Vselena

Второе мая, 2007 год.

Baltimore City College

(Старшая школа Балтимора)

      До отъезда Шона остаётся три дня. Последние три недели — как иронично — я делала абсолютно всё, чтобы с ним не пересечься, но, разумеется, не получалось ровным счётом ни-хе-ра. Мэдоу, чуть остыв, и смсками меня осыпáл, и звонками, пока я не закинула его в чёрный список оператора. Фэйсбук мой атаковал — и там тоже был скрыт с глаз долой. В школе поджидал — я сбегала, стоило его только завидеть. Ну не могла по-другому! Обсуждать случившееся не хотела. Возможно, боялась, что если решусь выслушать, Шон признает ошибку, я поведусь на влитую в уши сказочку, прощу, делов наделаю, а потом снова въебусь ногами в жир. В то, что люди меняются, — не верю.       Вот и сейчас, вижу его и вцепляюсь Каролине в локоть. Тащу подругу в другую сторону, хоть она и причитает, что времени осталось всего ничего и что нам с Мэдоу бы всё же стоило поговорить, нормально поговорить! Карли упрямо твердит: «Ты не права», пытается вразумить: «Просто послушай его», приводит тысячу доводов: «Он ведь красивый и ухаживает красиво!», «Семья богатая!», «Да парень-то хороший!», пытается уговорить меня хотя бы попробовать дать ему шанс… пока Шон не догоняет и не удерживает меня за запястье.       Каролина, как настоящая предательница, испаряется тут же, на прощание подмигнув.       Раздражение щёлкает хлыстом по нервам, и я плюю:       — Руку убрал.       — Вселена, — Шон, по тону слышу, уже закипает. — Хорош бегать.       — Нам не о чем разговаривать, — категорично режу. — Я уже тысячу раз сказала!       — Думаешь, за это время не понял? — Мэдоу нервно смеётся. — Я только одно скажу: никаких больше извинений и оправданий. Не буду больше пытаться донести, что чувствую себя дерьмово. Говорить, что перегнул, ведь по факту так не считаю. А ты и правда всё это уже тысячу раз слышала.       — Именно, — запястье из его хватки вырываю и собираюсь уже свинтить подальше нахрен, как Шон опять преграждает путь.       Смотрит в глаза протяжно, колко, а мне под его ледяными иглами становится неуютно.       — Я всё равно поступлю в Балтимор. И всё равно тебя добьюсь. И… будет по-другому. Не отступлю, бесполезно, — напирает, и не только словами, а потом криво усмехается. — И чем больше выёбываешься, тем чётче понимаю, что ты мне нужна. Тянет…       — Пошёл ты, — морщусь и шиплю: — Хоть на Луну поступай, мне срать. А не свалишь в сторону сию секунду — вломлю.       Мэдоу поднимает руки в капитулирующем жесте и действительно позволяет пройти.       Мозг реально нагибается раком. Всё равно, блядь, добьётся! Это… бесит до трясучки! Но… и льстит, если честно. Я впервые за три недели допускаю мысль, что, возможно, спустя несколько месяцев, когда всё уляжется, когда остыну окончательно и Шон приедет в Балтимор на ПМЖ… если останется верен слову и продолжит катать яйца, рискну попробовать заново. Без спешки и непонятной гонки хер пойми за чем.       Вдруг и правда сложится по-другому.       После уроков немного задерживаюсь. Когда выхожу из аудитории — коридор уже не напоминает Бродвей суетой, но вот на другом его конце собралась и гадко хохочет целая тусовка. Издалека не понимаю, что происходит, но, стоит только подойти чуть ближе, идентифицирую собравшихся — компания Вэрна, ну кто же ещё! Морщусь, достаю плеер и наушники, собираюсь уже включить музыку, чтобы только не слышать гогота этих придурков, как до ушей долетает жалобное:       — Отдай! Пожалуйста, отдай!       Хмурюсь, прищуриваюсь, мптришник спихиваю обратно в карман и ускоряю шаг в сторону школьных отбросов.       Жирный, чьё имя за ненадобностью в башке не отложилось, преграждает обзор своей тушей, и тем не менее я беспардонно отодвигаю его в сторону.       Возле локеров вразвалку стоят не только ржущие уроды, но и их шалавы тут как тут. Самая ебанутая, Олли, держит какую-то серую мышь за пиджак, пока подружка этой конченой ковыряется в сумке, явно ей не принадлежащей.       — Отвратительно, у тебя даже тетрадки…       — Что там с тетрадками? — влезаю я.       Сука, Вселена, тебе больше всех надо?       Пробравшись к самому центру незапланированной вечеринки, на которую, к тому же, не приглашали, отделяюсь от толпы и сразу поворачиваюсь спиной к шкафчикам — для собственной безопасности. Выпрямляюсь, складываю руки на груди и надменным взглядом сканирую гадюк, которые доеблись до мелкой девчонки.       Та реально мелкая, примерно, как Инит, — и по возрасту, и ростом, как сестрёнка моя, не вышла, а сейчас ещё и зажалась, из-за чего кажется ещё меньше, чем на самом деле является. Довольно короткие волосы наверняка были заплетены в аккуратную косу, которую сейчас растрепали. Никакой косметики, под скулой ссадина, губа кровит — явно кулаком получила, причём не раз. Шмотки — виды видавшие. Блуза, что должна быть белой — серо-жёлтого оттенка, точно на тысячу рядов застиранная, а потому выглядит откровенно уёбищно. На юбке — нелепая термоаппликация, и вряд ли она там появилась для украшения, скорее, чтобы залатать дырку или замаскировать какой-то дефект ткани. И туфли… туфли покоцанные, набойки, которые по определению изготавливаются гораздо толще, стёрты.       