Когда горят лилии

***

      Драко не планировал появляться даже на прощальном ужине 31 октября, считая это мало того, что бесполезной тратой времени, так еще и чем-то раздражающим. Не важно, как он будет выглядеть в глазах общественности, не важен дальнейший статус его семьи и то, что всеми известные Малфои, приходившие даже на поминки незнакомых людей, не появились при похоронах великого — Драко мысленно хмыкает, пытаясь не спорить хотя бы сейчас с тем, что Поттер был сильным и известным волшебником — и известного волшебника всея Магической Британии. Ему было все равно, что о нем скажут в дальнейшем или напишут в газетах. Он уже предвидел новые заголовки, кричащие о его бестактности или возможном причастии к... Тому, что произошло.       Он не сомневался в том, что большинство общественных деятелей обвинят — или хотя бы будут постоянно намекать на это — его в смерти Поттера или причастности к ней. Наверняка многие будут шептаться, сплетничать, а то и вовсе — кричать ему в спину проклятья и слова о том, что именно он погубил всеми любимого страдальца Гарри Поттера. Может, Драко и сам этого хотел — быть замешанным в его смерти: наблюдать последние секунды жизни, ловить чужое, едва слышимое дыхание. Но Гарри снова не следовал его не озвученному плану. Как и всегда.       Сегодня был через чур трудный день — нужно было встретиться с несколькими партнерами отца для урегулирования вопросов бизнеса, потому что его дальнейшая судьба напрямую зависит от того, чем дальше он будет заниматься по жизни. Останется руководить делами отца, или подаст документы на работу куда-то еще? На улице дождь, больше похожий на град, на душе — полное молчание и затишье. Словно кто-то выключил в нем все, что до этого имело потенциал к горению: и звучало это символично. Даже через чур.       Драко не планировал и не собирался идти на эти похороны даже под дулом пистолета. Ровно до того момента, пока не увидел на своем столе сову, держащую черный конверт с красной печатью на обложке.       Это было приглашение.       Несколько минут он стоял прямо перед своим столом, не находя в себе сил подойти ближе и коснуться совы рукой. Происходящее выглядело чьей-то жуткой шуткой — от этого становилось еще неприятнее.       Малфой готов был поклясться, что видел эту сову раньше — и принадлежала она кому-то, кого он так долго ненавидел и пытался презирать, дабы вывести из себя главную цель. Ирония всей ситуации начала подходить к горлу, заставляя блондина нервно хмыкнуть и наконец сделать решающие три шага к столу. Но сначала медленно, намеренно растягивая каждое действие, парень снял пальто и разулся, аккуратно поставив обувь на полку, а пальто с помощью магии убрав в шкаф. Не хотелось думать, для чего эта излишняя показушность: попытка восстановить резко сбившееся дыхание, чтобы не выглядеть слабым, или же попытка показаться как можно более безразличным ко всей этой ситуации.       Рука тянется к конверту, пока вторая находит на столе небольшой фамильный нож, отрезая нить от лапки совы. Драко поднимает взгляд, встречаясь с глазами напротив — пронзительными, умными. Словно эта сова понимала, что он чувствует намного больше, чем сам готов себе в этом признаться: будто видела насквозь, проходясь по его фигуре оценивающе и скептически. Что ж, неудивительно, что сова данной личности относилась к нему предвзято.       "Драко Малфою" — гласила надпись на обложке, в которую юноша вчитывался не менее трех раз прежде, чем наконец открыть конверт с помощью ножа, осторожно развернув бумагу. Внутри — сложенный пополам лист. И, пожалуй, честно будет отметить то, что тот был слегка помят в середине и левом нижнем углу — словно его думали скомкать перед отправкой, да и при написании несколько раз слишком сильно вжимались пальцами в бумагу, оставляя заметные отметины. Смешно.

"Драко,

Завтра в полдень мы хороним Гарри."

      Первые строчки дались не без труда, потому что голова отказывалась воспринимать то, что вся эта компания умела называть его как-то иначе, нежели по фамилии. Вторая строчка выводила на смех, заставляя едкие мысли скакать в голове без его разрешения: "Ого, действительно? Это так неожиданно, я же не читаю прессу и не в курсе, что завтра 31 октября!". Иронично, но он узнал ее почерк, хотя не наблюдал его на постоянной основе во время учебы.

      "Тебя нет в списке официальных приглашенных. Я приглашаю тебя не от его имени — он не просил об этом. И не от своего — потому что мы не друзья. Но я буду жалеть, если не сделаю этого. "

      Драко неосознанно сжимает пергамент в руке под оценивающий взгляд совы: она не улетает, потому что ждет от него ответа. Фраза "буду жалеть" выбивает почву из под ног на несколько секунд — с чего бы это ей жалеть о том, что на похороны ее лучшего друга не явится тот, кто последние семь лет отчаянно пытался свести его в могилу? Ощущение бумаги, касающейся кончиками пальцев, резко отбивает все мысли о нереальности происходящего, на которые он до этого сбрасывал все, что сейчас творится.

      "Я не собираюсь искать тебя в толпе или обмениваться любезностями. Приходи или не приходи, это только твой выбор. Можешь стоять среди остальных, а можешь остаться в тени — недалеко от ручья есть место, из которого тебя не заметят, если будешь об этом беспокоиться. Никто, кроме меня, не знает о том, что ты приглашен. Приходить можно в любом цвете и одежде — хоть в черном, хоть в розовом. Клянусь Мерлином, мне все равно."

      Малфой почти чувствует, как на последнем предложении у Гермионы закатились глаза, потому что от фразы было невозможно не почувствовать пренебрежение. Она знала, что тот не захочет появляться около них и, вероятнее всего, предпочтет наблюдение из тени — и это немного пугало. Осознание, что неприятный ему человек заботиться не только о чувствах своего друга, но и пытается сохранить комфорт человека, который был неприятен ее лучшему другу при жизни... Удивительно, сколько же чести в проклятых гриффиндорцах.

      "Ты был частью его жизни, даже если никто, включая меня, не может или не хочет это признавать."

      Дыхание сбивается, пока юноша взгляд в сторону, стараясь сфокусироваться на чем-то более нейтральном. Он так сильно перенервничал на деловых встречах?       Слово "жизни" выглядит немного расплывчатым, и тогда до Драко доходит, что Гермиона плакала над письмом. Плакала, но не переписала — совершенно не заботилась о том, что о ней подумает Малфой, когда увидит такое очевидное проявление слабости. А что он думал по этому поводу? Высмеет ли он ее при первой же возможности, скажет, что она через чур сентиментальная и глупая?       Моментальное "да" появилось в голове быстро, но он не был уверен, что это... К черту, гребанные гриффиндорцы неоспоримо умеют заражать своей любовью к прямолинейности!       Частью его жизни... Она имеет ввиду их постоянную вражду, стычки и огромное количество оскорблений в их адрес? О, тогда по мнению Грейнджер Драко был связан почти с каждым вторым студентом Хогвартса — и что, это теперь повод звать его на каждые похороны? Ей стоит научиться подбирать слова правильнее и рациональнее. Без глупых эмоций и загадочных формулировок, потому что то, что он сейчас читает — больше похоже на бред.       Не смотря на желание язвить и хотя бы мысленно придумывать грубые и жесткие ответы на каждую чужую реплику, отвлечься у Драко не получается, потому что мысли вновь возвращаются к тексту, который он держит в руках. Задерживает дыхание и делает несколько глубоких вдохов и выдохов, слишком часто моргая. Сглатывает, сделав последний выдох через чур резким.

      "Не приходи из вежливости или публичного уважения — это бесполезно и, поверь, никому не нужно. Приди для того, чтобы в последний раз постоять от него в трех шагах, словно на очередной вашей детской дуэли. Чтобы убедиться, что это не розыгрыш. Чтобы потом не пожалеть, что ты этого не сделал. Возьми с собой кого-нибудь, кто сможет тебя как следует развлечь."

      Чтобы не пожалеть, что ты этого не сделал.       Вдох.       Выдох.       И еще раз.       С чего бы ему, справедливости говоря, жалеть о том, что он пропустит похороны человека, некогда ставшего для него самого хуманизацией ненависти и личным проклятием во плоти? Жалеть, что больше никогда его не увидит? Это даже звучит абсурдно. Грейнджер говорит так, словно знает лучше него самого о том, что и в каких объемах он чувствует.       Взгляд вновь устремляется на снитч, покорно стоящий вдали от остальных "трофеев". Драко кажется, что тот на секунду дрогнул, проявив небольшую вспышку света. Он, кажется, начал сходить с ума от переутомления. Что ему подлили на деловой встрече? Может, какой-то яд или зелье, заставляющее человека чувствовать себя... Так?       Для чего она зовет его на похороны? Чтобы публично унизить? Заставить стоять в стороне, как чужого, наблюдая за их рыданиями и комплиментами уже погибшему человеку, который их никогда не услышит?       Или для того, чтобы он понял то, что никогда не смогут понять другие?       Осознание заставляет ощутить холодок, прошедший по спине. Драко лучше других умел отличать наигранные улыбки и фальш, сквозивший по чужим лицам и в их разговорах.       Грейнджер не просто звала его заколотить последние гвозди в пустой — ведь тело со слов Министерства Магии растворилось без видимых следов из-за яда — гроб, но и лично сделать выводы, потому что... Она догадывалась, что Малфой тоже подумает о том, что национальный герой не мог так просто покончить с собой.       Твою мать.       Малфой наклоняется к столу, ставя одну руку вбок, а второй облокотившись на возможный предмет опоры.

      "Г.Г.

