Vselena

      — Кот из дома — мыши в пляс? — прямо на ухо шепчу Джеймсу, тихо-тихо подкравшись сзади.       Брат сразу подпрыгивает, начинает судорожно искать пульт под подушками. В карих глазах мечется паника, и дыхалка подводит.       — Я… — он вскакивает с места, явно чтобы вырубить телек прямо с панели, но я успеваю удержать его за руку.       — Эй, да не сдам я тебя, — хихикаю и, обойдя диван, плюхаюсь и тяну мелкого к себе. — Конечно, папа, если бы узнал, что ты по ночам смотришь — как всыпал бы тебе ремня!       Джеймс только фыркает:       — Ага, папа и ремня…       — Восьмилетнему мальчику смотреть криминальные сводки — вредно для психики, — со знанием дела заявляю.       — Ну Вселена-а-а! — почти хнычет брат. — Интересно же! Вот деда с дядей Дереком разрешают…       — Ц-ц-ц, — морщусь я. — Вот за это точно бы прилетело! Причём всем вам троим! А дяде Дереку — особенно. Сколько тебе повторять, чтобы ты его так не называл, а?       О, если бы только отец слышал! Нет, конечно, никто из нас никогда не получал даже лёгкого шлепка по пятой точке. Что говорить про ремень, которым я раньше любила пугать брата — он прикольно боялся и вёлся. Но кое-кто после этих слов бы несдобровал, если вообще не пожалел, что родился, и да, — не я и не Джеймс. И даже не деда!       Папа, сто́ит ему узнать, что Дерек позволил кому-то из нас сделать что-нибудь, идущее вразрез его представлениям о воспитании, вмиг начинает искрить. Мы с Инит привыкли — назвать младшего Никсона иначе, чем по имени или фамилии — жди беды, а лучше вообще не упоминать его всуе, а вот брат этого запомнить не может никак. Ещё однажды ляпнуть умудрился, что хочет тоже пойти в полицию — как дядя, и вот тогда мы впервые в жизни узнали, что такое вулканическое извержение, землетрясение и цунами в одном флаконе, и каково оказаться в самом эпицентре всех природных катаклизмов одномоментно. Клянусь, если бы Дерек находился рядом, да хотя бы в Балтиморе, отец бы не то, что мокрого места от него не оставил — отправил бы в стратосферу по атомам.       Полицейских папа уважал, профессию считал достойной, но вот то, что младший сын решил «уподобиться этому выродку», крышняк оторвало. Таких оров я отродясь не слышала, а Инит, почти натурально пересравшись, аж всхлипывала, боялась даже щель в комнату оставить, чтобы ни дай боже не опиздюлиться за компанию. Сам Джеймс влез в шкаф, по-видимому, надеясь оттуда свалить в Нарнию. А всё потому, что отец позвонил младшему Никсону и чисто дружеским напоминанием вновь популярно объяснил, почему тому приближаться к его детям категорически воспрещено. Ещё и заверил — услышит даже раз подобное хоть от одного из Тёрнеров, не посмотрит, что Дерек корочкой трясёт и значок на груди гордо таскает — уничтожит.       Бедным бабушке с дедом каждый праздник приходится разрываться, ведь переступить порог нашего дома младшему Никсону — равнозначно поставленному кровью автографу в графе согласия на эвтаназию, а выбрать между ним и нами они не могут, всё же ба — мать мамы, а деда — отец Дерека.       Сам Дерек ни разу у нас не бывал, как ни причитала бабушка, что мы все семья, нравится папе это или нет, как ни упрашивала забыть случившееся до моего рождения, но прогнуть волю отца — всё равно что пытаться срезанным под корень ноготком выточить мраморную статую.       И тем не менее, мы всё равно пересекаемся. Ну, то есть, как… родители — никогда, а вот мы, если приезжаем к дедам в Сентфор, всё равно с Дереком видимся. Он к нам относится очень тепло. Джеймс и Инит его любят, а вот я, хоть подробностей конфликта между молодыми папой и младшим Никсоном так и не узнала, как ни пыталась разнюхать, предпочитаю не общаться вообще. Если Дерек не нравится отцу — то и мне не нравится автоматически. Да и вообще в мире нет того, на что мы с папой смотрели бы по-разному.       — Ну, а новости тут причём? — вздыхает брат.       — Ты же знаешь, — усмехаюсь. — У папы просто аллергия на все эти дебильные выпуски, да и малой ты ещё.       Фоном на плазме — какая-то движуха. Как обычно бывает в подобных репортажах: десятки полицейских машин, чёрно-жёлтая лента, криминалисты, эксперты, журналисты…       — Эй, я взрослый! — надувается Джеймс.       — Чё там хоть случилось опять? — с поддельным любопытством спрашиваю.       Сама такие штуки не люблю, не интересно ни смотреть, ни узнавать, как какие-то выблядки чем-то там обдолбались, под этим делом завалили кого-то. Или как притон накрыли. Или подобную дичь. Но брату уделить внимание хочу. Ненавязчиво напомнить, что, несмотря на обстоятельства в виде округляющегося маминого живота, он по-прежнему пока младший. И очень нам важен.       Мать всецело законсервировалась в ожидании нового ребёнка. Она, конечно, старается делать вид, что ей не похер, но то ли я придираюсь, то ли реально ресурса не хватает на то, чтобы обхватить необхватываемое. Беременность, видимо, не самая простая — мама часто устаёт, спать ложится, едва на улице вечереет. Впрочем, с Инит они стали только ближе — болтаются по магазинам для беременных и новорожденных, после — демонстрируют покупки с такой радостью, будто это ебать, какое событие! Не очередные ползунки купили, а минимум новую машину.       