Я подхожу ближе.       — Тёрнер, иди куда шла! — цедит Олли.       — Сейчас ты выпустишь этот очаровательный пиджачок из своих паучьих лапок, и обязательно пойду. Зачем мараешься? — тяну с деланной ленцой.       Девчонка всхлипывает, а эта гадина резко дёргает жертву к себе. Ещё и хватает за косу, по-видимому, уже не впервые.       — Брось, дорогая, это ты сейчас себя пятнаешь, — приторно поёт Олли. — Правда, Вселена, уроки закончились, тебе лучше не задерживаться…       — А я сказала, чтобы ты убрала от малявки руки, — наигранная улыбочка с прищуром слетают с моего лица. Я делаю ещё один шаг вперёд и требовательно тяну руку в сторону, к сумке, по которой так беспардонно сейчас лазит вторая кобыла. — И вещи её мне отдали! Рысью.       — Не мешай развлекаться, пока с тобой не развлеклись, — въёбывает Бенни. Тот самый, с которым около месяца назад трахалась Карли.       Окидываю его брезгливым взглядом, презрительно повышаю голос:       — Смотри, как бы о словах своих не пожалел. Не сейчас, так в очень обозримом будущем.       — Свали, пока отпускаем, — присоединяется кто-то из быдла.       — Девчонку заберу, и с радостью, — спокойно говорю я и небрежно пожимаю плечами.       Очень хочу сказать что-то колкое, но держу язык за зубами. Если начнётся замес, а он начнётся, только повод дай, — и этой амёбной помочь не смогу, ещё и сама огребу. Мне не стрёмно, но против такой толпы выебоны кидать — по меньшей мере тупо.       Чем ещё отличается наша школа от частной элитной? Ну вот как раз таким произволом и возможностью с лёта бахнуться мордой в дерьмо.       — Брось, Вселена, ты ведь не хочешь оказаться с ней рядом, — лебезит Олли. — Правда, ступай с Богом.       И снова дёргает девчонку за волосы так резко, что та взвизгивает, а с ресниц слетают слёзы обиды.       Гадина морщится и обращается уже к ней:       — Продолжишь визжать, и столько волос не останется… забыла, с каким приятным звуком ножницы щёлкают?       Она-то, может, и не забыла. Вот только я вспомнила: в коридорах часто обращала внимание, что у какой-то девочки коса длиннее и толще моей. Подмечала — всегда аккуратная, со вплетённой лентой…       — Сука, ты… — в шоке выдыхаю.       Почти подлетаю, чтобы втащить — и похуй на последствия, — но эта мразь реально пугается и отпрыгивает, выпустив жертву. Я же сразу задвигаю малявку за спину. Та всхлипывает, в панике ко мне прижимается, будто и правда верит, что я могу защитить. Что, блядь, против толпы что-то сделаю. А ещё дрожит так, что мне не по себе становится.       Адреналин, едва сочившийся минуту назад, сейчас поднимается по нервным окончаниям, готовый зафонтанировать под кожей и выплеснуться агрессивными ударами по чьему-нибудь еблу.       — А я посмотрю, ты дохера смелая, да, Тёрнер? — хмыкает Олли, рвано вдыхая. — Что ж, так даже интереснее…       — Ага, пиздец, как интересно, — грохочет возникший хер пойми откуда Мэдоу.       Как котят раскидывает парочку отбросов и, войдя в сердце серпентария, встаёт с нами рядом.       — Потрясающе, — хмыкает вторая кобыла.       Шон вырывает у неё сумку и впихивает мне в ладони.       Демонстративно, прямо-таки киношно, будто отрепетированную на тысячу раз сцену фильма прогоняет, закатывает рукава рубашки и так же, как я с пару минут назад, складывает руки на груди, вытянувшись в струну, чтобы казаться ещё выше и увереннее. Он не расслаблен — мышцы в сильном напряжении, а собранность читается в каждом миллиметре тела и в прямом взгляде.       — Ну что, будем устраивать шоу? — Мэдоу повышает голос. — Толпой на мелкую — смелые?       — И тебя отхерачим, — цедит дружок Вэрна. — Никто не может мешать нам веселиться!       Шон криво усмехается, чуть склоняя голову набок.       — Попробуй, — говорит он спокойно. — Люблю, когда предупреждают заранее.       Девчонка за спиной впивается пальцами мне в футболку, так сильно, что ткань прилично натягивается. И я не сдерживаю эмоции — чувствую, как на лице проступают нервные красные пятна, — от ощущения несправедливости, от того, как запугали малявку, что с волосами её роскошными сделали, самонадеянно заявляю:       — Мы уходим. Вместе с ней, — киваю на девчонку, чьи ладони закостенели в отчаянной хватке на моей одежде. — Можете валить нахер, шоу отменяется.       — Ты охуела? — визжит Олли.       Рожу свою кривит так, что дать бы ей прямо сейчас подзатыльник и, как обычно взрослые завещают, чтобы осталась с такой миной до тех пор, пока не сдохнет! А такими темпами — сдохнет Олли очень скоро.       — Возможно, — равнодушно пожимаю плечами.       