Ps: если решишь принести цветы, то он ненавидел гвоздики. "

      — Сентиментальная дура, — не сдерживается юноша, чувствуя, как ноги все-таки предательски подкосились. Это не проявление слабости — скорее реакция организма на слишком шокирующее событие. Он, возможно, подозревал получение базового конверта с приглашением на "похоронный ужин", но того, что будет содержаться в этом письме кроме сухих банальностей — не ожидал. Совершенно не ожидал. — Какого черта я должен все это переносить через себя?       Он быстро находит бумагу и пустой конверт на столе, взяв в правую руку перо.       — Я не пойду, — громко и четко афиширует он, понимая, что нужно отправить хоть что-то в ответ Грейнджер: забрав зубами у нее последнюю надежду. Слова в гробовой тишине звучат так, словно он выносит приговор. Рука слегка трясется и Малфой хмурится, не понимая, почему тело так реагирует — теперь он почти уверен, что ему что-то подмешали.       Это не его горе. Он ненавидел Поттера ровно столько, сколько осознанно себя помнит — и желал ему смерти. Неоднократно причем. Он был чертовски рад, что очередная проблема решилась сама собой, по причине чего ему не придется даже марать руки и портить репутацию, которую и так с трудом начал восстанавливать. Сова щелкает клювом, словно напоминая хозяину поместья о том, что время идет и его ответа ждут.       Рука сжимает перо сильнее, но Драко не может написать ничего — она так и застывает в воздухе, пока крупная капля не падает прямо на середину идеально белоснежного пергамента, отдаленно напоминая кровавую кляксу. Он стискивает зубы до боли в челюсти — гнев начинает ощущаться почти физически, поднимаясь безоговорочной волной. Он злится не на Поттера и даже не на Грейнджер, которая и задумала все это глупейшее показушничество — в первую очередь он злится на себя самого. За ту слабость, которой подвержено его тело прямо сейчас; за то, что не может написать твердое "нет" и покончить со всем этим разом и навсегда.       Гарри Поттер мертв, и кто, как не Драко Малфой должен радоваться именно такому исходу событий? Он обязан радоваться — этого от него будут ожидать все, включая резко проявившую непонятную заинтересованность Гермиона. Должен.       Вместо ожидаемой радости — пустота, разъедающая тело сильнее, чем желчь: отдаленно напоминающая холодное лезвие, которое держат у его горла. Он прекрасно понимает, что его ненависть не единственное, что им движет сейчас — интерес к настоящей причине смерти Поттера становится все более ощутимым. Какие интриги плелись около него, пока тот был жив? Знал ли о них Гарри, предпочитал ли молчать? Представляет ли под собой опасность то, на что ему намекает Гермиона? Кто во всем этом замешан и кому умудрился насолить всемирный любимчик?       Его не устраивает такой исход событий. Не устраивает, что смерть Поттера наступила от чужих, а не от его собственных рук. Он должен был сделать это самостоятельно.       — Это не похороны, а место преступления, — почти на выдохе проговаривает Малфой, прикрыв глаза. Сова все еще терпеливо ждет, видимо, предупрежденная хозяйкой о том, что могут возникнуть задержки. Гермиона и об этом позаботилась? — И она догадывается об этом. Замечательно, я бы сказал, просто превосходно. — с излишним сарказмом проговаривает парень. Яд сочится через его слова, осознавая, что он неосознанно и без всякого на то желания был втянут в чью-то игру.       Страшно было лишь с того факта, что, кажется, игра началась задолго до самоубийства Поттера — в ночь, когда тот явился к нему на порог со своими идиотскими разговорами и геройскими речами.             Еще лучше.       Ничего не отвечает, нервно комкая испорченную бумагу и тут же сжигая ее в камине. Смотрит на сову с отвращением, после чего прогоняет ее рукой, оставляя без всякого ответа — Грейнджер не заслуживала ни его внимания, ни какого-либо обозначения позиции Драко обо всем... Этом. Пусть решение останется загадкой для всех, кто знал о том, что она вообще позволила себе отправить ему письмо с таким содержанием. Да, он не верил в то, что она действительно никому не рассказала.       Сова недовольно ухает, после чего взмахивает крыльями и, на прощание клюнув Драко за предплечье, улетает прочь через открытое окно. Раздраженно стонет, прикрыв глаза и опустившись на рабочее кресло. Ему срочно нужно написать Астории, потому что состояние начало выходить за рамки дозволенного — он продолжал скидывать все на неудачную встречу с партнерами и возможность, что ему что-то подлили в напиток.       — Самоубийство, конечно. — уже явно спокойнее проговаривает тот, бросая взгляды на все еще открытое письмо перед ним. Осознавая, что он совершенно не хочет хранить его у себя, рука тут же отбрасывает его вслед за испорченной бумагой в камин. Пошло оно все к чертям, которых, к слову, в его жизнь добродушно каждый раз приводил Поттер. Даже, Мерлин, после своей "смерти"! — Ты, который пережил три Авады, ни разу не сдавался Темному Лорду — вместо громкой смерти выбрал выпить яд и умереть в собственном доме даже без своего несчастного окружения?       Он поверит в смерть Гарри ровно тогда, когда сам увидит чужую могилу и коснется земли, под которой тот лежит. Голыми, мать вашу, руками.       Перо вновь оказывается в руке, выводя на конверте до боли знакомый адрес — дом его будущей невесты.

***

      — Родители очень удивились, когда увидели письмо от тебя, Драко. Тем более так поздно. — шатенка осторожно сняла свое пальто, подав его в руки жениха. Она выгнула одну бровь, когда руки Малфоя осторожно прошлись не только по ткани верхней одежды, но и на несколько секунд задержались на её плечах — он делал так крайне редко и лишь в моменты, когда о чем-то глубоко думал. — Я тебя слушаю.       Она нравилась Драко тем, что никогда не давила с расспросами и готова была ждать правды столько, сколько потребуется. Девушка, имеющая не совсем стандартные взгляды на мир — в том числе и чистоту крови, что про себя слишком часто отмечал Малфой — являлась новинкой для чистокровных, так еще и выпустившихся со слизерина, волшебников. В руках — небольшая сумка, которую она снимает с плеча и ставит на маленький столик в гостиной, проходя вглубь комнаты.       Некоторое время они молчат, пока домашний эльф заботливо и с нескрываемым страхом выносит две чашки и чайник с ее любимым мятным чаем внутри, содержащим нотки лаванды. Драко не любил ее запах — считал, что люди его слишком переоценивают. Но он уважал Асторию и готов был потерпеть, зная, как сильно она любила этот чай. Тяжелый, но ровный и спокойный вздох.       — Ты нужна мне завтра. — Астория улыбается уголком губ, слегка нахмурив брови. Берет чашку в руки и задумчиво смотрит на жениха, как бы намекая на то, что он может продолжать свою мысль. — Завтра похороны Поттера. Меня... Пригласили, — с трудом выговаривает он, пытаясь понять, как можно охарактеризовать это нелепое "приглашение". Слушай, Малфой, тебя нет в списках и тебя на этом праздновании все будут ненавидеть, кидая в спину проклятья, но я, пользуясь своей душевной добротой и благородством, решила позвать тебя и позови-того-кто-сможет-тебя-развлечь на похороны твоего врага. Классно, правда? Мне тоже кажется, что это офигенная идея!       Гринграсс несколько раз неуверенно хлопает глазами: словно Драко сказал такую очевидную чушь, что ей приходится сдерживать смех. Шатенка подавляет смешок и ставит чашку с чаем на столик, усаживаясь в более удобную позу.       — Как интересно, Драко. А я думала, что ты будешь безумно рад его смерти. — ее брови поднимаются вверх в немом удивлении. — Не хочешь для начала спросить, свободна ли я завтрашним утром?       — Я рад, и ты себе представить не можешь, насколько. — он говорит это настолько спокойным тоном, что все дальнейшие расспросы на счет его личных чувств продолжаться не должны. — Не вижу надобности. Твои родители уже предупреждены, поэтому я получил официальное разрешение на то, чтобы ты сопровождала меня на завтрашнем мероприятии.       Астория качает головой и потупляет взгляд, сделав небольшой глоток чая. Хочет что-то сказать — это видно по ее глазам, но молчит. У Драко нет желания разбираться с ее эмоциями сейчас: захочет — скажет. Они не на допросе.       — Трогательно. А если я скажу "нет" наперекор отцу и откажусь от данной поездки? — лицо девушки вновь обретает спокойное выражение лица, но слова резкие, словно бросает вызов. Ее тон полностью противоречит голосу — такому нежному и певучему.       — Это не имеет значения. Все уже решено, и я не планирую обсуждать это решение. — тон ровный, приказной. Он привык разговаривать именно так — приказами, которые никто не сможет и не захочет оспорить.       — В этом мероприятии есть некая личная выгода для тебя? Или... — она кусает губу, делая задумчивый вид. Поднимает брови, наклонив голову вниз, пытаясь поймать взгляд серебряных глаз напротив. Выдержав паузу в несколько секунд и дождавшись, когда Драко наконец на нее посмотрит, та тише продолжает: — ...Интерес?       Астория — не тот человек, которому он собирался вскрывать свою душу ни сейчас, ни когда-либо еще. Да, она его будущая невеста, жена и мать, вероятно, нескольких наследников — но ничего из вышеперечисленного не дает обязанности вскрывать себя изнутри и прямо говорить с ней без сокрытия каких-то деталей. Он не собирался признаваться ей в том, что вторую ночь подряд размышляет о реальности так называемого самоубийства, а поездка на похороны — точно такое же непонятное событие для него самого, как и для нее.       — Не задавай лишних вопросов, они меня раздражают. — поднимает одну бровь, намекая, что разговор окончен и он действительно не собирается посвящать ее даже в часть своих мыслей. Ей должно этого хватит. Гринграсс деловито хмыкает, слегка поджав губы и отводя взгляд в сторону, словно сделав про себя какие-то выводы. Малфой же мысленно облегченно вздыхает.       — Хорошо, я пойду. — ее согласие не значит ровным счетом ничего, потому что все было решено заранее. Может, пытается таким образом взять больше контроля в свои руки? — Надену черное, но без вуали. Это не мое горе, чтобы относится к нему с большим трепетом. — Пожалуй, в этой девушке больше совести и чести, чем Драко мог испытывать за всю свою жизнь. Он благодарен, что прямо сейчас ему не нужно объяснять базовые мелочи и то, как стоит себя вести на завтрашнем мероприятии. — Но если что-то пойдет не так, дорогой, то разбираться с последствиями своего интереса будешь самостоятельно. Договорились?       — Да. Благодарю за согласие, — холодно, как отрезал. Конечно, она ищет выгоду для своей семьи и, как обычно, хотя бы какой-то гарант безопасности. Как по-слизерински.       Блондин встает, обходя небольшой столик и останавливается прямо напротив кресла Астории, взяв чужую ладонь в свои собственные. Его губы касаются тыльной стороны руки — осторожно, по-деловому, без ярко-выраженных чувств: своеобразное проявление благодарности, не более того. И это прекрасно чувствуется. Делает он так очень редко — в основном инициатором в их "отношениях" была как раз-таки шатенка. Взгляд Гринграсс падает на рабочий стол, на котором слишком контрастно лежит вчерашний выпуск Ежедневного Пророка. Того самого.       Она почти нежно улыбается, слегка наклонив голову вбок: жест оценила по достоинству.       — Не благодари. Я делаю это не только ради тебя, но и из собственного интереса. — она поднимается с кресла, бросая последний взгляд за его спину — прямо к рабочему столу. — Вижу, у тебя достаточно много работы. Не буду мешать и поднимусь в спальню. Дверь запирать не буду, приходи, когда закончишь.       Дверь в гостиной тихо закрывается, оставляя юношу наедине со своими мыслями. Сейчас думать не хочется совершенно — но стоит заранее решить все, что касается их завтрашней поездки сразу, дабы снизить риск возможности возникновения неприятных или непредвиденных ситуаций. Он не уверен, что придет сегодня к Астории в постель, но старается не думать об этом.