У папы на работе катастрофический завал, и он вынужден колесить по штату и за его пределы — разгребать дела с автосервисами. Какие-то там новые налоги ввели или что-то на подобии… Но я неиронично считаю, что отец просто сваливает из этого дурдома, где тёплая рутина превратилась в долбоебизм. Папа это, конечно же, категорически отрицает, ещё и голову греет, чтобы я была снисходительнее. Киваю, соглашаюсь, но делаю всё, чтобы лишний раз не становиться участницей шоу, разворачивающегося вокруг маминого живота.       — Парня убили, — пожимает плечами брат. Говорит так равнодушно, что меня даже мурашит.       — И на место простого убийства пригнали столько полиции? — тыча пальцем в телек, хмыкаю.       — Ну там, как обычно… — он понижает голос, внимательно смотрит на дверь, явно, чтобы проверить, не вошла ли тихонько мать в комнату и не слушает ли нас. — Нар… ну…       — Барыга, что ли? — цокнув языком, качаю головой. — Опять партию…       — Нет! — перебивает мелкий и с придыханием рассказывает: — Там и… — прям на чуть-чуть замолкает, явно подбирает слова, — ночные бабочки, и запрещённых веществ нашли много, и бои без правил проводились! А ещё денег немерено в помещении оставили, говорят, ставки высокие были, в этот раз бились без стопа!       — Пиздец, — выдыхаю и всматриваюсь в экран, мерцающий всё тем же репортажем. Под кожей холодает, и я понижаю голос: — А что, где это?       — В Балтиморе, — фыркает Джеймс, будто это очевидно. — Местные же новости!       Картинка как раз сменяется: теперь в кадре светло-коричневое оцепленное здание с красивыми внешними подоконниками, украшенными высаженными в кашпо цветами. Неподалёку, за спиной репортёра, горит вывеска круглосуточного магазинчика, в котором я не раз покупала сигареты и воду после тренировок…       — Прибавь, — почти рявкаю.       — Мама услышит! — протестует брат.       Замечаю пульт под пледом, выдёргиваю и делаю громче.       Серьёзный мужик вещает в микрофон о действиях, предпринимаемых департаментом полиции по штату Мэриленд: ищут организаторов, зрителей, шерстят соцсети. В розыск объявили соперника того бедолаги, сдохшего собачьей смертью, ну и дилеров до кучи. Допросили шлюх. Иных комментариев нет в интересах следствия. Рассказывают, куда обратиться, если есть любая информация, объявляют сумму вознаграждения…       — Круто работают, — восхищённо выдыхает мелкий, пристально разглядывая криминалистов, кружащих над телом.       Мельком показывают труп — с одного ракурса, но без блюра, — время позднее, не зацензуривают. На бедолаге нет живого места. С лица будто скальп снят — настолько кровью залито. Может, конечно, жути просто нагоняют и ракурс подобрали кинематографичный: такие программы часто херачат подобный контент в назидание, своеобразным предупреждением, но выглядит это реально еба́но.       Увиденного мне достаточно, чтобы вдавить кнопку выключения на пульте почти до другой стороны пластмассового корпуса.       — Эй! — хмурится Джеймс.       — Спать, — отрезаю.       — Ну Си! — тут же насупливается брат.       — Быстро!       Это реально контент не для ребёнка. Да и не для каждого взрослого, что уж… Лично мне от увиденного дурно, ещё и в голове не укладывается, как можно так на похуй отнестись к своей жизни, какие бы бабки ни обещали за победу.       Ещё мурашит понимание: живёшь себе, в супермаркет забегаешь за ерундой какой-то, а в подвале соседнего здания — опрятного, светлого не только цветом стен, но и аурой, такая жесть…       — Ладно, — обиженно отзывается мелкий.       — Давай, зубы чистить, в пижаму и в кровать!       Поднимаюсь с места. Джеймса с дивана стягиваю и подталкиваю к ванной. Сама иду к нему в комнату, расстилаю кровать, поправляю подушки…       Зудящая весь вечер мысль наконец обретает форму: хоть мне и не сложно, но по факту я выполняю мамины обязанности. Вот и идёт раскол: Инит ещё ближе, хотя куда ещё, а мы с братом — теперь сами. Поесть, спать лечь, в школу уйти, по душам поговорить… Джеймс не станет выслушивать об изжоге во втором триместре в силу возраста, а я в силу «нахуй надо».       Мелкий наконец приходит. Я спрашиваю, собрал ли он рюкзак, почистил ли зубы, оставить ли ночник включённым, почитать ли сказку… Когда получаю утвердительные ответы на всё, кроме последнего, накидываю на брата плед, целую в нос и только тогда сама иду в душ.       Мышцы за сегодня не просто забились — заебались. На икры будто электроды надели и оставили кошмарить их лёгким током. Предплечья окаменевшие, лопатки неприятно ноют. Значит, отработала на одиннадцать из десяти.       Ещё долго завариваюсь в кипятке, как лапша из пакетика, и только когда долгожданное расслабление даёт телу если не обнулиться, то во всяком случае, обмякнуть, выползаю из душа.       Только ложусь в кровать, укрываюсь мягким одеялком, как вспоминаю, что хотела проверить телефон перед сном. Тяжко вздохнув, несколько раз взвешиваю, надо ли вообще оно мне, ведь по сути, связи особо ни с кем не жду, да и мобильный наверное остался в толстовке в коридоре… вот только утром просплю к ебеням учёбу, ведь будильники установлены как раз на телефоне, а разбудить меня никто удосужится.       