Бенни делает шаг вперёд, нарочито лениво тянет:       — Тёрнер, ты и правда…       Но договорить не успевает. Мэдоу с силой толкает его в грудь, да так, что тот отлетает и шлёпается на жопу.       Уроды оживают. Буквально секунда на перешёптывания и взгляды, в которую я, будто на исповеди перед неминуемой гибелью, сквозь зубы шиплю Шону:       — Кто тебя просил?..       Он только хмыкает, становится чуть впереди меня, собой загораживает.       — Отойди, — рычу. — Сама разберусь!       Мэдоу не оборачивается, бросает через плечо:       — Не в этот раз.       А я реально теперь не разгребу. Да и он тоже. Даже вместе мы — вообще без шансов…       На Шона наступает тот жирный, что тусил позади толпы, но реакция у Мэдоу оказывается прекрасная. Он наотмашь херачит локтем в морду пухлозадого, и тот кренится в сторону.       — У пловцов руки тяжёлые, — на мгновение наклонившись ко мне, непринуждённо сообщает Шон и подмигивает.       Ещё один из отбросов подкрадывается и заносит кулак для удара по смазливой мордашке, на которую я повелась месяц назад, но Мэдоу выкручивает ему руку и с силой толкает к дружбанам, почти ревущим от злости.       — О-оу… — шепчет девчонка, и я отпихиваю её к локерам, тоже готовая принять боевую стойку, если потребуется.       Проклятье, проклятье, проклятье!       Успеваю только одному из нападающих сделать подсечку, пока несколько других решаются полезть на Мэдоу, как вдруг по этажу, словно кто-то свыше услышал молитвы малявки, громыхает спасительное:       — Разойтись!       Сердце колотится бешено, а из громкоговорителя, зажатого в руке охранника, опять звучит:       — Построиться!       И в нашу сторону бодрым шагом движется директор в сопровождении ещё трёх взрослых с другого конца коридора.       Кортизол стреляет в мозг, и сразу несколько чувств завладевают организмом: раздражение на Шона шипами вонзается в глотку, предвкушение пиздеца запускает склизские щупальца в затылок, а иррациональный страх вылететь из школы одним днём за нарушение дисциплины сдавливает грудную клетку.       Если бы Мэдоу только не влез… если бы, сука, не вмешался куда не просили…       — Валим! — шиплю, дёргая Шона за локоть.       — Чего? — удивляется он.       Ещё и переспрашивает, блядь!       А директор с кем-то из административного состава быстро приближается. И все здесь присутствующие, будто мысли мои прочли или просто шёпот услышали, бросаются врассыпную.       Инстинкт самосохранения срабатывает безотказно: я успеваю схватить девчонку за руку и подтолкнуть Мэдоу к ближайшему пути в рекреацию. Он соображает мгновенно, нас обеих срывает с места и утягивает за собой.       Мы вылетаем в другой коридор, оттуда — к лестнице и наверх. Только когда понимаем, что за нами никто не бежит и мы в так называемой безопасности, Шон останавливается. Смотрит на меня с победной ухмылкой и, прищуриваясь, многозначительно говорит:       — Ты сказала «мы».       — Что? — в непонимании выдыхаю, пытаясь отдышаться.       — Когда пришла пора давать по съёбам, ты сказала «мы уходим», — довольно отзывается.       — Чт… не обольщайся! — рычу.       Господи-блядь-боже, он сейчас серьёзно?!       — Вселен, не всё потеряно, — констатирует Мэдоу.       — Какого хрена ты вообще влез?! — запоздало выбешиваюсь я. — Кто, блядь, тебя просил?!       Может, от щекотливой темы хочу увернуться, может, что-то ещё…       — Потому что они тебя зажали, — пожимает он плечами. — А я не мог допустить, чтобы ещё и тронули.       — Я сама решаю, кому меня трогать, — нарочито холодно отвечаю. — Представляешь, в какой мы теперь жопе, если всё вывернут…       Он улыбается. И эта улыбка — совсем не приятная.       — Похрен, если честно, — равнодушно цедит. — Зато ты увидела, что я не только словами бросаюсь.       Ещё бы ты преминул возможностью хвост павлиний распушить!       Я тяжело вздыхаю и переключаю внимание на девчонку, до сих пор не издавшую и звука. Оцениваю её внешний вид — а он не сахар, — и хмурюсь. Достаю влажные салфетки и настойчиво пихаю во всё ещё дрожащие руки.       — Кровь хоть сотри… блядь, тебя как вообще угораздило? — назидательно покачав головой, почти заботливо спрашиваю.       — Спасибо, — тихо мямлит.       Взгляд опускает. А вот пачку не берёт и на вопрос не отвечает.       — Эй, ты чего замерла? — я настойчиво щёлкаю пальцами перед её глазами в попытке привлечь внимание, а девчонка и вовсе отворачивается.       А потом всхлипывает. И… заходится громкими рыданиями.       — Не реви, — строго говорю, сдвигая брови к переносице. — Э-э-эй!       Но мои слова не действуют. Она упрямо размазывает слёзы, сопли и кровь, что вновь сочится из рассечённой губы, рукавом пиджака. На нас не смотрит, ни слова не говорит.       — Так, пошли-ка со мной, — цокаю языком и безапелляционно беру её под руку.       Бросаю Шону: «свали, мы сами», и тащу девчонку в уборную. Она не сопротивляется, безвольно плетётся рядом, еле перебирая ногами.       