Vselena

      Хотелось бы мне сказать, что не помню, как выбежала из раздевалки, но… я помню. К сожалению, помню, в мельчайших деталях.       И этот путь — от дверей, где случилось то, что случилось; до дверей, ведущих туда, где это, возможно, получится пережить, — пожалуй, самый мерзкий из всех, по которым в жизни приходилось пройти. Точнее… пробежать. Сбежать.       Как бы ни противилась слезам — они подступили, и теперь насмешливо текут по щекам упрямым потоком, который я безуспешно стираю ладонями.       Вот только обиду стереть не получается.       Хочется… отмыться.       Никогда не понимала, почему так говорят, но не теперь. Смыть с себя хочется не только следы, оставшиеся на коже, но и внутренности отшоркать мочалкой. А ещё — изничтожить слова, до сих пор стекающие по мне помоями.       Глаза стекленеют и прозревают одномоментно, когда я сажусь в машину. Солёные дорожки высыхают.       Максимально холодно и трезво оцениваю предстоящий маршрут: по тридцать шестой Вест-стрит мимо череды кафешек, художественной галереи, церкви. Поворот на Кэсвик-роад, до теннисного корта… направо. И почти дома. Пристёгиваю ремень.       Не думать.       Глубоко вдыхаю и выдыхаю — несколько раз, успокаиваюсь окончательно и только тогда завожу двигатель.       Выруливаю с парковки нетипично осторожно, фоном включаю какую-то меланхоличную мелодию и, затолкнув эмоции под коврик, который прямо сейчас прижимаю пяткой, еду домой.       Мимо плывут знакомые локации, и мозг тоже плывёт, но всё же каким-то чудом здравый рассудок сохраняет.       Только в Роланд-Парке плечи опускаются, руки начинают дрожать, и слёзы снова скапливаются под нижними веками.       До дома немного не доезжаю: притормаживаю неподалёку и, заглушив мотор, опускаю лоб на руль, прикрывая глаза.       С ресниц тут же срывается горчащая вода и с глухим стуком разбивается о резину, расстеленную под ногами.       И вот тут наконец догоняет.       Руки дрожат всё сильнее, я ими себя обнимаю.       — Сука…       Кажется, что вот-вот сдетонирую, разорусь матами, влуплю по рулю, но этого не происходит.       Ладони. Губы. Взгляд.       На губах. На талии. На груди.       «С каждым новым мужиком в месячные трахаешься?» — мерзко шепчет подсознание, извращая и без того изуродованный в том моменте голос, от которого обычно ползли приятные мурашки, и я откидываюсь на спинку сиденья.       Смотрю на бёдра в кровавых подтёках и сразу же выдёргиваю из бардачка пачку влажных салфеток.       Блядь, какой же пиздец… какой пиздец.       О бережном отношении к себе речи не идёт, хотя самой себя бы пожалеть, — но всё внутри будто против, ещё и демонёнок, что нашёптывал кинуться в бездну, сейчас насмехается:       «Так тебе и надо, Вселена».       А вот другая часть подсознания, которую почти и не слышно за лидирующей в мыслях издёвкой, тихо говорит, бережно касаясь побитой души:       «Ну да, он конченый уёбок. Но себя не кори, ты не могла по-другому.»       Не могла.       Или могла?       Нет.       Не могла.       Я хотела.       И самое во всём этом отвратное, что… вернись я на час назад, всё бы повторила.       Тянуть… не перестало. Даже не так:       Тянуть… стало ещё сильнее.       Ирония в том, что эти мысли больше не пугают. Но вот посмеяться над собой — заставляют. Усмехнуться, правда, получается криво.       Вайс, ну надо было тебе так проебаться…       Дрожащими пальцами вытаскиваю салфетку, с остервенением прохожусь по внутренней стороне бедра, будто если надавить сильнее — вместе с кровью сотрётся и всё остальное. Его руки. Его запах. Его осевший голос, от которого до сих пор под кожей что-то судорожно дёргается в конвульсиях.       Салфетка летит на пассажирское сиденье. Следом — ещё одна. И ещё…       Только толку нихера.       Грудную клетку словно распирает изнутри чем-то сильным, напористым, горячим и очень… очень неправильным. Настолько неправильным, что от осознания масштаба трагедии даже вдох даётся с трудом.       Снова наклоняюсь вперёд, упираюсь локтями в руль и с силой зажмуриваюсь, до ряби мурашек под веками.       