***

      О том, что Астория станет его спутницей на жизнь, Драко узнал еще на пятом курсе, когда девушка впервые приехала в Малфой-мэнор без причины: в тот вечер не было запланировано никаких мероприятий в поместье, поэтому слизеринец удивился нахождению ее родственников на их кухне. Чуть больше полутора лет Драко боялся даже смотреть на нее лишний раз в силу возраста, поэтому всячески избегал и сводил любое общение к минимуму. За последние полгода ситуация изменилась — их общение все больше походило на романтическое, такое, какого ожидают от них родственники: броские поцелуи в щеку, объятья при встрече, большое количество разговоров наедине. Все вело к настоящим отношениям, которыми, как заметил Малфой, Астория была искренне заинтересована.       К такому решению родителей он был готов — потому что почти во всех чистокровных семьях пассию наследнику обычно выбирают именно родители: смотрят на чистоту крови, достижения по учебе, личностные качества претендентки... Так, словно выбирают лучшую собаку на выставке. Как товар на витрине. Главное, что всех все устраивало.       Драко с детства предлагали большое количество разных девушек — да что уж там скрывать, за ним большую часть жизни они бегали прекрасно даже без его попыток "найти себе подходящую". Ему не нужно было трудиться, чтобы получить женское внимание: без лести по отношению к себе он смело может заявить, что всегда являлся завидным женихом.       Единственный наследник семьи Малфоев, которые находятся на расстоянии вытянутой руки от одного из самых сильных волшебников всей Магической Британии; красивый и воспитанный юноша, развитый и обученный совершенно не по годам, наученный манерам и способный красиво, по-настоящему прекрасно ухаживать за дамами; огромное количество школьных достижений, начиная с обучения — где он занимал почти лидирующее место, если бы не одна не без известная грязнокровка — и заканчивая заслугами в спорте... Что ж, Астории действительно можно было позавидовать, потому что почти каждая третья волшебница была бы рада стать законной супругой самого Драко Малфоя. Да и не только супругой, говоря откровенно — некоторые девушки отдали бы многое, чтобы получить место в его постели хотя бы на одну ночь.       Но соглашался ли с такой точкой зрения сам Драко?       Скорее нет, чем да.       Астория Гринграсс — невероятно красивая девушка, для которых обычно пишут стихи и картины: таким посвящают всю свою жизнь, открывают душу и отдаются без остатка, позволяя женским рукам хватать и сжимать сердце так, как ей того захочется. Не смотря на проклятье, которое пророчило ей слишком короткую жизнь — мужчины выстраивались в очередь, чтобы заполучить взгляд или успеть позвать провести время вместе на выходных. Её кожа — бледный мрамор, волосы — тёмный шёлк, глаза — как те озёра, что не замерзают даже зимой. Она умна, остроумна, и её смех не режет слух. Идеальная невеста. Идеальная жена, которая сможет родить не менее красивых детей, сохранив не только чистоту крови, но и эстетику чужой внешности.       Но когда она касается его... Не происходит ровным счетом ничего.       Её пальцы скользят по его запястью — и он чувствует лишь лёгкий холод. Её губы касаются его щеки — и это просто влага на коже, которую обычно хочется вытереть тыльной стороной руки. Он не замирает, ожидая продолжения после поцелуя — скорее подсчитывает, через сколько секунд будет прилично отстраниться. Она стоит слишком близко, её дыхание обжигает шею — а его сердце бьётся ровно, как часы. Ни всплеска, ни дрожи, ни этого… чего-то, о чём пишут в дурацких романах, о чем когда-то рассказывала мать и говорила, что рано или поздно это настигнет каждого.       Он должен проникнуться ей — должен увидеть в ней человека, с которым захочет связать жизнь. Не потому, что его мнение и выбор в этой ситуации могут изменить хоть что-нибудь — просто для себя. Просто чтобы понять, что он не сломан — но с каждым разом убеждался в этом лишь сильнее.       Видит Мерлин, он правда пытался.       Пытался, когда на втором курсе Крэбб и Гойл протащили в их спальню несколько журналов, содержащих полуобнаженные колдографии известных моделей. Он видел, как краснели их лица, как тупился взгляд и не понимал, что здесь такого. Не чувствовал ничего, что пытались объяснить ему парни запинающимся голосом — только пустоту и интерес к постановке картины: как красиво ложится на чужие тела свет, в какую позу поставили модель и как гармонично подобран наряд к ее цвету глаз.       Пытался, когда на третьем курсе одна девушка со слизерина — он даже не помнил ее имени, черт возьми — в наглую отправляла ему письма с не совсем пристойным содержанием, ожидая, что Драко заинтересуется то ли ее внешностью, то ли статусом ее отца. Но он каждый раз игнорировал эти письма, читая строчки с настолько пустым лицом, что Блейз шутил, мол, ему отправили приглашение на чьи-то похороны.       Пытался, когда Панси Паркинсон зажала его в пустом кабинете на пятом курсе, прижимаясь всем своим телом к его, навязчиво целуя и размазывая по лицу помаду. Позволял ей себя целовать, позволял развязывать галстук и запускать руки под рубашку — и каждый раз слышал в голове идентичные мысли: "Так вот, что сводит их с ума не первый год. И это все? Странно".       Пытался, когда на шестом курсе Блейз отвел его в непонятный бордель, где страшно было банально по сторонам озираться. Забини говорил, что готов даже оплатить ему эскортницу, если Драко выберет себе хоть кого-нибудь — но он не смог. Взгляд цеплялся за красивые женские тела, наслаждаясь эстетикой чужих линий, но все еще не вызывавших в нем ничего, кроме аристократичного интереса.       Лишь в конце шестого курсе догадка о его асексуальности пронзила голову с оглушительным ударом по вискам. Иногда ему казалось, что в нем забыли провести какую-то важную линию при создании, которая привела... К этому хаосу. Или наоборот — спокойствию?       Он мог оценить красоту Астории, как принято оценивать дорогое вино или удачно подобранную к костюму брошь. Но когда она наклонялась к нему и шептала на ухо очередное "мы можем пойти в спальню" — он вздрагивал, пока в голове мысли слишком громко кричали о том, что ему это не нужно. Создавалось ощущение, что его заставляли доесть уже остывший ужин, который теперь будет ощущаться на языке чем-то неприятным и скользким.       Они не были знакомы так близко, чтобы Драко успел проникнуться к ней сочувствием — но иногда, ловя на себе ее задумчивые взгляды, ему казалось, что она все понимает: и молчит. Молчит, потому что не имеет права на мнение и слово. В целом, точно также, как и сам Малфой. Что ж, им суждено вариться в этой каше до конца жизни — так что самое время начать привыкать.       Бросив последний взгляд на вырванную из Ежедневного Пророка страницу, блондин поднимается с рабочего кресла и губами произносит "нокс", чувствуя, как еще одна пара глаз — или это та же самая, что и вчера? — уставилась на него из темноты.       Дверь закрывает быстро, но по лестнице поднимается с неприличной протяженностью — будто пытается оттянуть момент неизбежного. Спать в одной кровати с Асторией — не страшно; страшно, что когда-то придется не только... Спать.       Он не позволяет себе касаться ее, чего не позволяет и ей: ложиться достаточно далеко, чтобы возможность коснуться чужого тела снизилась до минимума. Сглатывает и закрывает глаза, надеясь, что когда-нибудь что-то изменится.       Надеясь, что однажды он почувствует что-то, о чем с таким невероятным трепетом рассказывала ему в детстве мать.       Но пока... Ничего и никогда.