Я почти вталкиваю её за дверь женского туалета. Сумку, что до сих пор какого-то хрена тащу вместо хозяйки, бросаю на пол возле сушилок и подвожу девчонку к раковине. Она смотрит в зеркало и, завидев своё отражение, заходится истерикой ещё сильнее.       — Слушай, я с тобой возиться не собираюсь, — морщу нос. — И уговаривать умыться тоже. Давай, в порядок себя приводи и шуруй к директору! Расскажешь, как всё было, они огребут.       — Я уже пожаловалась, — тихо шепчет. — За это сейчас и получила.       — Ну, и что они сделали в прошлый раз? — вздёргиваю бровь, но теперь хотя бы понимаю, почему такой массовый замес случился против одной соплячки.       Ябед никто не любит. Особенно, такие стайки пираний, чей корм — издевательства над слабыми и неспособными ответить. И если попытаться обломить им зубы — не факт, что твои собственные уцелеют.       — Стукачкой назвали… сейчас, — неохотно делится девчонка.       Чуть погодя всё же открывает воду. Плещет себе в лицо, громко сморкается, а я иду в кабинку за бумагой, чтобы ей было, чем вытереться.       — А заложила-то ты их за что? — снова спрашиваю и вручаю импровизированное полотенце.       — Издевались — ладно, — наконец сознаётся. — Привыкла… одежда потрёпанная — и сама знаю. Отца нет, мама меня одна воспитывает, работает очень много, но денег всё равно не хватает. Тоже ладно. Волосы отрезали — и это стерпела!       — Вот за волосы можно было не только пожаловаться, но и рожи раскроить, — хмыкаю. — Но я вопрос задала. Ещё раз, что они сделали, после чего ты пошла жаловаться?       — Портили мои тетради, реферат недавно сожгли, который я от руки писала, распечатать — нет возможности. Получила низший балл, — упрямо проговаривает девчонка.       — Послушай, как там тебя…       — Мирта Дэниэлс, — представляется она и продолжает выплёскивать: — Но когда отобрали проездной и кошелёк, прекрасно зная, что мне до дома добраться пешком нереально — почти два часа на дорогу, а у меня нога недавно была сломана, нагружать нельзя! Вот тут я и не выдержала…       — Ебанутые… — чуть смягчаю тон я. — Знаешь, здесь правильно, что сдала! Вообще охуели! Ещё и страх потеряли!       — Так я и перелом получила, потому что Олли подножку поставила… — Мирта снова всхлипывает. — Устала я, Вселена. Так устала, что жить не хочу.       — Э, нет, — открещиваюсь сразу. — Я не психотерапевт и не служба спасения. Увидела, что на тебя толпой налетели — помогла, но со своими тараканами сама разбирайся, ещё не хватало мне выслушивать, каким образом ты руки на себя наложить хочешь! Не-не-не!       — Ты можешь отвезти меня домой? — вдруг спрашивает Мирта.       Я натурально ахуеваю.       — Ещё что мне сделать? Поясняю: я тебя ценой своей задницы прикрыла, на большее не рассчитывай! Благотворительностью не занимаюсь.       — Пожалуйста, — почти шепчет она.       — Даже если бы я была сегодня на машине — а я на своих двоих; и был бы у меня свободный день — а он занят; всё равно бы не повезла. Не путай тёплое с охуевшим! — хмыкаю.       А Дэниэлс задирает кофту. Рёбра пятнами раскрашены в бордово-фиолетовый, местами уже желтеющий, что я даже не нахожу сначала, что сказать. Когда отвисаю, просто достаю телефон, собираюсь набрать 911, но Мирта почти кидается ко мне:       — Не звони никуда! Не надо! Это… не они! — и беспомощно всхлипывает.       — Нашла, кого покрывать! — морщусь. — Это не границы даже, это пиздец, девочка! И это то, за что эти мрази должны отвечать перед законом…       — Не они, клянусь, — глаза прикрывает, головой мотает. — Пожалуйста, не звони…       — Послушай, Мирта, — цыкаю я. — Мне кристаллически поебать, какие у тебя там проблемы, с кем, как ты живёшь, и дальше по списку. Не хочешь, кого-то выгораживаешь, — окей! Разъёбывайся!       Разворачиваюсь на пятках, планируя свалить нахрен, но мелкая пиявка вцепляется в мою руку, на ней в прямом смысле виснет.       — Пожалуйста, побудь здесь ещё, я боюсь, я правда боюсь…       — Мирта, — почти примирительно тяну. — Тебя, может, к психологу проводить?       И дёрнул хер в сторону этой малохольной вообще глянуть!       — Нет, — Дэниэлс качает головой.       — Тогда ты говоришь, откуда гематомы, а я решаю, что с тобой делать дальше, — кривлюсь.       — Это из другой школы, — едва ли не пищит. — Я там раньше училась, там тоже… обижали. Перевелась. Им не понравилось, что жертва уплыла… а на днях, вечер уже был, столкнулась с их компанией в магазине. Отказалась купить сигарет — денег не было, подкараулили и…       — Достаточно, — резко перебираю, выкидывая ладонь вперёд. — Сумку забирай, я вызову тебе такси, так и быть. Доберёшься до дома — матери скажи, что переводишься на домашнее обучение. Не умеешь за себя стоять — сиди дома, не отсвечивай, и, может, будет тебе счастье.       — Вселена… — выдыхает Дэниэлс.       — Даже слушать ничего не хочу. В машину сейчас посажу и чтобы больше тебя не видела.       