Но перед глазами всё равно вспыхивает его лицо, когда увидел кровь.       Не самодовольство или привычное ублюдочное безразличие, которым он меня из себя постоянно выводит.       Шок. Или даже… ужас.       И вот это почему-то добивает сильнее всего.       — Да пошёл ты… — хрипло выдыхаю, но уже беззлобно, почти измученно.       Потому что одно дело — когда тебя намеренно пытаются унизить. И совсем другое — когда человек сначала тебя закидывает на десятое небо, а потом сам же смотрит так, будто только что случайно переехал кого-то насмерть… и не просто кого-то. А именно тебя.       Нервный смешок срывается с губ против воли.       Господи, какой же он всё-таки долбоёб…       И я не лучше.       Вообще не лучше.       Какая нормальная девушка спустя восемь дней знакомства позволит вжать себя в стену раздевалки и…       Морщусь. Резко качаю головой.       Нет.       Не туда.       Если сейчас начать раскручивать это всё заново — меня просто размотает к хуям прямо здесь, в машине, неподалёку от собственного дома.       Поэтому… я дышу. Просто дышу.       Медленно.       Считаю вдохи.       …Один.             Два…                   Три!       Помогает. Слабо, но помогает. Меня хотя бы перестаёт трясти настолько, будто температура херачит под сорок.       Взгляд падает на телефон, валяющийся рядом.       Тишина.       Ненавистная. Гробовая. Блядь. Тишина!       Ни звонка.       Ни сообщения.       Ни ебаного «подожди». Ни «ты не так поняла». Ни «я мудак» — куда там!       И вот тут внутри снова неприятно скребётся мерзость.       Потому что какая-то тупая, позорная, наивная часть меня… очень сильно ждала. Ждала и надеялась, что он выбежит следом. Что схватит за руку. Что хотя бы попытается остановить.       Но Вайс остался там.       В ебучей женской раздевалке, куда кроме меня почти никто не заходит.       Наверное, и сейчас всё ещё стоит там с тем же перекошенным ебалом и прожигает взглядом стену, возле которой меня… трахал.       Я никогда не представляла свой первый раз таким, о каком обычно грезят девчонки: любимый человек, лепестки роз, шёлковые простыни, свечи… но и таким, блядь, тоже не представляла!       Но идеальнее… не могло быть. Потому что голову снесло от Рэйфа нахер, а это было моим главным критерием.       И от этой мысли внизу живота предательски тянет.       — Да ты издеваешься… — шепчу уже самой себе.       Не жалею.       Ладонью накрываю глаза.       Это ненормально.       Вообще.       После всего, что он наговорил, меня должно от него отвернуть. Должно тошнить. Нахер даже имя его забыть!       А вместо этого я сижу, тупо дрожу, как конченая реву — и думаю о том, что если бы он сейчас дёрнул дверь машины, вытащил меня обратно и…       — Нет! — вслух обрываю себя.       Челюсть сводит.       Нет.       Никаких «если бы».       Потому что реальность уже случилась. И в этой реальности Вайс Рэйф сначала взял меня так, будто с ума сходил, а потом швырнул в лицо фразой, после которой впору сдохнуть от унижения.       И ведь самое мерзкое…       Я даже не уверена, что он понял, насколько больно сделал и как низко ударил под дых запрещённым приёмом. В миллиард сотен тысяч миллионов раз больнее, чем тогда, на спарринге.       Не потому что тупой — хотя долбоёб, безусловно, клинический, — а потому что в момент, когда увидел свою ладонь, а потом спустил взгляд вниз, у него самого будто что-то внутри перекосоёбило. Будто реально… охуел от того, что всё вот так. Не по плану, известному лишь ему одному.       Только легче от понимания не становится.       Становится хуже.       Потому что если бы Рэйф сказал всё это специально, хладнокровно, чтобы унизить… если бы хоть усмешка мелькнула, — я бы уже ненавидела его. Искренне. От всей, блядь, своей широкой души! Без этой выворачивающей внутренности смеси злости, обиды и… непреодолимого желания снова почувствовать его на себе.       А так…       — Блядь, — тихо смеюсь себе под нос и качаю головой.       Какой же пиздец!       