***

      Спальня в поместье Малфоев залита холодным светом, пробивающимся сквозь тяжелые шторы. Драко уже одет в строгий черный мундир — официальный траурный наряд, принятый в чистокровных семьях.       Парень последний раз смотрит на себя в зеркало, прежде, чем поправить ворот и заглянуть в собственные глаза. Он всматривается в отражение, будто пытается разглядеть эмоции на лице — понять, что тот чувствует прямо сейчас. Голова пуста — мыслей нет совершенно.       Его глаза отражают полное ничего — он выглядит так, словно не спал несколько суток подряд: круги под глазами, которые не удалось до конца перекрыть бодрящим зельем; взгляд пустой, словно... Не хотелось об этом думать; губы, пусть и увлажненные гигиенической помадой, выглядели сухими и потрескавшимися. Он мысленно определяет свое состояние на последствия после бессонной ночи и хмыкает.       "Он бы смеялся, видя меня таким. Смеялся бы и сказал что-то дурацкое по типу того, что..." — по типу чего, Драко? Что бы он сейчас сказал тебя? Унизил, высмеял? Кинул бы очередную колкую шутку или ударил по лицу?       Малфой был уверен, что если эти похороны в действительности были не больше, чем обманным маневром, то он что-то заметит. Увидит. Он должен.       — Готов? — знакомый голос. — Ты выглядишь ужасно, Драко, — проговаривает только что появившаяся в дверях шатенка. Малфой смотрит на нее через зеркало, замечая черное платье по колено и мантию, осторожно закрепленную небольшой серебряной брошкой в районе груди. Волосы собраны, открывая вид на красивые и аккуратные женские ключицы.       — Вы сама любезность, мисс-Гринграсс, — почти едко шипит он, потому что на более раздраженный тон у него нет никаких сил. Голос звучит хрипло, словно он не говорил дольше, чем было необходимо. — В этом и весь смысл.       — Ты не спал.       — Спал. — он врет, и, кажется, об этом знают они оба.       — Ты мне врешь! — выносит приговор девушка, нахмурив брови. Гринграсс подходит ближе к нему, что не уходит от взгляда Драко — он чувствует ее дыхание на своей шее, после чего позволяет себе встретиться с ней глазами. Она выглядит спокойной, безупречной и до невозможности холодной.       — Не лезь не в свое дело, — возвращая привычный тон проговаривает блондин, пока руки застегивают последние пуговицы на мундире, поправляя фамильный герб на правом плече. — Я не спрашивал твоего мнения.       Девушка снова поджимает губы — Драко начинает понимать, что она делает так либо в моменты разочарования, либо раздражения — и делает пару шагов назад, гордо поправив выпавшую прядь волос. Разворачивается, бросив на него последний взгляд через плечо, вынужденно звуча уж слишком холодно и отстранёно:       — Мы опаздываем, если ты не заметил. Буду ждать тебя у машины. — дверь закрывается с характерным звуком. Астория не предлагает ему утешения, не пытается найти нужных слов и не лезет в душу — видимо, догадывается, что тот попросту отвергнет каждую ее попытку. Аппарировать было рискованной идеей — проблески магии стали бы заметны не только для Грейнджер, но и для остальных волшебников, с кем обмениваться пренебрежительными взглядами и ругательствами не было никакого желания. Мало ли, что удумают.       Драко замечает, насколько живой она выглядит. Ее горячее дыхание почти опаляло кожу — и он был уверен, что оно могло оставить ему неплохой такой ожог.       Волосы, обычно безупречно уложенные, сегодня непослушны, словно он провел пальцами сквозь них слишком много раз. Его определенно пугает отсутствие ненависти и облегчения, которые, как ему казалось, он будет испытывать в такой день. Сегодня будут хоронить почти пустой гроб — внутри, судя по еще одному выпуску Ежедневного Пророка, будет находиться лишь палочка и несколько личных вещей волшебника. Они будут хоронить не Гарри, который жил в чулане под лестницей, имел узкий круг общения (Драко выяснил это через наблюдение, когда понял, что Поттер проводит время только с одними и теми же людьми) и всегда рвался к справедливости, даже если при этом приходилось жертвовать чем-то еще. Не Гарри, с которым Драко учился семь долгих лет и, наверное, за это время выучившего почти каждую его негативную эмоцию.       Они будут хоронить Гарри Поттера — мальчика, который выжил. Национального героя, который не справился с давлением и не выдержал последствий войны. Будут хоронить его память и символизм — получится эдакий мертвый герой, ни разу не сдававшийся ни в чьи руки до этого. И его могила будет пуста за исключением нескольких безделушек: потому что тело, как удивительно, пропало. Символично, правда?       Теперь перед ним — безупречный Малфой. Холодный, собранный. Он позволяет себе оставить все предрассудки здесь, за дверьми собственной спальни, которая видела... Слишком много за его жизнь.       Он нарочито медленно надевает перчатки, пряча дрожь в пальцах. Когда они выходят в коридор, зеркало остаётся пустым – будто отражение отказалось следовать за ним.