Чертыхаюсь. Долго с собой торгуюсь, сотню отмазок придумываю, только бы не терять накопленное в постели тепло, но всё же мучительно вздыхаю и, проклянув всех богов, каких только удаётся вспомнить, выбираюсь из-под одеяла. Ёжусь, хоть в доме и тепло, и всё же бреду за дьявольским аппаратом, с появлением которого у человечества пропал покой.       Пока кляну провидение, несправедливость жизни в целом и себя, потому что такая растяпа, почему-то ещё и ругаю себя за мысли, в которых проклинала божественную суть. Нет, я, как и вся семья, в принципе, верю слишком условно, но богохульствовать — это уже перебор.       Как и перебор набивать на шее стёртый крест!       Стоит мне об этом подумать, на половине шага замираю. Только ставлю ногу на ступеньку, но дальше не иду.       Вселена, блядь, ты серьёзно сейчас этого выскочку вспомнила?       В… Вэрн в школе. А этот… да как его! Вайс. Короче, и доли мгновения внимания не стоит! Да и не подумала бы о нём, если бы не эти дебильные тату!       И всё-таки… что в зале, что сейчас, один-единственный вопрос, который какого-то блядского чёрта не даёт покоя: что должно происходить в жизни, чтобы набить, блядь, терновый венец на запястье? Хер с ним с крестом, хотя бы каждый божий день его не видишь, только в зеркале. Но запястье? То место — для напоминания. Что бы ни делал — оно перед глазами. Хочу ли я знать? Навряд ли. Просто… любопытно.       И вообще, он не удосужился имя своё сообщить, пафосной кличкой прикрылся! Вайс. Порок… какая пошлость!       Почему вообще об этом думаю?       Злюсь даже.       Наконец шагаю дальше.       Просто сделал, как соплячку. Просто, сука, решил выебнуться своими умениями! Придурок!       Достаю телефон, а заодно и пачку сигарет. Ну… перекурить не грешно, раз уж всё равно спустилась вниз.       Натягиваю толстовку и крадучись выхожу на улицу. Пока курю, долго рассматриваю звёзды, размышляю о строении Вселенной. Почему что-то или кто-то свыше допускает дикую несправедливость? Страшные болезни всякие? Убийства? Нелепые смерти? Или вот, например, слабых позволяет обижать… За что, по сути? Шмотки у девки заношенные, и?       Когда иду в комнату, думаю теперь ещё и о малявке, которую сегодня пришлось вытаскивать из жопы. Олли наверняка попробует и мне жизнь подпортить — вот только я подпорчу ей лицо, причём буквально, на том и закончится. А эта мелкая дура? Жить она не хочет! Ну что за бульон у неё вместо мозга?       Сажусь на кровать, бездумно листаю телефонную книжку. Когда натыкаюсь на контакт Каролины, сразу тыкаю «позвонить», и подруга отвечает после первого же гудка.       — Случилось что? — выпаливает, а я сразу усмехаюсь.       Горько усмехаюсь.       Насколько мы по факту чужие люди, что от простого звонка — первый вопрос «не стряслось ли чего», а не банальное «алло» или «привет»…       — Мыслей много в башке, — вздыхаю.       — О, — удивлённо выдаёт Карли.       — Не знаю, зачем набрала, — недолго помолчав и послушав ответное молчание в динамике, честно признаюсь.       — Дорогая, ты всегда можешь… — сбивчиво и даже как-то взволнованно говорит Каролина.       — Знаю, — перебиваю. — Ты в курсе, что в школе был замес после уроков?       — Не-е-ет… — Я почти слышу, как она хлопает ресницами. — Рассказывай!       — Ты, кстати, с Бенни сейчас как? — для начала уточняю.       — Да мудак он! — фыркает Карли.       — Ну, тогда вот тебе история…       Я рассказываю всё: как задержалась; как вышла из кабинета, планируя побыстрее добраться на тренировку, предварительно зарулив в Мак, чего по итогу не вышло; и как вляпалась в дерьмо. Какую роль там играл её бывший — да, не главным заводилой был, но пасть разевал достаточно, чтобы попасть на карандаш. Говорю и о Мирте, без особых подробностей, тупо сухими фактами — девчонка из бедной семьи, затравили, волосы отрезали, — всё. О том, чем Дэниэлс делилась в школьном сортире, деликатно умалчиваю. Ну, и про Шона, разумеется, тоже не забываю упомянуть.       Вот о нём она и начинает фонтанировать:       — Вселена! Бери его! Бе-ри! — прямо-таки требует Карли. — Дурочка, что ли? Вокруг тебя такой мужик круги наворачивает, а ты что? Не жди осени, порвать успеешь, если совсем уж никак, но надо брать тёпленьким! Вдруг найдёт себе кого в Денвере, плюнет на тебя, такой шанс упустишь… да тьфу! А как он на тебя смотрит, Вселена! Какие глаза у него…       Я рассеяно киваю сама себе. Нет, однозначно, мнения Каролины не разделяю, нахер надо мне этим играть! Я ведь решила — никаких сейчас вариантов.       А когда она упоминает глаза… в радужки Шона я всматривалась сотню раз. Банально, но в них, как в море, заплывала, глубоко-глубоко… Сотню раз от взгляда ловила мурашки.       Вот только сейчас, когда Карли произнесла «какие глаза у него»…       Перед взором ясно предстали карие. Со светлой стрелкой слева. И эта стрелка какого-то чёрта в сознание впилась занозой, которую чертовски захотелось выковырять.