━━━━━ ☆. ꧁ꯦ꧂ .☆ ━━━━━

      Я так сильно злюсь на обстоятельства, что практически влетаю в зал с одним лишь желанием, что пульсирует не только в голове, но и в венах: пристрелить нахер этих идиотов. Каждого. Каждого, у кого хватает совести и мозга, чтобы даже мысль допустить о том, что сегодня устроили! И дуру эту малолетнюю с ними заодно!       Представляю, как хрустит челюсть Бенни под кулаком, фантомно даже ощущаю соприкосновение костяшек с его рожей. Ухмыляюсь, ведь острая потребность, почти что физическая, как можно скорее выпустить ярость на тренажёрах и сбросить раздражение, через минуты будет удовлетворена. Но моё томительное предвкушение внезапно прерывается беспардонным:       — Дверью не ошиблась? Крестиком здесь не вышивают.       Какого…       Я поднимаю взгляд, моментально сканируя всех парней, находящихся в помещении.       Томас, Джон, Билл. Кажется, Мэтт. Ещё тот, чьё имя я не запомнила, вечно в красных трениках. Ну и та-самая-грёбаная вишенка на торте, которая явно возомнила себя мастером пикапа, не меньше.       Новенький. Тёмные волосы, мерзкая ухмылка, паршивый оценивающий взгляд. Спортивный, кстати, сучара. Конечно, блядь, очередной «я ахуенный, и ты прыгнешь ко мне в постель прямо сегодня, если я грамотно подкачу». Вот ведь по-любому девчонок клеить припёрся — такие только понты кидать и способны. Поди в качалке не осталось, с кем жатву провести, ну и решил попытать удачу в бокс-клубе. В бокс-клубе?       Хмурюсь. Не бьётся. Все прекрасно понимают, что девушки в подобных заведениях — исключение. А по теории вероятности шанс встретить здесь ту, кого можно подцепить, примерно такой же, как у него — впечатлить меня.       Прищуриваюсь, а потом выдаю презрительное:       — Знаю. Но крестиком я обычно зашиваю чьи-нибудь похабные рты. После того, как отправляю их обладателей в нокаут.       Он фыркает. Сука, он фыркает.       — И откуда вдруг нарисовалась? — щурится он. — Не видел здесь раньше такое дарование. А ты только угрожать способна или за слова отвечать умеешь?       — Это как раз ты из какой-то пизды вылез, — кривлюсь. Брезгливо. А этот дебил поджимает губы. — Я здесь пять лет тренируюсь, и даже такое недоразумение, как ты, уже давно бы меня запомнило.       — Тёрнер, опаздываешь, — в нашу милую перепалку вмешивается Эндрю, мой тренер на протяжении уже целых трёх месяцев. Остальных, предыдущих, — заебала.       — Иду, — закатываю глаза так, что, кажется, зрачки устремляются к самому лбу.       И, не дожидаясь порции нравоучений, толкаю дверь женской раздевалки.       Настроение окончательно летит в задницу, ведь к выволочке за опоздание, к тому же, не по своей вине, я не готова.       Только вовремя, и никак иначе.       Саму себя раздражаю, когда встреваю в такие ситуации. А встреваю я в них в последнее время с завидной периодичностью!       Помещение привычно пустует. Да, в боксе женщины — реально редкость, а в нашем клубе девушки и подавно не задерживаются, потому что заданного темпа и требований не вывозят — уж очень сильная база, тренера именитые. Да я и сама, чего греха таить, периодически порываюсь послать всё нахер, ведь отрабатываю всегда с самозабвенной отдачей, что высасывает все силы, но почему-то однохуйственно возвращаюсь. Есть в этом что-то, что держит крепче канатов.       Топ. Леггинсы. Кроссовки. Бинты. Вода с собой. Выдох.       А сколько грёбанных раз мама причитала, что я могла бы быть типичной девочкой… пойти в гимнастику, например. Как Инит. Или в балет! Как она, разумеется! Или, вон, как этот сказал, крестиком вышивать.       Останавливаюсь перед зеркалом буквально на мгновение, чтобы оглядеть тугой пучок на предмет выбившихся по дороге прядок. Убеждаюсь, что никаких казусов с причёской не случилось, и только потом выхожу в зал.       — Скакалка ждёт, — назидательно тянет Эндрю, кивая на стеллаж с инвентарём.       — Ага…       Закинув на лавку бутылку с водой, дёргаю с крючка скакалку и отхожу в сторону.       Четыре подхода по три минуты. Тридцать секунд перерыва между каждым. Но уже с середины второго — ад для икр.       Разминка. Нудная, за которой Эндрю всегда следит так, будто от правильности и выверенности моих движений зависит минимум финал Golden Gloves.       Стойка. Она же — предвкушение.       Лапы.       Перчатки. Затягиваю левую, с правой помогает тренер.       — Всё в порядке? — учтиво спрашивает Эндрю, с трудом удержавший первую серию ударов. — Агрессивная сегодня.       — И готовая убивать, клянусь. Всё к одному, — почти рычу я.       — Не болтай, за дыхалкой следи. И плечи! Тёрнер, плечи! Пять лет работаешь, а в злости о них забываешь. Если бы вышла на ринг, сразу бы вылетела, — мученически вздыхает он.       — Сами ебитесь, — огрызаюсь я, пытаясь выключить голову.       Но совсем перестать думать не могу, что логично, потому пускаю в мысленную мясорубку самое безобидное — воспоминания.       