря откровенно, плыло. Пепел на полу... Кровь на ладони... Шепот Гарри в ушах звучал как эхо, не отпуская до сих пор. Малфой зажмурился, пытаясь стереть картинку из головы.       Первое, что он заметил — на левом запястье, чуть выше метки, красовалась непонятная и неизвестная ему ранее руна. Прямо как в видении, повторяя незамысловатый узор, состоящий из двух небольших черточек. Пальцы второй руки аккуратно коснулись запястья, надеясь, что рисунок исчезнет — но он лишь стал чернее, въевшись в кожу с очередной волной покалывания. Черт возьми, по какой причине она здесь появилась? Может, в трансе он проговорил какое-то заклинание и ошибся?       Бред.       Это должен быть бред.       Галлюцинация. Побочный эффект стресса, недосыпа, черт знает чего еще, но не правдой. Какая гибридная магия? Какая изоляция и лишение волшебной палочки? Мерлин, да никто в это не поверит! Что, черт возьми, это вообще значит? Белая метка — противоположность... Гарри Поттер, победитель Тёмного Лорда, боялся какого-то министерского пергамента? Почему фраза "нестабильная магия" в этом отчете звучала так, словно приговор?       Новый отдел Министерства, связанный с магическими аномалиями, куда его звали работать, который резко озаботился вспышками магии у волшебников, покончивший с собой слишком вовремя Гарри Поттер... Картинка в голове начала складываться с огромной скоростью против его воли. Нет, он не хочет об этом думать.       Это полнейший бред и несусветная чушь!       Конверт, до этого спокойно лежащий на столе, разрывается с нескрываемой нервозностью в руках.

"Уважаемый Драко Люциус Малфой,

мы рады сообщить Вам, что Комиссия по Магической Безопасности единогласно одобрила Вашу кандидатуру на должность Специалиста Магической Безопасности (I класса) в Отделе Контроля Магических Аномалий. Ваши основные обязанности будет входить..."

      Дальше читать не было смысла. Контроль магических аномалий... Неоднородной крови, например? Вот что у нас считается за магическую аномалию?       Документ не представлял собой возможности отказа — но Драко нужно было убедиться в том, что он имеет хоть какой-то контроль над ситуацией. Взяв палочку в руки он тут же поставил свою подпись в самом низу документа, забавно отметив, как капля крови случайно упала рядом с ней. Судьба, кажется, кричала ему о том, что дороги обратно уже не будет.