***

      Колокольчик на входной двери прозвучал достаточно громко, чтобы до Драко донеслись торопливые шаги с другого конца магазина. Зайдя внутрь, он обращает внимание на большую витрину прямо перед входом, где покоится несколько видов прекрасных на первый взгляд роз — и он тут же понимает, почему они стоят в таком видном месте. "Маггловские сорта" — проносится догадка в голове, когда юноша переступает порог и проходит глубже, любуясь цветочной витриной. Мало кто осмеливался отрицать, что цветы, выведенные магглами без использования магии являлись чем-то непостижимо красивым и имели бы полное право соревноваться в своей красоте с цветами, на которые успела повлиять магия.       Что-то с громким шумом падает, намереваясь приземлиться прямо рядом с ним. Драко реагирует быстро — тут же хватает горшок — причем, про себя он отмечает, что без магии — и взглядом находит хозяйку лавочки. Выгнув одну бровь, блондин наклоняет голову вбок.       — Ох, прости старую дуру, совсем разучилась нормально ставить горшки! А эти цветы... — она многозначительно бросает взгляд на цветок, который с любопытством собирается обвить несколько лепестков вокруг руки Драко. — Кыш! Наглость то какая, Годрик!       Малфой позволяет себе слабую, совершенно лишенную эмоций, но все же улыбку. Протягивает горшок старой ведьме в руки и делает шаг назад, позволяя ей пройти. Женщина выглядит на лет семьдесят: полненькая, с улыбкой до ушей, одетая в ярко-красное платье с золотым горошком.       Она проходит мимо него и рукой подзывает к витрине, приоткрывая дверцу с помощью магии. Запах цветов касается его легких — чистый, совершенно невинный.       Это первый запах, который Драко смог почувствовать после вечера пятницы, когда... Переработал.       — Можете собрать небольшой букет на свой вкус. Главное — чтобы цветы были белоснежными. — Малфой кивает в сторону витрины, показательно отказываясь от приглашения зайти внутрь. Женщина же понимающе хмыкает, скрываясь в огромном количестве рядов, заполненных самыми различными видами цветов. Но прежде, чем она теряется в его поле зрения, парень хрипло добавляет: — И только не гвоздики.       Он не знает, зачем это сказал. Не знает, почему строчки Грейнджер из приглашения возымели на него такой эффект.       Драко соврет, если скажет, что не думал о них на протяжении всей дороги до этой лавочки. Почему ему не хотелось поступать по своему сейчас? Почему он не покупает гвоздики из принципа, чтобы доказать Грейнджер и всем окружающим, что он плевать хотел на предпочтения Поттера? Гвоздики выглядели бы хорошей издевкой — стали бы способом показать, насколько ему все равно на то, что они о нем думают.       "Только не гвоздики" — повторяет он у себя в голове, слегка нахмурив брови. Видимо, недосып имеет над ним большую власть, нежели он мог себе представить.       Женщина возвращается спустя непозволительно долгие три минуты — он почти считал секунды в своей голове, пытаясь унять непонятное волнение в груди — с небольшим блокнотом в руках. Проходит за стойку, где обычно собирают букеты, после чего поднимает глаза на Драко. На ее лице — дружелюбие, такое открытое и невинное, что ему хочется сжаться под чужими глазами и этой... Улыбкой. Честной и открытой. Настоящей.       Она не боится его. Улыбка с ее губ не пропадает, когда та быстро бросает взгляд на фамильный герб, находящийся на правом плече мундира. Ей все равно, кто стоит перед ней — она видит в нем человека. И это пугает.       — Я остановилась на лилиях. Ты не возражаешь? — она заглядывает не просто в глаза, скорее, смотрит в самую душу. Малфою остается лишь отрицательно качнуть головой, показывая полное безразличие к тому, какие конкретно цветы ему принесет эта старушка. Ему совершенно не хотелось думать о том, почему она выбрала именно лилии. Знала, куда конкретно он направляется?       Некоторое время они молчат, пока старушка бережно собирает букет, добавляя несколько веточек гипсофилы, о которых не предупредила Драко ранее. Он внимательно наблюдает за ее движениями, подмечая про себя то, насколько уверенными они выглядят. На глаза падает челка, вынуждая парня отвиснуть и поправить выпавшую прядь, убрав ее за ухо.       Не то, чтобы у Малфоя в целом было желание здесь находиться. Вся эта теплота кажется ему недосягаемой — он был мысленно уверен в том, что на него будут смотреть здесь также, как и во всех остальных местах: с презрением, ненавистью, открытым пренебрежением. Он был готов к хамству, был готов к агрессии и нелестным комментариям в свой адрес — поэтому такая милая и улыбчивая женщина сбила его с толку, заставляя чувствовать себя неуверенным. Мерзость.       — Какой цвет ленточки выбираешь? — Малфой уже хочет сказать тоже самое, что сказал про выбор цветов, но женщина пресекает его попытку в ту же секунду. — Нет, дорогой, ленту выбери сам. Иначе какой толк от букета, в составлении которого ты не принимал участия? — он хочет запротестовать. Хочет объяснить, что ему плевать с высокой колокольни на то, как будет выглядеть этот несчастный веник, потому что едва ли он придаст значение тому, куда он будет положен. Он полностью уверен в том, что поручит подобное Астории, либо кинет его на могилу поверх остальных цветов. Но он молчит. Нет сил сопротивляться?       Единственное, на что ему хватает сил — показательно закатить глаза, тяжело вздохнуть и поджать губы, направляя взгляд на небольшую полочку, заполненную до краев самыми разными по цвету ленточками. Как же хочется скорее отсюда уйти...       — Давайте эту, — он протягивает руку к ярко-зеленой ленте, предательски напоминающей его глаза. За всю их школьную жизнь он наизусть выучил, какого цвета глаза у Гарри Поттера — и навряд ли смог бы забыть. Пальцы касаются ленточки, и его рука задерживается на ней дольше положенного, что не ускользает от взгляда милой старушки-Мэйбл, на чьих губах расцветает глупая, понимающая улыбка. Он тут же отдергивает руку, устремляя холодные глаза на волшебницу.       — Хороший выбор. Это ее любимый цвет? Или он связан с ней самой? — старушка забирает небольшой каток с полочки, разматывая изумрудную ленточку. На Драко она уже не смотрит, лишь изредка поднимает глаза и все также улыбается: будто и в правду чувствует все его эмоции.       Он снова замирает, непонимающе уставившись на волшебницу. Ему требуется несколько секунд, прежде, чем до мозга дойдет только что сказанное.       — Можно сказать и так. — честно выпаливает он. Почему-то этой женщине не хочется врать — она напоминает ему собственную мать. Однако, по его тону скользит привычное раздражение.       — Тогда ей очень с тобой повезло, раз ты столь внимательно относишься к мелочам, сынок! — женщина улыбается, слегка пританцовывая. — Далеко не все люди, приходящие в мою лавку, помнят даже любимый цвет своих близких, представляешь? — она задорно хихикает, рассеянно пожав плечами.       Малфой как-то слишком расплывчато кивает, не имея никакого желания спорить с мисс Мэйбл. Глазами продолжает наблюдать за каждым ее действием — смотрит, как она почти ласково оборачивает лилии и гипсофилы в упаковку, намеренно доставая несколько зеленых листиков, выводя их в центр композиции. Затем в ход идет ленточка, которую женщина умело завязывает в бантик. Трудно не помнить цвет глаз твоего врага, ставшего привычкой за время вашего соперничества, правда?       — Что за повод? Или просто так, без всяких причин? — впервые за сегодняшний день Драко смотрит на кого-то настолько открыто, насколько это вообще возможно в сложившейся ситуации. Он даже позволяет себе улыбнуться одним уголком губ, слегка хмыкнув перед этим.       — Ее похороны, мисс. — и старушка напротив словно седеет еще сильнее, чем до этого. Сочувственно качает головой и потупляет взгляд в пол, видимо, почувствовав стыд и разочарование от собственных эмоций и слов. Ее руки прерывают работу, после чего она шепчет что-то подбежавшему эльфу, но Драко не слышит, о чем конкретно они говорят. Раздражение накатывает с новой волной, вынуждая парня хмурится и слегка скривить губы. Хочется уйти отсюда как можно скорее.       — Мерлин, прости ты старуху... Я должна была сразу догадаться, но у меня не всегда получается с первого раза. — она чуть наклоняется, принося свои извинения. Юноша вновь кивает головой, намекая на то, что он не злится и не видит в этой ситуации чего-то страшного. Она не падает в ноги с соболезнованиями, не пытается лезть в душу и смотрит все также, как и до этого — просто теперь ее улыбка заметно погрустнела.       Спустя несколько минут полного молчания, Драко замечает маленького эльфа в деловых очках, бегущего к старушке с небольшим горшочком в руках. Он ставит его на стол прямо перед ним: внутри стоит прекрасная хризантема, которая только-только начала распускать свои лепестки. Внутри лепестки имеют белый цвет, но ближе к концам... Красный окрашивает их так, словно кто-то позволил лепесткам окунуться в самую настоящую, вязкую и бордовую кровь. Сравнение заставляет сглотнуть.       — Поставишь у себя где-нибудь на видном месте, дорогой. Они растут только в моем саду, поэтому будь внимательнее... — женщина протягивает ему букет, который он с нескрываемой осторожностью берет в руки, слегка теребя зеленую ленту.       — Я не совсем понимаю. — честно говорит тот, стараясь придать голосу нотку пренебрежения. Брови то хмурятся, то поднимаются вверх от удивления. Она отдает ему часть своего сада, видимо, личной коллекции — потому что настолько красивых хризантем в подобной расцветке он не видел никогда ранее.       — Потом поймешь, когда час твой наступит. Давай, не стой столбом, сахарок! Забирай и беги, — она видит, как рука Драко тянется к кошелю, но тут же одергивает его резким и не терпящим возражений голосом. — Оставь себе! Мертвые заслуживают только тех цветов, что дарят от чистого сердца. Не могу я с тебя деньги взять, не могу!       Он кивает и даже не спорит. Сил не осталось ни на что — даже на банальные процессы размышления. Эта женщина напоминает энергетического вампира — вся эта доброта, внимание, интерес к наигранной скорби и взгляд, словно знает все лучше него самого... К черту. Слишком большое количество непонятных ситуаций, в которые ему приходится попадать после того, как идиота Поттера не стало.       — Возвращайся, я буду тебя ждать, сынок! Даже без повода! — говорит она ему в спину, вынуждая через чур ускорить шаг и как можно быстрее перешагнуть порог лавочки, оставляя внутри не только слишком проницательную старушку-волшебницу, но и его чувства. Он знает, что не вернется — потому что в ближайшее время ничьих похорон не намечается, а если она имела ввиду его могилу... Упаси Мерлин, чтобы он хотя бы раз появился там после сегодняшнего дня по своей воле. Да даже под Империусом — все равно никогда.       Драко ненавидит себя за очередное проявление глупости — за то, что позволил мало знакомой женщине увидеть последствия его недосыпа и бурной мыслительной деятельности, происходившей в течение последних дней. За то, что не стал спорить с ней, тем самым не пресек непонятные разговоры без конкретного смысла на этапе их возникновения. Он кривится в лице, сжимает кулаки сильнее, через чур сильно надавливая на уменьшенный горшок с цветком, что теперь помещался в его руке.       Подходя к машине, тот не может избавиться от липкого, неприятного чувства в груди, смутно напоминающего ему привычное раздражение.       Что это, черт возьми, было?!

***

      До кладбища они ехали молча. Астория внимательно рассматривала пейзаж за окном, изредка поглядывая в сторону жениха, но никогда не задерживая взгляд дольше, чем на позволительные три-четыре секунды. На коленях Драко — букет из белоснежных лилий, перевязанный ярко-зеленой ленточкой. Внутри несколько веточек гипсофилы, которые дополняют слишком блеклый букет. Они не перекидывались словами во время поездки, никто не пытался начать разговор и разбавить ту гнетущую тишину, которая образовалась между ними. Это... успокаивало. Разговаривать сейчас не хотелось совершенно.       Грейнджер не соврала — в нескольких метрах от выкопанной ямы находился большой дуб, за древом которого можно было почти что спрятаться — ну, или по крайней мере, быть совершенно незаметным для толпы. Драко плетётся к своему дубу, как приговорённый на эшафот — и искренне не понимает, почему мозг подкидывает именно такие сравнения в данный момент. Он идёт медленно, словно ноги погружены в смолу — каждый шаг даётся с усилием, будто земля тянет его вниз, намертво привязывая к этому месту. К этому дню, к этому гробу, стоящему недалеко от вырытой заранее могилы.       Он старался не поднимать глаз лишний раз, когда проходил мимо малознакомых ему людей. Старался не ощущать тошноту где-то посреди горла, которая тайком, все сильнее сжимая собственное горло, подкрадывалась непозволительно близко к нему самому. Драко тяжело вздыхает и прикрывает глаза на несколько секунд, стараясь вернуть дыхание в привычное русло. Но когда он, пытаясь найти хоть что-то, на что сможет опереться и не потерять равновесие, прислоняется к шершавой коре, дерево кажется ледяным — будто сама природа отказывается дать ему опору.       Взгляд невольно поднимается на окружающих людей вокруг — Грейнджер, вся огромная семейка Уизли в сборе, еще несколько глупейших друзей этого недоумка... Как их там звать? Нувилл? Нэвилл? Какая разница... Позади них стоят двое охранников, и сейчас Малфой ощущает, что что-то здесь не так. При входе же стоят трое, зачем ставить еще двоих на иной вход, если на кладбище, очевидно, никого кроме них нет?       Драко быстро и скрытно оглядывается по сторонам в попытке найти глазами еще один выход, и, как удивительно — когда глаза цепляются за большую и резную черную дверь, около нее оказывается еще трое высоких авроров. Выглядят они невероятно комично для этого кладбища — экипированные, одетые в свою фирменную форму с высокими ботинками до голени... Готовые к бою по необходимости. Стараясь не заострять внимание и не выглядеть подозрительно, Драко быстро про себя подмечает некоторую нервозность одного из них — тот постоянно оглядывается по сторонам, всматриваясь в лица присутствующих. Малфой отвернулся, чтобы не играть с огнем. Правда, он был не уверен, что неизвестный аврор не заметил его взгляда.       На кой черт вообще ставить восемь профессиональных авроров на обычные похороны? Да, Гарри бесспорно является всемирно признанным и известным человеком, но об этой церемонии не знал никто, потому что в газетах не указывали ни место проведения — хотя, догадаться было нетрудно конечно — ни четкого времени, ограничившись лишь общими словами про процессию и последующий прощальный ужин. На входе небольшой эльф проверял приглашения каждого, что означало одно — сам процесс, определенно, скрыт от чужих глаз их магией, да и попасть кому угодно сюда было бы просто нереально трудно.       В голову закралась догадка, которая явно успеет доконать Драко до конца сегодняшнего дня — в Министерстве тоже не верят, что Поттер мог погибнуть по своей инициативе, не оставив ни одного намека на виновника сия торжества. Значит ли это, что тот, кого они ищут — мог быть настолько приближен к Поттеру, что получил приглашение на эти похороны? То есть потенциальный убийца...       Твою мать.       Малфой чувствует, как Гринграсс взяла его под руку и устроилась сбоку от него. Она нежно проводит кончиками пальцев по его руке, слегка задерживаясь в определенных местах. Возможно, он бы сказал ей что-то вроде базового "спасибо", но сейчас хотелось сделать все, чтобы о его секундной слабости не узнал никто, кроме него самого. Да что уж там — признаваться в том, что его тошнило от происходящих событий, он не хотел даже самому себе, куда там до остальных.       Драко бросает взгляд на сам гроб, который стоит в жалких паре метров от вырытой могилы — полированная древесина блестела неестественно ярко, словно смерть пыталась компенсировать отсутствие тела показной роскошью, лишь бы остальные поверили в реальность происходящего. Над ней — несколько воронов, кружащих в привычном ритме над головами присутствующих. Блондин был уверен в том, что они наслаждаются этим зрелищем. Зрелищем, как магический мир хоронит своего единственного и неповторимого героя-мученика. Как хоронит свой свет, который некогда светил так ярко, что... Да нет, тут будет мало глупых сравнений. Он светил настолько ярко, что обжигал этим светом даже тех, кто никогда не смел о подобном желать. Для кого-то он становился маятником посреди самого бурного шторма, а для кого-то... Ослепляющим глаза, вынуждая становиться слепым на неопределенный временной промежуток.       Астория, кажется, жмется ближе, накрывая их головы черным зонтом с красивыми рюшами. Неужели Драко не заметил, как пошел дождь? И в правду — юноша поднимает глаза на небо, наконец замечая, насколько сильно сгустились тучи прямо сейчас: словно что-то чувствуют. Что-то липкое и неизбежное, что продолжает тянуться к ним черными тенями со всех сторон, вынуждая сильнее прижать к себе будущую невесту и слегка зажмурить глаза, чтобы сбросить наваждение.       Он не помнит, в какой именно момент дыхание начало сбиваться. Говоря откровенно — даже не совсем осознает, что стало тому виной. Драко выпрямился, нарочно деловито поправив низ мундира, глубоко вдохнул и наконец поднял глаза. С другого конца на него смотрела пара карих, внимательных и, будет невежливо не отметить, удивленных глаз.       Девушка выглядела замучено: волосы были неестественно пушистыми, словно не поддавались никакой укладке; у нее проявились скулы, делая форму лица острой, выразительной; движения же показались Малфою неестественно резкими, словно каждое из них давалось Грейнджер с огромным трудом. В ее руках находилась небольшая стопка свитков — судя по всему, прощальное письмо для покойника и что-то еще. Рядом с ней стоял подозрительно бледный, но все такой же высокий и худощавый парень — руки были сжаты в кулаки, на лице играло что угодно, кроме полноценного смирения. Вопреки ненависти в позе, глаза Рона были пустыми — такими, словно из него только что выкачал душу огромный дементор, до этого не евший несколько суток так точно. Было почти непривычно видеть его... Таким. Уизли, видимо, все еще не верил в то, что его лучший друг мог просто покончить с собой и оставить их всех на произвол судьбы, но постепенно начинал мириться с происходящим. Как иронично. Против воли Драко позволяет себе ухмыльнуться.       Гермиона, вопреки ожиданиям Драко, слегка кивнула ему, протяжно долго ловя чужой взгляд. После слабого кивка она тут же увела взгляд к нынешнему Министру Магии — Кингсли Брустверу, а следом зашепталась о чем-то с рядом стоящей девушкой, за чем Малфою было уже не так интересно наблюдать.       Вокруг — тишина. Губительная, мертвецкая и неприятно обжигающая кожу. Каждый человек здесь — был лично знаком с тем, кого сегодня будут хоронить, забирая у всего мира последнюю надежду на светлое будущее. Здесь слишком много людей — все в чёрном, все с опущенными головами, все притворяются, что им нестерпимо больно. Драко стоит в стороне, прислонившись к старому дубу, и чувствует себя актёром в плохой пьесе. Он готов поклясться, что чувствует на себе чей-то долгий, изучающий взгляд.