Мне было двенадцать, когда я окончательно допекла семью с тем, что хочу попробовать себя в боксе.              — Вселеша, ну ты же девочка… — в который раз охерел папа. Папа!       — Я же красивая? — невинно улыбнулась я. — А представь, выйду вечером гулять, а ко мне пристанет кто-нибудь… Так я ему с кулака — в челюсть!       — А меня потом в участок, — он нервно рассмеялся. — Дочь, именно, что ты слишком красивая, чтобы заявиться с какой-нибудь тренировки или боя без переднего зуба.       — Ну папочка! Ну ты же самый любимый и понимающий на свете! — ласково протянула я. Работало безотказно всегда. — Нет, зубы будут целые. Обещаю. Торжественно!       — Если хочешь, конечно, мы можем попробовать…       — И… номинация «лучший отец на планете» отправляется… к Майклу Тёрнеру! — взвизгнув, повисла у него на шее. А потом звонко-звонко поцеловала.       — Я ещё не сказал «да», — слегка нахмурился папа.       — Папуль, ты сказал «да» на всё, о чём я тебя когда-либо попрошу, в ту же секунду, когда я родилась. А то и когда в проекте только появилась, — невинно захлопала ресницами я.       — Твоя правда, — вздохнув тяжело, он кивнул.       Затея ему явно не нравилась, потому я решила действовать на опережение, пока до отца не дошло, под чем он подписался.       — Поехали прямо сейчас, а? Запишемся? Я и клуб уже присмотрела! — умоляюще затараторила, полная предвкушения.       — Господи, за что мне такое наказание? — папа качнул головой, а потом капитулировал под умоляющим взглядом.       — Награда! — цокнув языком, я отцепилась от него и понеслась одеваться, чтобы времени передумать не осталось.       Но вот только с самого начала зареклась участвовать в боях. В том числе потому что пообещала беречь зубки. А на ринг, даже на тренировках, даже изредка, — строго в капе.       И нет, у меня нет и никогда не было тех самых мечтательных амбиций о спортивной карьере, какими часто грезят ударяющиеся в спорт. Но дисциплину и бокс обожаю до отключки. Не ради трофеев или признания. Как правило, этим и бесила всех тренеров:       — С твоей мощью и подготовкой — только шаблоны разрывать, ты можешь стать золотой жилой. Славы добиться! В профессиональный спорт пойти!       — А вы можете нахуй пойти, — абсолютно всегда отвечала я. — Не нравится моя позиция, не тратьте время.       А они и не тратили.       — Давай, к мешкам, — тяжело выдыхая, Эндрю указывает направление пальцем.       — Щас, — киваю, но отхожу к лавке на два глотка.       — Мисс Тёрнер, — Билл, как всегда, чертовски учтиво оказывается рядом и быстрее молнии отворачивает у бутылки крышку, после чего подаёт её мне.       — Сердечно, — слегка улыбнувшись, стягиваю перчатку и выхватываю воду, а потом жадно отхлёбываю.       — Силы-то побереги, — качает он головой. — Заведённая, как юла.       — Бешеная, я бы сказал, — вновь напоминает о себе голосом прямо из-за спины тот, о ком за своими переживаниями вне зала я благополучно успела позабыть.       Я на месте чуть не подпрыгиваю, когда он заговаривает. Его баритон, к слову, не обволакивает, а наоборот — погружает в могильный холод, пронизывающий позвоночник.       Разворачиваюсь, глаза прищуриваю, впериваюсь взглядом. Прямо. С вызовом. А потом демонстративно осматриваю с ног до головы, чтобы почувствовал себя неуютно, раз подкрался так близко!       Но неуютно чувствую себя только я, когда с лица с острыми скулами соскальзываю глазами на тело… На его руках много шрамов. Справа они частично перекрыты татуировкой на предплечье — там живёт девушка-ангел с длинными волнистыми волосами, повёрнутая спиной. На левом запястье — терновый венец, а над сгибом локтя написано Vice. На шее — недобитый крест, как мне кажется сначала. Но, всмотревшись, понимаю, что это задумка — религиозный символ сделан так, будто его частично стёрли ластиком. На ключице — ещё одна надпись: No way back . Нихуя себе наборчик… мурашки затаиваются где-то под сердцем. У меня даже вдох обрывается. Что нужно переживать, чтобы это всё увековечить на коже?..       — Да похер мне, что бы ты сказал, — стряхнув ступор, оборонительно шиплю и кривлю мордашку.       А потом отворачиваюсь, будто вот так просто, без ебучих сантиментов. На деле же — быстрее хочу спрятаться. Закрыться и не подпускать. С громким стуком возвращаю бутылку на лавку, не удосужившись закрутить крышку.       — Блядь, Вселена! Если у тебя ПМС, не надо на всех срываться! — вступается уже Джон, прервав приседания.       — Если не хочешь пару раз пропустить под дых, рот лучше прикрой, — снова огрызаюсь я, изо всех сил удерживая голос от необъяснимой дрожи.       По-царски, прямо-таки пафосно, подаю руку всегда готовому прийти на помощь Биллу, и он без слов и прелюдий галантно затягивает перчатку. Я подчёркнуто кокетливо киваю и уверенно иду к мешкам.       