***

      Голова шла кругом. События навалились на плечи слишком быстро, не давая времени опомниться или, по меньшей части, подготовиться. С судного дня — как мысленно прозвал его Драко у себя в голове — прошло ровно три дня. Не слишком драматично — скорее, с горькой иронией. Потому что это действительно было похоже на суд. На приговор. На точку невозврата, после которой оставалось только идти вперед, даже если впереди — пропасть.       Три дня, включающих в себя полное отсутствие сна, пропавший аппетит и ощущение, словно он переходит поставленные в собственной голове рамки. То, что он начал лезть туда, куда лезть изначально было нельзя — нет никаких сомнений. Логика кричала об этом. Инстинкт самосохранения — тоже. Даже если за смертью — и смертью ли вообще — Поттера кто-то стоит, Драко нужно подчиниться и промолчать, не заглядывая за чужую спину и не рассматривая того, в чьей руке блестел нож.       Вот что ему дали. Новую жизнь. Пусть и вынужденную, пусть и с петлей на шее, пусть и с условием — не смотреть по сторонам. Он сжал кулаки, чувствуя, как руна на запястье пульсирует в такт сердцу. Когда тебе протягивают голубку в руках, лучше не пытать судьбу и не пытаться выпросить ласточку, надеясь, что твой интерес и любопытство останутся незамеченными. Мать очень любила эту фразу, и ни разу в жизни ее сын в ней не сомневался.       Про метку на запястье он никому не рассказал, включая друзей и Асторию. Высокие рубашки с длинными рукавами всегда были неотъемлемой частью гардероба, поэтому удалось избежать огромного количества вопросов. Правда, Панси вчера все-таки заметила, что Драко пару раз как-то слишком нервно одергивал рукава и решила уточнить, не заболел ли тот чем-то. Но, спасибо и на этом, услышав отрицательный ответ девушка лишь пожала плечами и закатила глаза, не продолжая свой допрос. Конечно, заметила. Она всегда видела и замечала слишком много, что рано или поздно, как думал Драко, станет причиной либо ее погибели, либо безусловного и огромного успеха. Третьего варианта не дано.       «Не заболел ли?». Он усмехнулся про себя, вспоминая слова подруги.       Если бы.       Болезнь можно вылечить. А вот это... Это было похоже на проклятье. Или предупреждение.       Просто прими это. Закрой глаза. Играй свою роль.       Но руна на запястье пульсировала, будто живое существо, напоминая — некоторые двери, однажды открыв, уже невозможно закрыть.       Камин догорал, оставляя лишь багровые угли, которые трещали, будто шептали последние предостережения. Тени на стенах извивались, как тёмные змеи, обвивая портреты предков Малфоев — их застывшие лица казались сейчас особенно неодобрительными. Астория сидела в кресле, её пальцы сжимали книгу так крепко, что костяшки побелели. Она не читала. Просто держала её перед собой, как щит. Рука сама потянулась к запястью, где под манжетой рубашки скрывалась та самая метка. Она горела, как свежий ожог, напоминая о своем существовании.       — Я не понимаю, что тебя не устраивает. — Голос Драко холодный, отрешенный. Сейчас совершенно не то состояние, когда хочется устраивать разборки и выяснять отношения на пустом месте. Почему женщины так любят обижаться на мелочи? Он стоял у окна, спиной к ней, наблюдая, как последние капли дождя стекают по стеклу. Его отражение в нём было размытым — будто не он, а лишь бледная тень человека, которым он когда-то был.       — Драко, ты купил мне букет цветов. — Она закрывает книгу. Медленно. Чересчур медленно. Юноша почувствовал, как в висках застучало.       — И?       — Мертвых цветов. — Астория подняла глаза. В них не было обиды — лишь усталость и что-то ещё... Что-то, от чего его собственное дыхание стало чуть прерывистее. Она нарочно выдержала паузу, давая Драко возможность додумать за нее и придти к логическому выводу. Когда ответа не последовало, лишь раздраженно брошенный взгляд, шатенка все-таки продолжила самостоятельно, тяжело вздохнув. — Владелице одного из самых больших цветочных садов.       — Прекрати говорить загадками и скажи прямо, что тебя не устраивает, Астория. — Малфой развернулся к ней в пол оборота, после чего поднял одну бровь и окончательно выпрямился.       — Меня не устраивает, что ты так долго соображаешь... — Она подняла руку, пресекая его начинающуюся едкую реплику. — Нет, не перебивай меня. Я не в том смысле, что ты глупый, просто... Когда ты спал в последний раз больше, чем три часа?       Тишина. Только треск углей и шёпот дождя за окном. Он хотел ответить. Хотел сказать "Это не твоё дело", "Я прекрасно себя чувствую" — но вдруг поймал себя на мысли, что не помнит. Не помнит, когда спал. Не помнит, что ел.       Тяжелый вздох. Стены словно начинают давить на голову, вызывая приступ подступающей мигрени и физически ощутимого раздражения.       — Драко, — её голос стал мягче, но в нём появилась сталь, которую он слишком редко слышал до этого. — что происходит? Скажи, это из-за...       — Со мной все в порядке, Астория. Мне не нужна твоя забота. — вопреки его словам девушка подошла ближе, сокращая между ними расстояние. Она осторожно коснулась его плеча, словно боясь, что фарфоровая кукла перед ней разобьется от одного прикосновения.       — Ты же знаешь, что можешь мне доверять, дорогой? — Шатенка нежно провела кончиками пальцев по его запястью и выше, дойдя до плеча, вызывая непонимающий взгляд у Драко. А затем, когда тот все-таки посмотрел на ее лицо, спокойно улыбнулась и привстала на носочки, потянувшись к нему. Между их лицами оставались считанные сантиметры и...       Гостиную Малфоев прорезал резкий звук — три последовательных хлопка совиных крыльев в оконное стекло. Астория вздрогнула, тут же резко отпрянув от будущего жениха, а блондин облегченно выдохнул. За окном, в предрассветных сумерках, сидела массивная и упитанная совушка семьи Гринграсс, безжалостно долбя клювом в стекло. Стоило ей увидеть хозяйку — она взбодрилась и принялась долбиться в несколько раз сильнее, чем до этого.       — Юна, прекрати стучать! Я сейчас открою, — Драко молча наблюдал за тем, как девушка быстрыми шагами подходит к окну, впуская свою сову. Стоило ей приоткрыть створку, как в комнату влетело нечто круглое, пушистое и отчаянно хлопающее крыльями — будто мохнатый шар с перепуганными глазами-блюдцами.       Юна для Малфоя была загадкой. Пухленькая и несуразная сова едва походила для того, чтобы работать почтовой совой. Она не летела — она плюхалась в воздухе, как перекати-поле, подхваченное ветром. Её перья, цвета кофе с молоком, вечно торчали в разные стороны, будто она только что пережила ураган. А её лапы — нелепо большие для такого тельца — цеплялись за всё подряд с отчаянной решимостью не упасть. Из ее достоинств следовало отметить, что не смотря на физическую подготовку, Юна приносила письма без задержек и исполняла каждое поручение Астории просто идеально, почти не допуская ошибок. Но все-таки знатные семьи держали статных, благородных сов — с гладкими перьями, гордой осанкой и пронзительным взглядом. А это... Упаси Мерлин.       — Ты же сова, — сквозь зубы процедил Драко. — Как ты умудряешься быть хуже, чем почтовый голубь? — Юна моргнула, чихнула и уверенно поползла к вазе с печеньем, недовольно зыркнув на Малфоя, после чего перевела полный любви и обожания взгляд на свою хозяйку. — Почему ты не заведешь новую сову? Эта портит любое представление о влиятельной и благородной носительнице чистой магической крови. — Стащив печенье из вазочки, Юна резко развернулась, словно расправляя плечи, тем самым задев кружку Драко с кофе.       Гринграсс в это время, на удивление парня, на них даже не взглянула. Сосредоточенно, почти болезненно, она водила пальцем по строчкам первого письма, губы плотно сжаты. Второй конверт она намеренно положила за вазу с печеньем, слегка подтолкнув ее, чтобы скрыть от его глаз. Что-то скрывает?       Первый конверт выглядел узнаваемо — герб семьи Гринграсс, идеально белоснежная бумага и темно-зеленый воск, превращенный в печать. Второй — простой пергамент, подписанный неузнаваемым почерком. Заметив, с каким напряжением Астория проходится по строчкам, Драко осторожно подошел ближе, после чего наклонил голову вбок.       — Что-то важное? — Гринграсс вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Несколько секунд девушка молчит, но все же начинает читать текст письма вслух, пропуская некоторые строчки.       — Дорогая Астория, нам поступила информация... В соответствии с новыми требованиями Министерства, все совершеннолетние волшебники будут обязаны пройти медицинское обследование для подтверждения стабильности собственной магии... — начала она, голос ровный, но в нем дрожала едва уловимая нотка напряжения. На несколько секунд Гринграсс замолкает, словно не веря в прочитанное. Драко хмурится, начиная подозревать, что услышит следующим. — ... в связи с участившимися случаями нестабильности магического потенциала у лиц смешанного происхождения... — Астория пропустила строчку, глаза ее бегло скользили по тексту — ...Ты должна явиться первой – как пример для других, потому что бояться тебе нечего... Нет, это неинтересно... Внизу стоит подпись матери и штамп ОКМА. Отдел Контроля Магической Безопасности? Тебя ведь туда позвали работать, Драко?       Земля ушла из под ног. Драко почувствовал, как холод пополз по спине.       То же самое, что он видел в видении, которое уже не получится назвать бредом.       То же самое, что было в документе на Гарри, отчего тот так шугался.       Астория поднимает на него глаза, молча о чем-то спрашивая. На лице блондина ни одной эмоции — словно он был готов к такому повороту событий, пусть и не верил в него на все сто процентов. Они не говорят друг-другу ни слова, но кажется, будто оба поняли, что хотели сказать глаза за них самих. Это не уведомление, это — начало того, что изменит судьбу не только их самих, но и всей Магической Британии. Что-то грядет... Это те самые перемены, про которые говорил ему Крэбб при вербовке?       В этот момент рядом появляется домашний эльф, держа в руке почту, предназначенную хозяину поместья. Драко разворачивает его — и леденеет, замечая пергамент и штамп в правом нижнем углу. Он разрывает конверт, глаза пробегают по строчкам — и всё внутри него обрывается, когда приходит осознание...