***

      — Он пришел, Гермиона, — тихо, без нотки удивления в голосе шепчет Луна и лучезарно улыбается. Девушка переминается с ноги на ногу, слегка поправив край красивого платья небесного цвета. — Смотри.       Гермиона поднимает глаза — и в действительности встречается с ледяным взглядом серых глаз напротив. Его чёрный мундир сливается с траурными одеждами остальных, но осанка выдаёт — он стоит особняком, как всегда. Они не говорят друг другу ни слова, но игра в гляделки длиться чуть больше, чем следовало бы — однако, никто не решается отвести глаз первым. Она не видит в этом взгляде ненависти, но и сочувствия в нем не выловишь — словно Малфой сейчас находится где-то не здесь, что не позволяет определить и прочитать ни одной эмоции на его лице. Догадка, которая почти пульсировала в ее голове на протяжении последних дней, резко разбивается вдребезги от происходящего. Видимо, на одну версию событий теперь меньше.       Секунда, другая — после чего девушка осторожно кивает бывшему однокурснику. Почему? Потому, что тот ответил на приглашение и пришел на похороны своего бывшего врага? Потому, что не устраивает сцен и осторожно стоит в стороне, зная, какой переполох может устроить? Потому...       — И проверку он твою прошел, кстати. — со счастливой улыбкой почти поет Луна, намеренно растягивая гласные в словах "проверку" и "прошел". Блондинка берет Гермиону под руку, смотря на нее с искренностью и легким привкусом счастья. Взгляд Грейнджер сам по себе падает на букет цветов, что тот осторожно держит в своих руках. В ее голосе нет ни укора, ни одобрения — лишь констатация факта. — Белые лилии.       — Я... не думала, что он примет во внимание то, что я указала в письме. Честно говоря, мне казалось, он даже не дочитает его до конца. — искренне говорит девушка, слегка покачав головой. Она прикрывает глаза и тяжело вздыхает, позволяя подруге взять себя под руку. — Но это совершенно не значит, что я рада его здесь видеть. Слишком уж несуразно он выглядит... В такой день.       Но он принял. Прочитал письмо до конца и, не смотря на свою язвительность и их взаимоотношения с Гарри при жизни, все равно поступил правильно.       Луна мягко наклоняет голову, и солнечный луч, прорезавшийся сквозь серые тучи, задумчиво играет в её бледных волосах. Если голос Грейнджер звучит слишком надломленно и хрипло, то голос Лавгуд звучит более спокойно и осторожно.       — Думаю, ты недооцениваешь его. — Гермиона в удивлении поднимает брови, повернув голову вбок. Несколько секунд она смотрит на подругу в упор, стараясь прочитать мысли в глазах — но у нее не выходит. Сильнее сжимает свиток с завещанием, после чего позволяет голове осунуться. — Он кажется... Потерянным. Не находишь, Миона?       От привычной клички что-то больно щемит в сердце, вынуждая девушку вновь тяжело вздохнуть и покачать головой.       — Мы все здесь потерянные, Луна. — у нее нет сил наблюдать за Малфоем. Нет сил делать выводы, решать что-то для себя, отмечать в голове важные детали... Сегодня она потеряла то, чего так отчаянно желала всю жизнь — лучшего друга, за которого готова была отдать свою собственную жизнь, стоило бы ему только попросить. Но он никогда ни о чем не просил, считая, что совсем сможет справиться самостоятельно.       Гермиона уже давно не плачет, когда дело касается... Касалось Гарри. Все слезы остались где-то там — в сентябре, начале октября. Мерзкое ощущение на душе, когда тот уехал в отпуск и почти полностью отказался выходить с ними на связь, постоянно ныло в груди и кричало о том, что что-то не так. Вопреки ожиданиям, лучший друг редко писал даже своей девушке, которая в последнее время выглядела настолько взвинченной, что Рон честно признавался — не видел ее такой никогда ранее. Оно и неудивительно: когда твой любимый человек уезжает в маленький город на окраине другой страны, громко и четко сказав "Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, мне нужно побыть одному" — любой бы, мягко сказать, чувствовал себя не на своем месте.       Лавгуд не спорит. Её бледные глаза продолжают наблюдать за Драко с тем же спокойным интересом, с каким она когда-то рассматривала диковинных существ. В движениях Герми читается нервозность, которую она очень давно перестала пытаться скрыть. От кого прятаться?       Он имел, наверное, полное право принести гвоздики. И этому бы не удивился никто из присутствующих, кто все-таки заметил бы его в толпе. По какой тогда причине всеми известный Малфой прямо сейчас стоит и сжимает в руках букет белых лилий, издевательски перевязанный зеленой лентой? Можно ли счесть это за попытку поглумиться?       — Он знает. — Грейнджер вздрагивает, недоверчиво покосившись на блондинку. На ее руку ложится чужая, непривычно больно сжимая запястье, но, говоря откровенно, это касание отрезвляет.       — Что именно?       — Что ты пригласила его не просто так. Что это все... — девушка слегка наклоняется, срывая голубой цветок с небольшого кустарника, после чего аккуратно заправляет его в волосы Гермионы. — проверка.       Остается вновь тяжело вздохнуть, сильнее сжав пергамент в руках. Блондинка наклоняет голову вбок, рассматривая небесно-голубой цветок на русых волосах.