Смотрю на измятые влажные салфетки, разбросанные по сиденью, и вдруг чувствую дикую усталость. Будто за этот вечер из меня вытащили всё, что только можно было вытащить, вывесили, словно флаги на дом перед праздником, и оставили рассматривать. Тем самым взглядом — шокированным, ужасающимся…       Пошёл нахуй, Вайс Рэйф!       Медленно собираю салфетки с сиденья в одну кучу, запихиваю их обратно в упаковку, чтобы не валялись на виду. Туда же втискиваются и те, что случайно перелетели и шваркнулись на коврик.       Движения при этом спокойные.       Слишком спокойные. Почти, блядь, ритуальные.       Та самая стадия, когда психика, в шаге от того, чтобы разорваться, видимо, в последний момент решает этот пиздец замять, чтобы себя спасти и сохранить: «Ну всё, истерика отменяется, теперь функционируем».       И я… функционирую.       Вытираю лицо насухо.       Смотрю в зеркало.       Глаза красные, но не смертельно. Волосы растрёпаны, губы припухшие, шея…       Морщусь и быстро отвожу взгляд.       Даже видеть долбаное отражение сейчас противно. А всё потому что Вайс, сука…       Глубоко вдыхаю, выпрямляюсь и снова завожу машину. До дома — буквально ничего. Пара минут, которые проходят в какой-то вакуумной, почти стерильной, тишине. Музыка всё ещё играет фоном, но я её не воспринимаю.       Только когда сворачиваю во двор, внутри снова начинает неприятно завихряться кровоток — мерзкий холодок кружит по внутренностям, не концентрируясь ни в одном органе.       На кухне горит свет.       Блядь.       Мелькает мысль тупо остаться в машине до утра. Сидеть здесь, изображая неподвижный музейный экспонат, к которому временно нет доступа, лишь бы не заходить внутрь и не делать вид, что всё нормально, когда по факту пиздец, — ведь рассказывать об этом… не собираюсь.       Меня, безусловно, бы поняли и пожалели. Даже Инит и мама, хотя между нами так накалилось, что война из холодной грозит перетечь в ядерную. Прижали бы, обняли, заверили, что всё будет хорошо, что Рэйф — ублюдок, не достойный даже дышать со мной одним воздухом; а папа… папа бы просто встал с места, уточнил бы, как его зовут, и если бы я сказала… о, если бы я только сказала!..       Нельзя.       Нельзя-нельзя-нельзя!       Хоть мне до абсурдного сильно хочется остаться, за мной ведь выйдут, и уж тогда вопросов не оберусь. А если допрашивать будет отец, а это точно будет он, — расколет меня сразу, и точно, Вайс, жди беды! Хотя… тебе бы подобная встряска была полезна. Глядишь, излечили бы твоё мудоёбство!       Паркуюсь осторожно. Выдыхаю. Беру никчёмный телефон и долбаные салфетки — пачка кажется непосильно тяжёлой, словно там не жалкий десяток небольших грязных кусочков синтетики, пропитанной какой-то там жидкостью, моей кровью и… блядь, оргазмом Рэйфа. Господи, как же мерзко… поступок этот мерзкий.       Так. Всё.       Главное — дойти.       Не сорваться.       Не расклеиться.       Входную дверь открываю тихо, чуть не палюсь, потому что обычно влетаю, как ураган, но, слава всем богам, небесам и провидению: сейчас семье не до меня.       С кухни доносится восхищённый щебет мамы — они с отцом уже третий день сёрфят по сайтам с недвижкой Вашингтона, выбирают две соседние квартиры попросторнее, так, чтобы их объединить, и у нас, детей, всех троих… четверых… было по комнате. Ещё и родительская спальня. И гостиная. Нахуй только этот мув — меня из списка жаждущих разменять любимый дом можно смело вычёркивать, о чём я сразу сказала, и, что, в случае, уж если мне пиздец, как припрёт с ними увидеться из-за долгой разлуки, я могу и на общем диване поспать.       Дома тепло. А меня, блядь, до сих пор колотит.       Крадусь мимо кухни, словно по заминированной дороге ступаю, и всё же оступаюсь, подорванная вопросом:       — Дочь, поздороваться не хочешь? — с ехидной ухмылкой тянет папа. Я ещё его не вижу, но по интонации это понимаю наверняка.       Делаю ещё шаг и поворачиваю голову, сталкиваюсь взглядом с отцом и тут же заставляю губы растянуться в абсолютно нормальной улыбке.       — Хочу, — как дурочка хихикаю. — Или не хочу… вдруг мне влетит, что не сказала, что уезжаю… — картинно ужасаюсь.       Господи, даже голос не дрогнул.       Умница дочка, блядь.       — Куда ездила? — мягко спрашивает мама.       Сердце неприятно сжимается и пропускает удар: то ли от того, что вопрос матери был задан так мягко и ласково, что аж захотелось к ней прижаться и расплакаться; то ли от того, что я не то, что не хочу рассказать правду — а самой вспоминать тошно. Или больно. Или и то, и то сразу.       — У Каролины, как всегда, очередная душевная травма, — ложь вылетает настолько легко, что становится мерзко уже от самой себя.       Ну вот, ещё и подруге пиздеца пририсовала, хотя кому-кому, а Карли уж не привыкать…       Но родители фальши не замечают — к тому же, привыкли, что у Каролины что ни очередной хахаль — то пиздец, в который она добровольно ныряет, а потом страдает. О, да-а-а… кого же мне это напоминает?       Папа привычно улыбается мне — так понимающе, спокойно и тепло, что хочется немедленно выпилиться от чувства вины за то, что в голове проносится: «Взрослый мужик. На шею вешаешься».       Меня передёргивает. Господи, как Рэйф мог, сука, святое так извратить?       К горлу натурально подкатывает. Рвотный позыв сглатываю, и голос всё же немного вздрагивает… хотя, может, мне кажется, потому что я впервые так откровенно лгу родителям. Причём глядя отцу в глаза. Быстрее капитулирую, чтобы не успели заметить, что мне на самом деле хуёво:       — Я в душ и спать, ладно?       — Давай, птичка, — кивает мама.       — Спи спокойно, родная, — ласково тянет папа.       — Спокойной ночи, — уже отвернувшись, бросаю через плечо.       Хотя в любой другой ситуации подошла бы к родным обняться и чмокнуть перед сном…       Лестница — вот она. Иду к ступеням.       А потом непринуждённо, в своей привычной манере, по ней взмываю. Будто в душе всё ровно и спокойно. Хотя внутри было натянуто, а теперь натянулось сильнее, что кажется, ещё чуть-чуть — и кожа треснет.       Поднимаюсь, захожу в комнату и только там позволяю себе перестать держать это блядоебучее «всё нормально».       Отрезав пространство от коридора, поворачиваю механизм под дверной ручкой. Щёлкает замок.       И вместе с ним щёлкает и что-то во мне.       Проклятые салфетки вместе с телефоном безвольно падают на пол. Ей-богу, я бы вместе с ними упала, но…       Подхожу к зеркалу, медленно стягиваю платье. На пол не бросаю, держу в ладони, яростно сжимаю. Дыхание ускоряется, становится почти истеричным.       На внутренней стороне бёдер — не до конца оттёртая засохшая кровь.       По телу — следы его пальцев.       На животе — белёсые пятна.       Шеи не видно за волосами, но, если их отодвинуть…       Снова подкатывает тошнота.       Быстро прохожу в ванную, швыряю в корзину для грязного испачканное платье, а следом и трусы… на них даже смотреть не хочу.       Мерзко. Блядь, как на душé мерзко!..       Залезаю в ванну и задвигаю шторку. Вопреки недавнему настрою свариться в кипятке и сразу начать агрессивно тереть кожу мочалкой со скрабом, включаю еле тёплую воду. Встаю под бодрящие струи и, вразрез обыденному желанию отскочить от холода, прижимаюсь лбом к кафелю и закрываю глаза.       Вода неприятно утяжеляет волосы, касается плеч и груди. Стекает ниже… Наверное, с собой, к сливу, тащит сперму и кровь. А ещё… его запах. Следы вечера.       Только, увы, смыть засосы не может. Синяки тоже останутся. Но, главное, останутся слова.       Они, блядь, вообще въелись намертво.       Стóит только на секунду сместить фокус внимания, отвлечься на миг, как потом — снова всплывают. Не идиотскими фразами даже, а интонацией. Тем мерзким, перекрученным презрением, с которым Вайс выплёвывал свои ёбнутые предположения, будто… будто на самом-то деле ненавидел всё, что сам себе напридумывал.       И от этого внутри опять начинает подниматься буря из стеклянных песчинок, методично оцарапывающих каждый орган.       Я резко хватаю шампунь, выдавливаю чуть ли не половину на ладонь и остервенело прохожусь по волосам. Пальцы путаются в мокрых прядях, цепляют кожу головы слишком грубо, но остановиться, перестать и дальше над собой измываться, не получается.       