И начинаю лупить, на выносливость. Ударов сто — за полминуты.       — Капа с собой? — вдруг снова раздаётся вкрадчивый голос новенького за спиной, пока я восстанавливаю дыхалку перед запланированным подходом.       Теперь уже вздрагиваю, ведь он реально напугал, причём не тем, что опять незаметно подкрался, а своим существом.       — Чего приебался? — резко разворачиваюсь. Сжимаю челюсти.       — Тише, — экспонат примирительно улыбается. — Реально интересно. Уже полчаса смотрю.       — На ринг не пойду, — категорично отрезаю.       Ещё не хватало на это повестись! Что, идиотку нашёл?       — А я говорил! — выкрикивает этот… в красных штанах. — И «на слабо» не возьмёшь.       — Спарринг? Исключительно по корпусу, — настойчивее предлагает парень, начисто игнорируя происходящее вокруг.       — А про капу тогда нахера спросил? — прищуриваюсь я.       Напором напоминает мне Шона, и только поэтому, кроме прочего, ещё и бесит.       — Для твоего спокойствия. Ну правда, мне серьёзно интересно, такие финты, техника…       Искренний восторг, какой не подделать, читается по глазам. Он, кажется, реально впечатлён. Причём не мной — а моими навыками. Чувствую каким-то внутренним компасом и не ощущаю этого пижонского: «эй, малышка, ты просто огонь, давай поборемся, а потом сделаем вид, что я тебе проиграл, а по итогу трахнемся».       Я с неким недоверием забираюсь в его душу через зрачки, взвешивая что-то неясное в своей голове. От него веет леденящим принятием и безразличием, несмотря заинтересованность неопределённого генезиса. Пока погружаюсь в раздумья, опирающиеся на шестое чувство, вдруг подмечаю: светло-каряя полосочка на тёмно-карей, почти чёрной радужке, слева.       — Красиво, — честно выдыхаю. А он хмурит брови, явно не сразу сообразив, о чём это я. — Глаза.       Никогда не встречала человека с гетерохромией. Не уверена даже, что это она, ведь вроде с этой особенностью — радужки справа и слева просто разные… но биология — не мой конёк, потому утверждать, как это называется, не могу. А потом резко одёргиваю себя, ибо залюбовалась.       Но тут грешно не залюбоваться, глаза у него и правда красивые. Ещё оттенки необычные — не мягкий карий, как у мамы, например, — а лишённый и намёка на теплоту горький шоколад. Светлая стрелка тоже без солнечного свечения.       — А, — как-то растеряно отвечает, а потом просто кивает.       Становится ещё интереснее — что, реально не ухмыльнулся даже, не кинул самодовольное «я знаю»?       Вздёргиваю бровь. Ну, это стоит того, чтобы немного подыграть — а почему бы и нет?       — По лицу попадёшь, даже случайно, обещаю, специально попаду по яйцам. Коленом. Пару раз. Или пару десятков, как пойдёт, — картинно вздохнув, предупреждаю.       — Не вопрос, — безразлично усмехается он.       — Нихера себе, — выдаёт Эндрю. «Нихера». — Тёрнер, ты что это, реально соглашаешься сейчас?       — Разнообразия ради, — небрежно пожимаю плечами я и, вновь скинув перчатку, прошу минуту, чтобы сгонять за капой в раздевалку.       Когда возвращаюсь, ставлю защиту на зубы, а потом сразу ныряю под канаты.       — Уж не знаю… — начинает тренер, но замолкает, с недоверием наблюдая за тем, как мой соперник взбирается следом.       — Охереть, я до этого дожил? — уточняют красные треники.       — Руки. Техника, — громко объявляет Эндрю, в то время, как подоспевший Билл в очередной раз помогает с возвращением перчатки мне на ладонь. — Работаем по корпусу. Легко, без зверства. Ударил сильно — с ринга. Или вообще из клуба. Без крови и фокусов.       Предупреждает тренер явно не меня — я, конечно, и до смерти в теории могла бы забить, наверное, но правила знаю и неукоснительно им следую. Да и не моя история — жестить ради жести. И я, вообще-то, девочка!       — Раунды по полторы минуты, — кивает Эндрю. — На изготовку!       Переведя взгляд, осматриваю противника с ног до головы, на этот раз из другого интереса — пытаюсь просчитать его потенциально слабые зоны.       Но как только он встаёт в стойку, я сглатываю. Профессиональная. Настолько выверенная, до миллиметра.       Сука, Вселена, вот тянут же тебя за язык! Дёрнул хер согласиться!       Второй раз за день вляпаться в какую-то херню? Что же, малышка Си, тебя можно поздравить с новым уровнем в талантливом исполнении хуеты!       — Начали! — гремит Эндрю.       А я и сориентироваться не успеваю. Сразу — под джебы. И руки — на блоки. Только кружусь вокруг, то и дело уворачиваясь от нетяжёлых, но техничных ударов. Пару раз пытаюсь атаковать, но парень изящно ускользает от моих перчаток.       «Ты родился прямо тут, на ринге?» — мысленно спрашиваю, а в ответ получаю в бок.       — Время! — неожиданно звучит сбоку.       Соперник тут же отступает. И я тоже.       Раунд закончился, не успев вообще начаться. Я реально не заметила полутора минут, как такое возможно?!       — Ну что, он быстрый, — тут же подмечает оказавшийся рядом Джон.       — Техники маловато, — влезает Мэтт. Ну, кажется, Мэтт.       Нихуя себе, это маловато?       — А стиль есть. Атаковать вообще не даёт, — трещит Билл. — Мог бы уступить девчонке!       — Себе уступи, — неразборчиво из-за капы шепелявлю я.       И раздражаюсь.       — Всё правильно делает, — спокойно говорит Эндрю. — Хотя, практиковалась бы с соперниками, а не только по снарядам лупила, так и было бы шансов в разы больше.       — Малыха, ну давай, — подбадривает Томас. — Соберись.       Я киваю. По большому счёту, похеру, даже если и проиграю. Это… урок хороший. Наверное. Мешки-то и вправду ответку вломить не могут, а, как сегодня я имела неудовольствие убедиться, умение драться ой, как необходимо даже для девчонки.       — На выносливость попробуй, — тихо советует тренер.       Снова киваю.       — Начали! — опять бухает Эндрю.       На выносливость… На выносливость нихера не работает. Да и вообще нихера не работает! Я даже целый один раз почти умудряюсь парня задеть, вот только правой рукой он мой удар отводит, а левой подкидывает прямой, задевающий по корпусу. Сука.       А я в нокаут грозилась отправить, как только в зал вошла.       Он, кажется, тоже об этом вспоминает и нахально хмыкает, отвлекая меня от ударов, да так, что я снова проваливаюсь, а потом слышу: «Время!».       На третий раунд пробую подойти с лоу-киком, но… Он, с чёртовой грацией бабочки-убийцы, делает шаг вбок, а потом довольно больно ударяет в живот, и я сгибаюсь, потеряв дыхание.       — Время! — оглушает Эндрю — и не буквально.       В голове это «время» звучит как «проебла, дура».       Скидываю перчатку, вытаскиваю капу.       Закипаю.       — Ты хороша, — кивает соперник. — Реально.       Смеет ещё что-то говорить? Да он… знал, что я проиграю! Это что, проучить попытался? А не охуел ли часом?       — А ты сука, — плюю я.       — Вайс, — усмехается он.       Серьёзно? Погоняло, что ли? Ещё и на руке набито… точно.       — Сука, — повторяю настойчивее.       И борюсь, о, как я борюсь с желанием вцепиться ему в глотку. Или сердце вырвать. А потом препарировать.       — Приятно познакомиться с тобой, бешеная, — хмыкает Вайс.       Ах ты…       Немного подумав, произношу на невинном выдохе:       — Вселена.       И отступаю.       В голове — его уже расчленяю.       Не знаю, как, но дико хочу с ним поквитаться. Желание растерзать зудит под кожей.       Будто равнодушно слезаю с ринга и иду заканчивать тренировку под гробовое молчание тренера и тишину растерянных парней.       От Эндрю ни нотаций, ни возмущений, ни разбора ошибок, ни хоть каких-то комментариев.       Будто ничего не случилось. Будто не опозорилась только что перед этим, блядь, Вайсом!       Снова — методичная отработка знакомых движений. Механическая. И даже не агрессивная.       Я намеренно сдерживаю разочарование и желание крушить всё, что под руку попадётся, лишь бы только не показать, что этот идиотский спарринг, а точнее, заранее предугаданное Вайсом поражение, выбило из колеи.       Бесит.       По завершению занятия иду в душ и встаю под кипящие струи, чтобы хоть как-то расслабиться и утихомирить скачущих демонов.       День не то, что не задался, день буквально пошёл по пизде с самого утра. А ещё и так облажаться на ринге…       Знала ли я, что проиграю? Да, наверное, в глубине души была к этому готова, но всё равно это, скажем, не самое приятное, что могло случиться в зале, где почти никогда я не покидала зону своего комфорта.       Но главное, — о моём проигрыше наверняка заведомо знал он.       Самонадеянный ублюдок! Нахера меня потащил на ринг? Самоутвердиться? Ну ахуенно вышло!       Бесит.       Бесит, бесит, бесит!       А ещё раздражает сочувствие во взглядах парней, с которым они провожали меня до самой раздевалки. Будто я не перед новеньким лажанула, а какой-то важный бой проиграла. Хотя, в их глазах, наверное, как-то так это и выглядело.       Ещё и затихли так после…       Этот, кстати, тоже угомонился прям сразу. Интерес потерял? Великолепно!       С полчаса назад я хотела этого Вайса загрызть, отомстить, а сейчас тяжёлое одеяло, сотканное из усталости, накрыло плечи.       Экспонат поди просто понял, что план закадрить тёлку в этом клубе провалился.       Вряд ли увидимся, значит, ещё хоть когда-то.       И похуй.       После душа не задерживаюсь: сразу натягиваю кофту и джинсы на всё ещё чуть влажное тело. Влезаю в конверсы и поправляю подрастрепавшийся пучок. Хватаю форму и с гордо вздёрнутым подбородком дефилирую в зал. Миную тренажёры, направляюсь к выходу.       Да и в рот еблось, в самом деле!       В дверях бросаю всем короткое «пока» и толкаю тяжёлые створки, ведущие на свободу.       Выхожу на улицу, глотаю воздух и успеваю расслышать летящее в спину:       — До встречи, бешеная.