Третье мая, 2007 год.

Дом Тёрнеров

      — Эй, бунтарка, ну-ка рассказывай, за что тебя от уроков отстранили, — вместо будильника или хотя бы доброго утра звучит папа в динамике.       — Когда? — спросонья тяну.       — Директор только что звонил, — цокает отец языком. — Сказал, что ты на неделю отстранена. Избила кого-то.       В голосе папы звенит смех, а я хмурюсь.       — В смысле? — всё ещё не понимаю.       Сажусь в постели, потираю глаза.       — Нет, ну я сразу сказал, что если избила, значит, за дело, — хмыкает он. — Но, дочь, что случилось-то?       — Лучше бы избила, пап, — выдыхаю, сдвигая брови к переносице. — Чё за херня… по порядку можно?       — Мне позвонил директор, — отец цокает языком. — Просил в школу подскочить. Но, когда услышал, что у меня дела и что я в другом городе, начал гневно высказывать: «Ваша дочь затеяла драку»…       Я, до самой глубины души возмущённая, резко перебиваю:       — Вот бляди!       — Погоди, — он слегка повышает голос, но не звучит строго. — Я сразу сказал, что сначала твою точку зрения выслушаю, потом сообщу, готов ли потратить время на встречу с ним. Поэтому рассказывай.       — Да что рассказывать, — оскорблённо фыркаю. — Кучка уродов накинулась на девчонку классом младше. Сумку у неё отобрали, пару раз по мордахе отхватила. Ну всё по классике, — морщусь и саркастично добавляю: — Мимо пройти не смогла, уж извини.       — Тебя не обидели?       — Издеваешься? Я сама кого хочешь обижу! Особенно, если толпой на слабачку лезут. Вообще охерели!       Папа молчит какое-то время. А потом говорит:       — Я горжусь тобой, родная, — его тон теплеет. — Не переживай из-за школы. Приеду, директор у тебя прощения попросит лично. Обещаю.       Я нервно смеюсь, но напряжение, которое взяло за горло в начале разговора, получает по поганым щупальцам от отцовской уверенности.       — Пап, — глупо хихикаю. — Это просто треш какой-то…       — Не парься, я серьёзно, — спокойно бросает отец. — Зато каникулы тебе перед экзаменами организовали, ну красота же! Сама всё повторишь, как раз то, что именно тебе надо, а не со всем классом по старым темам прыгать будешь и мозг засорять.       — А кто такой смелый? Кто сказал, что я кого-то избила? Ведь и правда за такое избить могу, — опасно цежу.       — Даже если бы знал, не сказал бы. Как раз по этой причине! — хмыкает папа. — После боя кулаками не машут!       — Ладно, сама разберусь, — подчёркнуто обиженно заявляю.       — Вместе разберёмся, — заверяет он.       — Да, пап… — пальцами сжимаю переносицу, а потом выдыхаю: — Не говори маме, ладно? Ни к чему ей нервы поднимать. Пусть думает, что я всё это время хожу в школу…       — И где ты будешь торчать полдня на протяжении недели?       Отцу явно затея не нравится. А мне не нравится даже мысль о том, чтобы выслушивать причитания на тему своего безответственного поведения с обязательной присказкой: «девочки так себя не ведут! Ну ты же леди»! Хуеди.       — Потренируюсь, — пожимаю плечами. — В Старбаксе поотвисаю.       — А можешь отсыпаться, когда такая роскошь ещё будет!       — На том свете отосплюсь, — фыркнув, непринуждённо бросаю я.       — Смотри сама, — папа снова смягчается. — Ладно, самостоятельная моя, приеду — надерём зад директору, а отребью уроков воспитания в расписание добавим, да?       — Обязательно. Чёрт, как мне повезло с отцом!       — А мне с дочкой, — тепло вторит он. — Давай, маленькая, собирайся в зал, только и школьную сумку не забудь для пущей убедительности, если уж решила легенду лепить! Я поехал по делам.       — Люблю тебя. Возвращайся быстрее, — ласково говорю.       — И я люблю. Хорошего дня, Вселеш, — так же ласково отвечает папа.       Встаю с кровати и, широко зевнув, тащусь к ноуту. Сама не понимаю, зачем, захожу на фейсбуке в группу школы, там, в списке участников, нахожу Мирту. Vselena Turner: 7:01 Эй, надеюсь, ты отсиживаешься дома сегодня?       Она оффлайн. Я спокойно отхожу умыться, одеться и, как завещал отец, для прикрытия собственной задницы от гормональной бури, готовлю обе сумки — спортивную и школьную. Слегка подкрашиваю ресницы, собираю тугой пучок, а с фэйсбука прилетает характерный «щёлк». Mirta Daniels: 7:26 Ой…       — Господи, недалёкая… — под нос шепчу. Картинно вздыхаю. Vselena Turner: 7:27 Что «ой»??? Не вздумай сказать, что собралась идти, сама двину! Mirta Daniels: 7:28 Нет-нет… не ожидала просто, что ты напишешь… Vselena Turner: 7:29 Сама, блядь, не ожидала! Смотри, не вздумай высунуться, меня отстранили от уроков.       