Быстрее.       Надо быстрее.       Смыть.       Закончить.       Прекратить, блядь, всё это!       Гель для душа пахнет пионами. Привычный аромат, от которого становится ещё хуже. Потому что тело всё ещё помнит на себе совсем другой запах, за него отчаянно цепляется. Горячий. Амбровый. Солоноватый. Мужской. Мой.       Передёргивает.       Мочалку, которую всё же беру, сминаю до крохотного комка и прохожусь по коже жёстче, чем нужно, раня себя. По шее… груди… животу… бёдрам.       Особенно, блядь, по бёдрам.       До красноты.       До почти болезненного жжения.       А фантомное ощущение его касаний всё равно не исчезает.       Наоборот — чем сильнее тру кожу, тем отчётливее проступают его ладони на талии, на бедре… Как сжимал. Как удерживал. Как вдавливал в себя так, будто я… будто нужна.       Тоже напридумывала.       — Блядь, — сдавленно выдыхаю и резко выключаю воду.       Хватит.       Тяжело дыша, отодвигаю шторку и вылезаю из ванной. Воздух, кажущийся холодным после жара от усердного трения мочалкой, тут же облизывает обиженную кожу, заставляя покрыться мурашками.       Спешно обматываюсь полотенцем, хочу как можно быстрее оказаться в комнате, запрыгнуть в пижаму и забраться под одеяло, желательно, до следующей жизни… но, стоит сделать всего шаг, взгляд цепляется за корзину.       «С каждым новым мужиком…»       — Да заткнись ты уже… — чуть не скулю, будто Рэйф здесь, рядом стоит и может услышать.       Резко наклоняюсь, срываю вещи, запятнанные позором, с вершины горки несвежего шмотья и швыряю их в раковину.       Подрагивающими пальцами включаю воду, на этот раз наоборот слишком горячую, но плевать.       Плевать, блядь, как же плевать!!!       Начинаю отстирывать. Вручную.       Внизу, в общем санузле, разумеется, стоит стиралка, в которую можно было бы просто всё закинуть и забыть.       Но нет.       Почему-то именно сейчас мне нужно сделать это самой.       Своими руками отхерачить собственную подпись под актом капитуляции последнему мудаку на планете.       Парфюмированное мыло, вообще для этой херни не предназначенное, то и дело выскальзывает из ладони. Пена быстро становится розоватой, и я судорожно тру ткань сильнее, будто тряпки в чём-то виноваты.       Дышать снова становится трудно — из лёгких не выходит воздух.       В горле — мерзкий ком.       Глаза опять жжёт.       — Какой же… — голос ломается. — Какая дрянь…       Когда вода наконец становится чистой, а на шмотье в мокром состоянии не видно пятен, просто оставляю вещи в раковине, потому что я один хер унесу их стираться нормально, да и сил… не осталось.       Вообще ни на что не осталось.       Пижаму натягиваю механически, при этом — медленно. Будто тело одеревенело, стало чужим, испорченным… а теперь пытается исправиться и заново научиться двигаться.       В комнате темно и тихо.       Спокойно.       И наконец впервые за вечер кажется, что всё позади, ведь я… дома. Под надёжной защитой родных стен. А они, как известно, лечат. Правда ведь лечат?..       Забираюсь под долгожданное одеяло с облегчением, но стоит только вытянуться на простыни… низ живота простреливает.       Я резко морщусь. Только сейчас понимаю, насколько всё саднит между ног. Как тянет внутри. Как ноет тело после слишком грубых движений, к которым оно оказалось не готово.       Невольно сжимаю бёдра и подтягиваю колени к груди.       Перед глазами опять возникает раздевалка.       Стена.       Его руки.       И то, с каким звериным голодом он смотрел, пока…       — Нет… — хрипло выдыхаю в подушку и сильнее натягиваю одеяло.       Сердце колотится уже не так бешено, как могло бы, при вспышке воспоминания. Скорее… устало.       Веки тяжелеют неожиданно быстро.       Наверное, организм просто заебался.       Последнее, о чём думаю перед тем, как провалиться в сон, — это не обида даже.       А то, что, несмотря ни на что… меня всё ещё тянет к нему так, будто примагнитило намертво.