***

      Земля в могильной яме пахла не свежестью, а гнилью, будто сама могила ждала его годами. Ждала, пока герой сдастся, позволяя черным, склизким, жадным до чужого счастья рукам, утащить себя под землю. Утащить так, чтобы никто и никогда больше его не увидел — и теперь Драко мог бы понять, почему Поттер выбрал вариант с ядом, не оставляющем никаких следов от тела. Погибать, зная, что твое тело будет погребено здесь навсегда — просто отвратительно. Неприятный запах контрастировал с ароматом цветов, который доносился до Малфоя лишь украдкой — он почти ничего не чувствовал.       Ком в горле медленно набирает объем, когда лопаты начинают бить по мерзлой земле — каждый удар звучал как выстрел из маггловского оружия, постоянно надавливая на сознание. Кто-то уже начал бросать цветы, нещадно кидая букеты прямо на дно вырытой могилы, покрытой слишком ранним для октября инеем.       Впав в свои мысли на неопределенный срок, юноша не заметил, как перед могилой наконец появилась высокая мужская фигура, полностью облаченная в черную, траурную мантию. Драко неосознанно начинает покусывать губы, сразу же зализывая укусы.       — Дорогие друзья, — начал некогда строгий голос недавно назначенного Министра Магии, вынуждая всех присутствующих прислушаться. — Гарри Поттер — человек с большой буквы. Сегодняшний день раз и навсегда изменит историю мира магии, вы можете в этом не сомневаться.       Да. Так и будет.       Некоторое время Министр молчал, перебирая пергамент руками. Он поднял взор на присутствующих — от его взгляда не ускользнул никто, в том числе Драко. Черт бы тебя побрал. Юноша вдыхает — и воздух обжигает лёгкие, словно он глотает стекло       — Сегодня мы хороним не Избранного, не мальчика-который-выжил, — громче продолжает мужчина, вынуждая собравшихся посмотреть на него. Драко неосознанно хмурится, избегая любой возможности пересечения взглядом с мужчиной. — Мы хороним Гарри Поттера. Мы хороним человека, который смеялся сквозь боль; который держал на руках умирающих и вставал, даже когда кости были сломаны, если кому-то необходима была помощь.       Когда гроб постепенно начали опускать в яму, Малфою словно перекрыли кислород. Он почти физически ощущал тяжесть в груди, что сейчас являлась для него непозволительной роскошью — только не на чужих глазах. Пожалуйста. Пальцы онемели, но при этом жгут, словно облиты кипятком. Мысли Кингсли неприятно резонируют с его собственными — так кого же все-таки они сегодня хоронят? Страдальца Гарри, или национального героя Поттера?       Драко смотрел, как земля поглощает гроб — будто это не похороны, а последний фокус — своеобразное исчезновение без аплодисментов. Земля под ногами начала ощущаться слишком отдаленно, грудь все чаще вздымалась и опускалась, вынуждая переживающую Асторию сильнее ухватиться за него. Это явно ненормально.       Ворот начинает предательски давить на шею.       — Гарри Поттер прожил недолгую, но наполненную разными эмоциями жизнь, — имя смертника начинает проедать в голове Драко неприятную дыру. Он неосознанно жмурится, желая протянуть руки и закрыть уши, лишь бы не слышать это имя так часто и так громко. С такой надоедливой, достойной лишь героя, жалостью. — и умудрился оставить след на каждом из нас. — О да. Как же без этого. — Он был тем, кто напоминал нам о том, что даже в самые темные времена можно зажечь свет...       Слева от Драко, на расстоянии пары десятков шагов, послышался крайне громкий всхлип. Он нахмурил брови, краем глаза посмотрев на источник шума — Молли Уизли, не выдержавшая происходящего, трясущимися руками закрывала лицо. Ее плечи дрожали, ноги заметно подкашивались. Рядом с ней тут же возник Артур, снявший головной убор и наклонившийся ближе к жене, позволяя ухватиться за себя. Рон все еще стоял рядом с Гермионой, но теперь в его глазах виднелось что-то помимо пустоты — самая настоящая боль. Драко неосознанно перевел взгляд вниз, замечая, как Грейнджер аккуратно взяла своего парня за руку, видимо, в попытке поддержать. Джиневра бросается на шею к Рону, утыкаясь своим лицом в чужое плечо. Стоп, а где Хагрид? Неужели он решил пропустить похороны своего почти что воспитанника? Так...       "Мой бедный мальчик!" — все не могла прийти в себя женщина, пока плечи с каждым вздохом надрывались лишь сильнее, не в силах сдержать эмоции, рвущиеся наружу. Артур обнял ее за плечи, но она даже не пошатнулась — будто вся ее сила ушла в эти тихие, бесконечные слезы. Малфою хотелось сжаться, провалиться под землю, убежать и никогда сюда не возвращаться — потому что он чувствовал себя чужим.       Это не его горе, его не должно быть здесь — ровно две недели назад он сам кричал Поттеру о том, что тот должен исчезнуть. Должен, блять, и мир его за это поблагодарит!       —...Но сегодня наш свет погас, — голос Министра дрогнул, что определенно показалось странным даже Драко. Словно тот позволил эмоциям пробиться наружу, что было максимально непрофессионально с его стороны. Сегодня? Почему сегодня, если по словам Министерства Магии Поттер умер около недели назад? Почему-то блодину кажется, что на его собственной шее останется след от давящего мундира. — Потому что мы с вами не сумели его уберечь.       От кого? От себя самого? Или...       Драко, стоящий в тени дальнего дуба, вдруг осознал, что дышит в такт этим словам — слишком ровно, слишком осознанно, будто боится забыть, как это делается. Он готов поклясться, что слышал, как всхлипнула Гермиона. Некомфортно. На губах все отчетливее чувствуется до неприязни знакомый привкус, но Малфой изо всех сил старается обращать внимание только на Кингсли и его речь. Он на несколько секунд закрывает глаза, позволяя себе прислушаться к звукам вокруг — но ничего. Ничего, черт возьми, кроме режущего вороньего карканья, что через раз перебивает речь высокопоставленного мужчины перед ним. Вороны никогда никого не уважали — особенно, если находились на своей территории. Что ж, кладбище в Годриковой Впадине изначально принадлежало смерти и только ей. Беспрекословно. Особенно, когда речь касалась любого человека, носящего громкую фамилию "Поттер".       Не смогли его уберечь... Да, пожалуй. Просто так люди не уходят из жизни. Он ведь ушел из нее самостоятельно, так? Тогда почему, черт побери, Драко каждый раз неосознанно пытается разглядеть на лицах присутствующих что-то, отдаленно напоминающее "я знаю, что происходящее сейчас — выдумка безумного волшебника"? Все вокруг кажется до комичности ненастоящим. И это начинает раздражать сильнее, чем страдания окружающих людей вокруг.       — Но легенды не умирают, — Кингсли поднял голову, и в его глазах вспыхнула искра — гневная, живая. До неприличия лишняя сейчас, в месте, где от каждого исходит ощущение отчаяния и беспомощности. — Они остаются. В наших поступках, наших действиях, взглядах на дальнейшую жизнь. В том, как мы боремся.       Сзади доносится шепот, который Драко едва ли в состоянии сейчас различить, потому что в грудной клетке стало совсем... Тесно. Кажется, что сердце сейчас встанет поперек горла, окончательно добивая до красной отметки его тошноту, а желудок сделает несколько кульбитов, после чего сожмется и заставит Малфоя опозорится. Кровь уже не чувствуется на губах — он ощущает ее привкус во рту, чувствует кончиком языка, стараясь им не двигать, дабы не возобновить неприятное ощущение. Шепот сзади прекращается также резко, как начался — и почему-то ему кажется, что в дальнейшем это еще сыграет свою роль.       "Он мертв. Мертв, вашу мать! Тогда по какой причине я до сих пор ощущаю его пульс прямо у себя в висках?" — почти что кричит про себя Драко, когда гроб с глухим звуком наконец опускается в яму. Когда тот скрылся под землей, все одновременно вздохнули — и в этот момент стало ясно, что дышать больше нечем. Букет неосознанно сжимается в руках, причем, непозволительно сильно. Левая рука жмется в кулак настолько, что на ладони остаются небольшие полумесяцы.       — Теперь наша очередь бороться. Наша очередь сделать то, что он уже никогда не сможет сделать. — Кингсли поднимает вверх руку, зажигая Люмос на конце волшебной палочки. Следом за ним повторяют и остальные присутствующие — традиционное прощание в магическом мире.       Драко затаил дыхание, подняв голову вверх. Дождь продолжает лить так, словно смывает не просто лица, а сами имена с могильных плит. Сначала зажигается один, за ним следом второй — и так все небольшое пространство усеивается яркими огоньками. Пару десятков огней вспыхивают в темноте — капли дождя преломляют их свет, превращая кладбище в звёздное небо. Он стоит в темноте, чувствуя, как дождь стекает за воротник — холодный, как прикосновение мертвеца.       Малфой так и остается стоять, даже не пытаясь поднять палочку.       "Это неправильно" — тихо шепчет Астории, когда та с удивлением, но неким пониманием косится в его сторону. Ее рука — поднята к небу с горящим Люмосом. Что ж, хоть кто-то в их семье будет чтить традиции в таких... Мелочах. Взгляд невольно падает на Гермиону — ее лицо сосредоточенное, но до безумия уставшее. Прямо как и у Рона, чьи руки тряслись еще несколько минут назад, но теперь уверенно держали палочку. А старшая Уизли... Зажигает свой последней — дрожащей рукой, словно боится, что пламя выдаст её боль. Сейчас Молли прижимает к груди свой свет, будто это последний подарок от того, кого она кормила пирогами и бранила за порванные мантии на протяжении нескольких долгих лет. Драко невольно закатывает глаза, проходясь языком по линии зубов, избавляясь от приевшейся по вкусу крови.       Вокруг становится подозрительно тихо — чужие лица словно расплываются, будто у второстепенных фигур в пьесе, которых зритель никогда не запоминал, потому что те не имели абсолютно никакой роли в сюжете, оставаясь персонажами второго плана. Голос Астории звучит так, словно Драко самовольно окунулся головой в воду — недоступно, едва различимо.              Где-то в толпе Джиневра все же роняет свою палочку — свет гаснет с хриплым звуком, будто кто-то задушил последний вздох. Раздается громкий плач, принадлежащей бедняжке-невесте-народного-героя. Бывшего народного героя, точно.       И Драко наконец понимает: это не прощание. Это клятва.       Клятва, что виновник будет наказан.