А тебе, мадам, отчитаться обязательно надо, что в школу не явишься? Ещё раз спиной эту малохольную собралась прикрывать? Mirta Daniels: 7:31 Это из-за меня…;(( 7:31 Извини. Извини, пожалуйста. 7:31 Я не хотела. 7:32 Я правда не хотела. 7:32 Ни чтобы это так обернулось… 7:32 Ни чтобы ты вообще в это всё… Vselena Turner: 7:34 Проехали. Прижми жопу дома, короче. И не вскройся, бога ради. Mirta Daniels: 7:35 Добрая ты… Vselena Turner: 7:36 Если это сарказм, то он не уместен. Я серьёзно. И не повесься, таблов не нажрись, чё там у вас ещё… а, в окно не выйди! Mirta Daniels: 7:37 Я могу с тобой увидеться? Vselena Turner: 7:37 Ага, вообще ко мне переехать! 7:38 Всё, давай, я на тренировку погнала. Без глупостей, ясно? И капай матери на мозг о домашнем обучении!       Не жду ответа, драматично захлопываю ноут, как пасть поганой суке, и, подхватив сумки, тащусь к выходу.       Цирк со школьным шмотьём оказался пустой тратой времени, ибо малые завтракают самостоятельно, пока мама, видимо, всё никак не может выбраться из постели.       От раздражения аж зубы скрипят, но вида не подаю, только желаю Инит и Джеймсу хорошего дня, после чего отваливаю.

━━━━━ ☆. ꧁ꯦ꧂ .☆ ━━━━━

      С утра в спортзале тихо. В холле за стойкой — никого. Наверное, кто-то из девочек за ресепом — не знаю, чья сегодня смена, — приводит в порядок комнату отдыха. Лили часто жалуется, что вода из кулера уходит со звуком выстрела, да и Powerade из холодильника улетает, не успевает она и на грёбаную секунду отойти. А сто́ит ей за чем-то из этого не уследить, начинают сношать голову, будто администратор может разорваться между входной группой и чилл-зоной в другом конце спортзала. Энн не такая заёбистая, не ноет, но участь у них по-любому одинаковая и вообще не завидная.       Тяжко вздыхаю, пару минут, как ответственный клиент, тусуюсь у диванчиков, а потом, оставив карту посетителя на столешнице, топаю к раздевалке. В самом зале тоже ни души, даже тренеров ещё нет в зоне видимости. Может, такие ранние записи не расписаны, и они в принципе не на месте, может, спокойно кофеёк гоняют в комнате персонала — да и не волнует это меня нисколько.       Ну можно ведь было взять ноут, забуриться в Старбакс и просидеть до окончания уроков, наслаждаясь стаканчиком капучино… ладно, пятью стаканчиками. И каких-нибудь вкусных пирожных навернуть!       Какой там… если уж по самолюбию щёлкнули не далее, как вчера, я просто не смогла бы усидеть на месте, беззаботно покачивая ножкой и втыкая в фейсбук. Будто мой провал можно было отменить одной отработкой техники! Хотя, по факту — дело было вовсе не в моих навыках. И не в навыках соперника, а в его туголобии! Вот как стыда вообще хватило девчонке кинуть вызов, если из утробы вылез в перчатках?       Понимаю, что завожусь только от мысли об этом козле, и даже жаль, но не в том самом ключе. Жаль?.. господи, дура, ты безнадёжна!       Выбешиваюсь сама на себя. Стрелой лечу переодеваться, по-быстрому готовлюсь… и бешусь ещё больше.       Девочка, мать твою, камон! Алло! Ты реально притащилась в бокс-клуб почти к самому открытию, в восемь, блядь, пятнадцать утра, чтобы потренить, потому что какое-то убожество тебя сделало?       Раздухарившись, вылетаю в зал и почти нос к носу… сталкиваюсь с ним.       Вайс совсем другой, визуально даже не скажешь, что на спорте: тёмно-синие джинсы прячут мускулатуру ног, мешковатая чёрная толстовка, наглухо застёгнутая, скрывает грудную клетку и мощные руки. Хотя… он ведь и так не пиздец, какой здоровый, стероидами явно не увлекается и вряд ли даже балуется хоть иногда.       Мы несколько секунд смотрим друг на друга в полнейшем недоумении, пока я не кривлюсь.       — Сука, — приторно лепечу, выдавливаю ласковый оскал, мысленно сворачивая ему шею за тот цепкий и недоумевающий взгляд, которым Вайс меня одаривает.       — И тебе доброе утро, — усмехается. — Не говори, что так рано пришла, чтобы ошибки вчерашние подшлифовать.       Чайник в моей голове в секунду закипает с надрывным свистом, аж уши закладывает.       — Сука… — только выдыхаю, судорожно пытаясь придумать, что на это ответить вообще!       И как назло, в черепушке нихера не генерируется!       — Словарный запас скудный? Учту, — хмыкает он и, не дождавшись ответа, сваливает в раздевалку.       Я аж воздух ртом хватаю от этой наглости!       — Охуел? Ты кем себя возомнил, эй?! — чуть ли не срываю голос вслед, но он, ожидаемо, не откликается, спрятавшись за массивной дверью, хоть и по-любому услышал.       В злости чуть не луплю по стене, но звонкий приветливый голосок Лили отвлекает от картин расчленёнки, замелькавших в моей голове.       Дурное, дурное влияние всех этих криминалистических программ!       Администратор удивляется, чего это я пришла так рано, предлагает позаниматься самостоятельно, потому как у Эндрю на ближайшие часы всё расписано, ну, или прийти попозже.       Я, конечно, предпочитаю поколотить грушу в гордом одиночестве без надзора. Лили предлагает отправить ко мне тренера ненадолго, как только он явится, чтобы составил по-быстрому хотя бы план занятия, но я пока что отказываюсь. С одной стороны — дисциплина, с другой… будто бы хочется иногда просто выключиться. Не херачить на скакалке, не проводить идиотскую разминку, а банально выпустить пар, выключив осмысление мира вокруг.       Пока думаю, как лучше, мимо нас проходит этот. Уверенно движется к мешкам и без прелюдий, а главное, без перчаток, в одних только бинтах, лупит один из снарядов с такой силой, что тот вздрагивает, под ударом прогибается и медленно откатывается. Всё бы ничего, вот только мешок — 150 lb.       — Костяшки… — почему-то шепчу, а внутри что-то сжимается.       Не защитить кисти — долбоебически. Даже просто смотреть — больно. Будто наживую грудную клетку вскрыли и теперь по внутренностям методично водят скальпелем. Столь же методично, как он колотит несчастный — а под такими выпадами и вправду несчастный — мешок.       Клянусь, сама себя долбоёбкой чувствую, потому что стою посреди клуба и не шевелюсь, наблюдая за серией ударов. А потом замечаю, что бинты багровеют.       — Мать твою, что ты делаешь? — зло шиплю… хер знает, каким чудом, блядь, оказавшись рядом и начисто позабыв про Лили.       А как только он отвлекается… тяну пальцы к его ладони. Успеваю коснуться бинта, но не подумать.       Вайс в удивлении поднимает на меня взгляд. А потом отдёргивает руку так резко, будто раскалённым железом дотронулась.       — Не смей касаться, когда я работаю, — цедит.       А во взгляде читаю: «вообще не касайся».       Я бы взорвалась, клянусь. Я бы разоралась, нахер бы выслала, по роже бы съездила за это «не смей». Выжгла бы глазами — самый минимум.       Но, сглотнув, тихо говорю, кивая на окроплённые бинты:       — Больно, — и отворачиваюсь.       Что это сейчас вообще было?..       Затыкая оскорблённо визжащее эго, иду к мешку, с которым мне комфортно работать. Пытаюсь переварить. «Больно». Какая разница тебе… Надеваю перчатку, застёгиваю, а вот со второй проблемы. Беспомощно оглядываюсь по сторонам, ведь готового в любую секунду прискакать на помощь Билла нет. Как нет и остальных ребят, с кем мы тренируемся в одно и то же время долгие месяцы, а с кем-то даже годы.       — Нет, — над ухом хмыкает, заставляя меня вздрогнуть.       Бесцеремонно отбирает перчатку и натягивает мне на руку. Застёгивает, но делает это не бережно и не пытаясь угодить, как все те, с кем я привыкла иметь дело. На удивление — липучка ложится ровно так, как должна: не перетягивает, не болтается свободно…       — Спасибо, — нахмурив брови, неопределённо тяну. — Что «нет»?       — Не больно, — равнодушно бросает и отходит в сторону, напоследок кинув: — Занимайся, неженка.       — Ты… — возмущённо выдыхаю.       Предательские нервные пятна проступают на коже, слишком явно это ощущаю, потому тоже быстрее отворачиваюсь. Ну, а вдруг обернётся?       Наотмашь херачу по мешку. Мысленно простанываю — потому что так — больно даже в перчатке и даже при весе инвентаря меньше в два с половиной раза, чем тот, по которому бьёт Вайс. Удар проходит по косточке в локте, и я еле сдерживаю мученическую гримасу. Так и перелом схлопотать недолго! Благо, этот умалишённый не видит, иначе бы сто пудов не преминул подъебать.       Да что за проклятье!       