━━━━━ ☆. ꧁ꯦ꧂ .☆ ━━━━━

      Сон тревожный. Поверхностный. Не знаю, сколько сплю, если это вообще можно назвать сном. Обычно сплю так, что хоть на ухо мне ори, не добудишься, а тут… папа выходит курить. Мама поднимается по лестнице. В ванной у малых шумит вода. К соседям напротив кто-то приехал. Звуки не мешают, но в подсознании упрямо дребезжат, резонируют и не дают забыться и расслабиться окончательно.       А потом слышу с пола у двери нагло громкий звук входящей смс:       «Words like violence       Break the silence».       Каролина, что ли, пишет… или Мирта.       Если Карли, то телефон сейчас охуеет разрываться на весь дом дробью из сообщений. Если Мирта, то… ну тоже побулькает.       Но, судя по тому, что мобильный молчит пару минут, это системное: «послезавтра списание абонентской платы по тарифу…».       И всё-таки Дэйв Гаан снова поёт про тишину, которую разбивают слова.       Не хватало здесь сейчас ещё воплей недовольной внезапным пробуждением Инит — вот она-то спит чутко, от любого шороха просыпается, — поэтому я откидываю одеяло и, поёжившись, сползаю с постели.       Электронные часы раздражающими зрение изумрудными палочками, складывающимися в цифры, показывают всего 11:20 PM, а мне кажется, будто часам к трём подвалило.       Телефон открываю, чтобы поставить беззвучку, глаза жжёт подсветкой, а потом я смотрю на уведомление и прямо так и замираю. Сердце тоже стучать перестаёт, и воздух не вдыхается. SMS: 2. От: Сука.       Нет, я не буду это читать!       Захлопываю несчастную трубку, хочу даже аккумулятор откинуть, падаю в кровать, с силой сжимая невиновный в тупости своей хозяйки мобильный в ладони.       Нет.       Нет-нет-нет!       И через мгновение, конечно же, открываю, снова резанув по сетчатке яркостью дисплея, и тыкаю по средней кнопке. Сука (10.05.07 23:17): Выйди.       Вдох снова не удаётся.       Охуел, отку…да.       Сама ведь кидала адрес, когда ждала… как идиотка ждала! Сука (10.05.07 23:19): Пожалуйста.       Аж зубы от злости скрипнули, честное слово!       «Выйди, пожалуйста»?       Так просто, блядь?       А ещё что? Отсосать бы сразу предложил, а чё нет!       Вновь захлопываю телефон, замахиваюсь им в стену, но в последний момент себя останавливаю: техника-то тут причём…       Рэйф меня игнорировал? Вот и я хер отвечу!       Со всей злостью запихиваю трубку под подушку и отворачиваюсь к стене.       Хоть обпишись, блядь, пожалуйста!       Чё, нахер, за новости?! Ему вообще знакомо слово «своевременно»?! Поезд — всё, уехал! На машине, от спортзала! Очень злой, обиженный и оскорблённый поезд!       — Сука… — выдыхаю.       «Выйди», блядь!       Лежу ещё пару минут. Кожа начинает зудеть, и сильнее всего — на стопах. И на ладонях.       По итогу, не сумев отмахнуться от навязчивого жжения, встаю. С собой уже не торгуюсь — бесполезно. Подхожу к окну, но штору не отдёргиваю, просто сканирую взглядом улицу.       Чёрная машина, тоже Аудюшка, кажется, подпёрта задницей курящего Рэйфа.       Мне прямо сейчас хочется открыть створки, заорать, чтобы уёбывал отсюда к собачьим херам, и в душе даже не ёкает.       Обманываю кого?..       Ёкает.       Ещё как.       Но… блядь. Веры Вайсу нет. Как нет у него совести.       Рэйф достаёт из кармана телефон. Утыкается в него. Я закипаю всё сильнее, кровь уже бурлит, и мозг, кажется, тоже воспаляется.       Пихает свою трубку обратно в джинсы, и мой мобильный опять разражается уведомлением.       Подскакиваю к кровати, хватаю. Сука (10.05.07 23:26): Я не уеду.       Пальцы срабатывают быстрее, чем голова успевает подумать.