***

      — Подожди меня у входа. — спокойным и ровным тоном произносит блондин, краем глаза посмотрев на Асторию.       — Как скажешь. — кивает шатенка, легко улыбнувшись. Она выпускает локоть Драко из своих рук, после чего поправляет воротник мантии и плотнее сжимает сумку в руках. Почти повернувшись спиной к парню, девушка тихо добавляет: — Не задерживайся. Негоже под дождем мерзнуть.       Малфой кивает, делая несколько шагов в сторону новой могильной плиты. Было непонятно — проявление ли это своеобразной заботы со стороны девушки, но и думать об этом не хотелось совершенно. Все, на что сейчас был способен мозг — делать ритмичные шаги к могиле, несколько раз проклиная про себя вчерашний день, когда он мысленно согласился с самим собой о том, что стоит вообще куда-то ехать.       В процессе кто-то задевает его плечом — не сильно, но достаточно для того, чтобы заставить его обернуться и кинуть немой взгляд уходящей фигуре вслед. Темная мантия с серебряными вставками на локтях, накинутый на голову капюшон, дорогие на вид ботинки — и ни единого слова. Узнал ли этот человек Драко? Или он настолько поглощен своим горем, что не заметил, как только что задел кого-то?       В прочем, думать обо всем этом хотелось в последнюю очередь. Да, можно было крикнуть ему что-нибудь язвительное вслед, но если это окажется кто-то из Министерства или приближенных Поттера — Драко получит. Причем, зная повадки и особенности почти каждого из второй группы, получил бы он очень сильно. Малфой невольно смеется со своего положения, наконец осознав, что его позиция сейчас настолько хрупка, что пару лишних слов могут сломать все, что он и так имеет.       Дождь назойливо стучит по каменным плиткам и единственное, о чем может думать Драко — об этом звуке, потому что на большее голова не способна. Совершенно.       Его похоронили рядом с родителями. Примерно в трех шагах от их могилы, что заставило парня усмехнуться про себя. "Семейный уголок, как мило" — произносится в его голове с нескрываемым раздражением и язвительностью. Гарри, вечный сирота, наконец-то «воссоединился» с теми, кого даже не помнил. О ком гредил ровно столько, сколько Малфой его вообще помнил. Поздравить его, что ли?       Драко сжал зубы, чувствуя, как капли дождя стекают за воротник мундира. Холод щипал кожу, но он не шевелился.       Их плиты поблёкли от времени, но имена всё ещё читались: «Лили и Джеймс Поттер. Отдавшие всё, чтобы вы получили шанс». Ирония судьбы — их сын присоединился к ним так же глупо, как и они сами. Но стоило признать — отличие между их могилами все-таки было. В первых двух лежали бездыханные тела, а во вторую попали лишь сломанная палочка и разбитые вдребезги очки. Да и умерли они явно более трагичной смертью, нежели этот идиот.       — Я давно понял что у вас, гриффиндорцев, слишком маленький мозг для того, чтобы не воспринимать слова слишком буквально. Особенно те, в которых вам смерти желают. Реально пойдете и убьетесь. — с невозмутимым лицом проговорил блондин, хотя на самом деле его начало воротить еще на слове "гриффиндорцы". Малфой пожимает плечами, усмехнувшись. Слишком едко. Слишком неправильно для этого места. — Всегда знал, что до тебя долго доходит.       Цветы падают на могилу быстро. Зеленая лента пачкается о грязь, которая, очевидно, образовалась из-за смеси дождя и земли, вырытой, по ощущениям, задолго до сегодняшнего дня. Может, конечно, это неудивительно, ведь о смерти Гарри узнали еще несколько дней назад — но должна ли выглядеть земля, вырытая позавчера, так?       — Ты доволен? — прошипел он в пустоту, глядя на имя. — Весь мир теперь рыдает над пустой дырой в земле. Ты наконец стал святым. — в голосе слышны презрение и ненависть, которое юноша даже не пытается скрыть. А на кой черт, извините? — Слава Мерлину, что тебе не устроили поминки прямо в церкви, нарисовав твой портрет и окрестив тебя новым мучеником... Зато, знаешь, им всем тогда стало бы вдвое проще на тебя молиться, потому что в таком случае это не считалось бы чем-то неправильным!       Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену. Мундир промок насквозь, волосы прилипли ко лбу, но он не уходил. Стоял, будто вкопанный, паразитируя глазами фразу "Был настолько близко к огню, что сгорел самым первым, оставив после себя лишь пепел". Сгорел? Да нет, скорее перегорел, как дешевая спичка. Только другие по какой-то причине умело делают вид, что это был самый настоящий фейерверк.       — Ты всегда умел ставить меня в дурацкое положение, — на выдохе проговаривает Малфой, наблюдая за тем, как белоснежные лилии пачкаются под гнетом дождя. — Даже сейчас... — тише добавил Драко, выдыхая облако пара в холодный воздух.       Нет. Пошло оно все к черту. И этот шрамоголовый идиот в том числе.       Он резко развернулся, спотыкаясь о мокрую землю. Ноги сами понесли его прочь — от плиты, от дождя, от этого проклятого места. Но даже когда он вышел за ворота кладбища, холод внутри не исчез — лишь сильнее сжал своими костлявыми руками его горло, вынуждая сделать несколько неадекватно громких вдохов, дабы грудная клетка пришла в норму. Вдох, выдох. Вдох...       "Он мертв, а мое воображение подкидывает мне непонятные вещи из-за отсутствия нормального сна и огромной усталости" — говорил внутренний голос, пока шаги становились все больше и быстрее.       "Он мертв" повторяет снова и снова, словно пробует фразу на вкус.       Но где-то в глубине, под слоями злости и яда, шевелилось другое.       Сомнение.

***

      — Драко... — начинает Астория тут же, как только он подходит к транспорту. Она явно видит состояние своего жениха, замечает это идиотское сомнение и смятение в глазах, которое никуда не получится деть даже надев на лицо маску полного безразличия.       — Астория, не видишь? Я немного не настроен сейчас на светские беседы, прекращай, — недовольно шипит он, нервно поведя головой и посмотрев на девушку снизу вверх. Его слова провалились в пустоту, потому что девушка напротив явно не собиралась слушать ни одной лекции прямо сейчас.       Она не дает ему договорить — хватает за руку и тянет в сторону машины, пару раз оглянувшись по сторонам. Недостаточно заметно для окружающих, но достаточно нервно для глаз Драко — потому что за проведенное время вместе он постепенно начал понимать и читать ее привычки. Комок в горле становится больше, мешая теперь не только глотать, но и дышать. Ее хватка сильнее, нежели во все возможные разы до этого — и Малфой мысленно напрягается, нахмурив брови. Астория смотрела на него не так, как обычно. Её глаза — прежде всегда спокойные, как озеро в безветрие — сейчас горели. Астория захлопнула дверь машины за ними, быстро приказав личному водителю начинать поездку, и внезапная тишина резко оглушила. Дождь теперь стучал только снаружи, как незваный гость, которому не позволено войти.       — Я подслушала разговор двух авроров, которые стояли на противоположной от нас стороне.       — Ты... Что?!       Казалось, что Астория его не слышит — потому что продолжает говорить даже без единой запинки, оставляя шокированную реплику Драко висеть между ними в воздухе. Может, не услышав он что-то настолько шокирующее пару секунд назад, даже обрадовался бы подобному игнорированию собственной слабости.       Она поспешно скидывает с себя слегка мокрую мантию, подняв правую руку и сделав незатейливое движение палочкой — чары заглушки.       — Они несколько раз использовали "Homenum Revelio", даже после того, как церемония была прекращена. — сообщает так, словно начинает озвучивать приговор. В глазах блеск не пропадает — становится лишь темнее, словно пламя разгорается с каждой секундой все сильнее и сильнее. Драко поймал себя на мысли, что сейчас Астория выглядит... Привлекательной.       — Заклинание для обнаружения волшебников, скрытых под чарами невидимости? На кой черт оно им на...       И замирает, не успев фразу, полную недоверия и нескрываемого пренебрежения — потому что понимает. Потому что, твою мать, до него доходит, по какой причине авроры, находящиеся в слишком огромном количестве для похорон, мониторили каждый выход и использовали чары обнаружения!       — Да, — кивает Астория, соглашаясь с молчаливыми выводами своего жениха. — В Министерстве тоже не верят, что он ушел по своей воле. Они искали кого-то. Вопрос только в том, кого конкретно... — шатенка поднимает глаза на Драко и сразу удивленно вскидывает брови, замечая, что взгляд блондина направлен куда-то перед собой. Пустой. Слишком пустой взгляд для Малфоя, который до этого постоянно показывался ей под полной маской безразличия. Он не дышит.       Драко откидывается на спинку сидения, запустив одну руку в свои волосы. Если он продолжил слушать Гринграсс, дороги назад уже не будет никогда. Если на Гарри все-таки было совершенно покушение, то это игра, затеянная кем-то очень опасным и через чур влиятельным — настолько, что ему бы сошла с рук смерть всеми любимого национального героя. Гермиона вынудила Драко примкнуть к этой игре, но Астория...       — Значит, они считали, что на его похоронах мог быть кто-то, напрямую причастный к его смерти, — подводит итоги Астория, выпрямившись в идеально ровную осанку, после чего закинув ногу на ногу. Девушка кивает сама себе, нащупав в кармане мантии что-то шурщащее.       — А еще я позаимствовала у них вот это, — и протягивает обоженный пергамент Драко, вынуждая его вновь наклониться ближе.       Взгляд тут же упал на сильно потрепанный лист — который, очевидно, пытались уничтожить некоторое время назад, потому что уголки не успели догореть окончательно — и несколько едва различимых, разбросанных по всему пергаменту, слов:

".... : Чужая осень... отсутствует... списку..."

      Но, пожалуй, почву из под ног выбило не непонятное составляющее документа неизвестного происхождения, потому что в данный момент оно не значило для него ничего — Малфой готов поклясться, что узнал почерк, которым был подписан почти полностью уничтоженный документ в самом углу.       Он был уверен, что знал и видел этого человека неоднократно.

***

Я тоньше струны — Возьми, разорви. И зазвенит струна болью, Но это — лишь звон, Только лишь звон — И все, и ничего более. Звон тишины Громче, чем из сердца вой Отведи, отведи меня домой. Я хочу приложиться к земле И укрыться землей.