Пытаюсь работать в своём темпе, теперь уже осторожничаю и прикладываю неимоверные усилия, чтобы не налажать, но без конца сбиваюсь, потому что ритм моих ударов не совпадает с глухим, тяжёлым, но бесяче методичным стуком по увесистому мешку.       Вайс, сука.       Удар. Удар. Удар.       Грёбанный метроном, решивший довести меня до психоза.       Стискиваю зубы. Пару раз левая рука вообще уходит не туда, сбитая с системы координат или… с толку.       Не замечаю, что звук прекратился, пока не слышу внезапное:       — На что злишься?       Близко.       Слишком близко.       Вздёргиваю бровь, мысленно себя оцениваю: красные пятна наверняка сошли, их жара не чувствую. Да даже если бы — я к нему повёрнута спиной, значит, увидеть моё раздражение он не может. Ну не фибрами души же чувствует!       — С чего взял? — невинно роняю и оборачиваюсь. Одариваю такой обольстительной улыбкой, какую только могу выдавить, чтобы выглядела она без притворства.       — Плечи. В злости и правда о них забываешь, — говорит спокойно, назидательно даже, и моя улыбка опять трансформируется в оскал.       Чего, блядь? Запомнил?       Так и стою, обалдевшая, скалюсь. Как последняя идиотка.       Вайс качает головой и совершенно вольготно подходит ещё ближе. Его пальцы, чуть прохладнее моего тела, бесцеремонно ложатся мне на трапецию, слегка давят, а я почти давлюсь воздухом от возмущения, которое разверзает грудь. Такого, блядь, даже Эндрю себе не позволяет!       — Ниже, — коротко бросает.       Подушечки больших пальцев, слегка шершавые, смещаются ближе к шее, остальные фиксируют плечи. Я рефлекторно напрягаюсь, внутреннее сопротивление достигает апогея, и он считывает. Понимаю это по тому, как в уголках губ зарождается ухмылка, которой Вайс тоже не показывает, но я её различаю. Давит сильнее.       — Локоть подними, зажимаешь, — продолжает он без мягкости и, наконец убрав одну ладонь, касается теперь ещё и руки.       — А ты что, тренер? — рычу.       Больше всего на свете хочу стряхнуть его с себя, так нагло вторгшегося в личное пространство, но, завязав себя в узелок, сдерживаюсь.       Чтобы шибануть под рёбра.       Он даже на капельку, хоть для приличия, не сгибается и дышит так же — ударом не сбила дыхание.       — Извини, хорошо поставил просто, — захлопав глазами, лепечу. — Сразу опробовать захотелось…       — Думаешь, пёрышком ткнула, и, кстати, только потому что я позволил, сможешь из равновесия вывести? — усмехается. — Забавная ты, бешеная.       А потом наклоняется к уху и добавляет:       — Наивная.       Я сглатываю. Предательски шумно. Предательски явно. Предательски неуместно.       Не из-за слов, от которых холодок облизал позвоночник. А потому что он — слишком близко.       Делаю вдох — и не могу выдохнуть.       Запах. Его долбано-магнетический, не оседающий в альвеолах, не впитывающийся — забивающий их наглухо.       Рецепторы срабатывают на опережение, и я думаю только о том, как дико он пахнет.       Сначала, хоть и очень спешно, разбираю древесину. Не просто банальный кедр или свежая стружка, а уд. Глубокий. Густой. Не сладкий восточный, палочки которого однажды привозили Оуэнсы из путешествия, — а застарелый, уже лишённый этой сладости. Тот самый, который догорает, и остаётся горькое, вязкое, тяжёлое послевкусие.       Ясно ощущаю и амбру, но не приторную, уходящую в ваниль, — а холодную, почти солоноватую, с минеральной гранью. Янтарная, кажется. Та, что не успела созреть и раскрыться теплом и нежностью. Отстранённая, так можно назвать? Не знаю, но фиксирую с этим определением.       Соль. Совсем отголосок. Но такой ощутимый, хоть и поверхностный. Будто Вайс вышел из моря, а после не счёл нужным принять душ.       Ловлю запах кожи, дорогой, качественной. Словно долгое-долгое время он провёл в магазине фирменной обуви и пропитался этим ароматом до костей, а когда вышел оттуда — подкурил.       Курит, сто процентов. Сигаретный шлейф, буквально невесомый, но читаемый, зацепился за волосы, отдающие ментоловым шампунем, и майку, выстиранную килограммом порошка — не меньше.       Да, точно, аромат чистоты плевать хотел на яркие ноты парфюма, звучание шампуня, касание запаха табака и живость тела, а потому тоже ясно читается в этой палитре.       Цепенею. Поднимаю взгляд — и только взгляд. Сама не шевелюсь.       — А если серьёзно, — прочистив горло, сиплю. — Как тебя зовут?       Он опять хмурится. Смотрит странно, как на умалишённую, хоть сейчас я, наверное, действительно, умалишённую и напоминаю.       — В смысле? — осторожно уточняет. Ну точно сомневается в моей вменяемости!       Блядь!       — В прямом, — хмыкаю. Подбираюсь, переваливаюсь на другую ногу и складываю руки на груди, насколько перчатки позволяют это сделать. — Имя настоящее какое?              — Перетрудилась, что ли? Ты о чём?       Фыркает. Опять, сука, фыркает…       — Точно, туголобый… — бурчу. — Вайс. А имя?       — Фамилия Рэйф, — вздёрнув бровь, говорит. — Вайс Рэйф.       — За идиотку меня держишь?       — Смысл? — пожимает плечами. — Странно, что девчонку с именем Вселена удивляет моё.       Недоумённо хлопаю глазами, пытаюсь сложить один к одному.       — Хочешь сказать, Вайс — настоящее? — уточняю с недоверием, хоть он и справедливо подметил — имена бывают разные.       Вот только моё иностранное. А его — просто странное.       — Уже сказал. И не раз, — он громко цокает языком. — Давай, за плечами следи и корпусом лучше работай. Хотя… зачем вообще что-то объясняю и время на тебя трачу?       Не дождавшись ответа, отворачивается и снова сваливает к снарядам.       Опять дубасит мешок, но на этот раз агрессивнее. Будто я влезла во что-то личное и этим задела, оттого такая реакция… неуместная.       Нормальная девушка бы испугалась таких выпадов. Послала бы мысленно к чёрту и свалила куда подальше — как минимум, на другой конец зала. А я… ну, ненормальная, по всей видимости. Не могу смотреть на это спокойно!       Снова подхожу. Рядом с ним, в полутора футах от инвентаря, останавливаюсь. Медленно стягиваю перчатки, кладу их на пол и буравлю Вайса взглядом.       Рэйф сбивается лишь на секунду, потом херачит снаряд ещё жёстче. А я делаю крошечный шаг к мешку.       И ещё.       Он закипает, чувствую. Пытается игнорировать, но когда ещё дюймов так десять между мной и жертвой его побоев исчезают, резко останавливается.       — Не пойму, вместо мешка встать хочешь? — выпаливает и носом указывает перед собой.       А я… ну конченая, блядь, просто конченая!.. киваю. Киваю, блядь!!!       Вселена, алло! Очнись, идиотка, ты нихера о нём не знаешь! Уверена, что такой финт пролезет и ты не уедешь в ближайшую больничку через пару секунд с разрывом селезёнки?!       Но, хоть ноги и немеют, делаю внушительный шаг и закрываю собой мешок.       Сглотнуть не получается. Да и пошевелить даже пальцем — пробую, но не могу. Замираю, будто и правда готова подставиться под кулаки. Знаю, что не готова.       Вайс нервно усмехается. Наверное, думает о том же, о чём и я: «Куда ты, блядь, лезешь?!».       — Тебе чё надо? — качает головой, но руки опускает и из стойки выходит, просто встаёт прямо.       Другого и не ожидала.       Делаю глубокий вдох — и лёгкие заполняет не раскалившийся воздух, а он.       Затуманенная, хриплю:       — Сказал, чтобы не касалась тебя, когда работаешь… — господи-блядь-дура, что ты несёшь вообще?! Помогите слабоумной! — Не коснулась. Но сейчас ты не работаешь.       И хватаю его за запястье. Требовательно тяну правую руку к себе — не отдёргивает. Замирает. Позволяет. Или смотрит — а что я сделаю дальше? Крайне осторожно касаюсь бинтов, окончательно пропитанных кровью почти до сгиба ладони, горько хмыкаю. Как завороженная рассматриваю, пока неприятные мурашки позорно не выстреливают по позвоночнику.       — Зачем? — тихо спрашиваю.       Вайс будто из морока выныривает. И, хоть резко и не дёргается, руку аккуратно вытаскивает и кривится.       Молчит. Взвешивает что-то.       А потом, не ответив на мой вопрос, просто отходит.       Просто, блядь, отходит, даже звука не издаёт! И тащится в комнату отдыха.       Я за ним не иду. Только сейчас понимаю, какую херню выкинула, но даже себе объяснить, зачем, не могу. Какое нахрен дело мне до какого-то психа, который расшибает свои грабли? Может и башку расшибить заодно! Ах да, он же туголобый, не получится!       Выбешиваюсь. На себя, на него, на хер пойми что вообще и, подхватив перчатки, несусь в раздевалку.       В душ не забегаю, не переодеваюсь, просто хватаю вещи, чтобы быстрее свалить из клуба.       В Старбаксе сидеть приятнее, чем делить зал с этим неуравновешенным!