«В ответ на ваш запрос, направленный через господина Блейза Забини, сообщаем, что целительница Кьяра Лобоска, подтвердившая диагноз нестабильной гибридной магии у пациента Г.П. и проводившая диагностику его магического ядра, погибла вчера вечером в результате несчастного случая. Падение с лестницы в Мунго, травмы стали несовместимы с жизнью. Расследование закрыто. Ваш запрос в Св. Мунго более не может быть удовлетворен. С уважением, Гелберт Сплин.»

      Несчастный случай. Расследование закрыто. Что бы ни случилось, Драко готов был поклясться, что произошедшее — не меньше, чем базовая программа уборки свидетелей. Тех, кто сделал достаточно, но не имеет права жить с этой тайной на собственных плечах.       Драко смотрел на Асторию, и вдруг в голове все сложилось. В ее взгляде читалось то же самое понимание.       Это не совпадение.       Это — начало охоты.       И они оба знали — остановить это уже нельзя.       Но теперь Малфой знал, где можно найти правду, пусть и скрытую семью печатями... А если придется ради этого получить еще одну метку на втором запястье — значит, такова его судьба.

***

А он стоял. Весь такой белоснежный, трепкий И смотрел не на меня, не в меня А сквозь. И я ощущал спазмы в грудной клетке, Там, где однажды из-за него сломалось, И видно Не так срослось.