Вселена (10.05.07 23:27):

ПОШЁЛ НАХУЙ!

      Не успеваю посетовать на то, что вообще ответила, как снова мечусь к окну. Вот, сейчас он прочтёт, усмехнётся в своей ебанутой манере, и тогда я, ей-богу, возьму что-нибудь тяжёлое, гантелю, например, и прямо с окна хуйну в Рэйфа. Или в его тачку, как повезёт.       Но Вайс… не улыбается. Только на миг прижимает ладонь к лицу, будто пытается смахнуть усталость. И что-то пишет.       Как отправил смс — я не увидела, потому как трубку он не спрятал, — продолжил зажимать в руке. Сука (10.05.07 23:28): Заслужил. Выйди.       Я, подавившись вдохом от возмущения, захлопываю телефон. И батарею всё же откидываю.       Пошёл нахер. Нахер-нахер-нахер!       Хватаю плеер и снова ложусь в постель. Накрываюсь одеялом и затыкаю уши музыкой.       Включаю громко-громко, почти оглушающе, только бы собственные мысли не слышать. Упрямо подпеваю шёпотом заученным песням, щепетильно отношусь к каждому слову, и не дай бог сбиться.       Треков семь прослушиваю, и барабанные перепонки начинают молить сделать тише, а так — слышно голову. И сердце, которое упрашивает хотя бы глазком взглянуть, проверить, правда ли не уехал?       Мерзкое седьмое чувство при этом ехидничает: «ты уже понадеялась, было дело?».       Душещипательные беседы с собой веду долго. Ещё две песни.       Потом всё же встаю к окну. Не знаю, чего ожидаю; что за громкой музыкой могла и не услышать, как он по итогу свалил?.. или что на крыльцо осмелился влезть? Но Вайс — на том же месте. Даже на дюйм не сдвинулся. Только телефон убрал, докурил, и теперь невидящим взглядом смотрит на Кадиллак, спокойненько запаркованный во дворе.       Смотрит.       Даже не моргает, блядь, почти.       Что, дорогой, взвешиваешь, какова вероятность, что я с этим мужиком живу?       Живу. Но не так, как твой воспалённый мозг нафантазировал!       Так бесанул, что смотреть больше не могу — ну выше моих сил!       — Больной долбоёб, — шиплю себе под нос.       От окна отхожу и плюхаюсь на кровать, возмущённо скрещивая руки на груди.       Часы на тумбе показывают 12:05.       Отлично.       Прекрасно вообще.       Он серьёзно собирается торчать под окнами всю ночь?       Хотя… да. Собирается. Не имеет права, блядь, не собираться.       А надо — и сутки простоит. И двое.       Нет.       Не ёкает. Ёкает… нет.       Бесит.       Очень.       Сижу ещё какое-то время, тупо пялюсь в одну точку, а когда ловлю себя за этим занятием — сильнее выбешиваюсь. Я что, как он себя веду?!       Огонь, разгоревшийся под задницей, вынуждает вскочить и подгоняет пройтись по комнате.       Поправляю учебное барахло на столе. Книжки складываю ровной стопочкой, тетради тоже. Смотрю на карандаши, не помнящие, когда их вообще касалась точилка, нахожу её в столе, а когда впихиваю первый, чуть не матерюсь в голос, потому что уж очень это движение напоминает…       БЛЯДЬ!       Ассоциации уровня Бог!       Бросаю нахер эту затею, опять подрываюсь с места и начинаю путешествие из угла в угол.       Пол холодит ступни, а вот голова раскалена настолько, что, кажется, ещё немного — и мозг попросту сварится.       Нет, детка, ты же не выйдешь, правда?       Ты же не дурочка на побегушках, чтобы лететь к этому мудаку по первому зову?       Тем более, маршрут ты ему озвучила — нахуй. Так пусть уёбывает!       Пусть стоит, дальше гипнотизирует папину тачку. Пусть.       Сам виноват.       И вообще, я ведь ждала зря? Ну что же, время поквитаться!       Хотя… и его «извини» услышать я тоже должна. Пусть даже для того, чтобы угомонилось сердце. Чтобы и душа хоть на чуточку, но успокоилась. И, может быть, чтобы в ушах осел скулёж побитой псины, какой Рэйф сейчас и выглядит, и чтобы не чувствовались так явно помои, затопившие слуховые каналы.       Мысли, наперебой выкрикивающие: «выйди» и «прижми жопу, сиди дома», сталкиваются друг с другом с таким грохотом, будто внутри глупой черепушки устроили спарринг.       Потому что да, Рэйф виноват.       Да, мудак. При том — законченный.       Да, заслужил.       Но…       Выкопал эту долбанную смс с адресом… тогда, значит, даже в злости, не удалил. Ну не фотографическая память же у него, в самом деле!       Приехал.       После всего.       После этого уничижающего меня взгляда на ладонь, кровь на которой, наверное, стала ярче в тот момент, когда Вайс на неё посмотрел, потому что от лица так отхлынуло, что очень даже могло вылиться вот, как раз, на руку.       На руку, которой он настойчиво и грубо залезал ко мне в трусы.       — Да блядь! — вырывается уже почти беззвучно, но зло.       Я снова смотрю на часы.       12:11.       Нет.       Нет-нет.       Никуда я не пойду!       Пусть маринуется.       Ну… хотя бы час.       Минимум час!       Я — снова к кровати. Снова сажусь, скрещивая руки на груди. Другого-то занятия нет, кроме как безостановочно топтать паркет.       И что, я этот час должна сидеть?       Не должна. Но буду.       Для профилактики.       …И хватает меня, ну… минуты на полторы.       Потом взгляд снова устремляется к окну, будто нехотя.       Резко отворачиваюсь.       Ну и опять, конечно же, поворачиваюсь.       Сука.       Поднимаюсь. Опять поднимаюсь. Моторчик в заднице не оставляет шансов высидеть. Опять подхожу к шторам, на этот раз не так осторожно — уже уголок оттягиваю.       На месте.       А где ему ещё быть? Тем более, написал, что не уедет, а окончательно пиздаболом прослыть навряд ли полыхает желанием.       Даже позу почти не поменял. Только, кажется, с ноги на ногу переступил, на другую теперь опирается. А так… тот же взгляд на Кадиллак. Пустой взгляд.       Стараюсь рассматривать не предвзято: Вайс выглядит… не злым.       Не той ёмкостью дерьма, из которой на меня выплеснулось и по самое горло забрызгало.       Не самодовольным, каким был, когда трахал.       А выжатым нахрен.       Будто… сам себя сгрыз за эти пару часов.       Резко задвигаю занавеску обратно.       Один хер сюда не смотрит. А если боковым зрением и увидит движение в окне — так не мои проблемы.       — Не мои, — упрямо повторяю вслух.       И вообще, пусть докажет, что комната моя!       12:17.       Потом 12:21.       На 12:23 я уже начинаю понимать — или надумывать, чёрт разберёшь, — что либо сейчас спущусь, либо помимо меня Рэйфа заметит кто-то ещё, и ладно бы это были соседи… так окна родительской спальни тоже выходят на эту сторону.       Либо до утра, когда уже точно надо будет что-то делать, чтобы сбагрить Вайса с глаз всего района долой, просто сойду с ума.       Причём самое обидное — тело в очередной ебучий раз реагирует быстрее тупых заверений, фонтанирующих из мозга, на тему «почему выходить к нему — херовая затея».       Ноги вообще на похуй уже несут к шкафу, руки раскрывают дверцы и тянутся за кардиганом, пока разум в припадке орёт: «Ты ебанулась?!».       — Только услышать «извини», — почти как клятву выдыхаю. — И всё.       Как будто сама себе вообще могу верить после всего, что выкидывала. И Рэйфу верить не могу. Идеально!       Натягиваю кофту прямо поверх пижамы с Багзом Банни, потому что не собираюсь для него наряжаться. Уже было.       Касаюсь ожога от плойки и горько усмехаюсь.       Было. И ещё много, что было.       Волосы нарочно собираю в высокий хвост, открывая испещрённую его метками шею.       Пусть смотрит. Пусть видит, блядь, разницу, между засосами и травмированной горячим металлом кожей.       Как это замазать вообще…       Разглядываю шею, а на лице не фокусирую взгляд принципиально. Не хватало ещё анализировать, с какой тяжестью прошлась траурная процессия, сложив всю скорбь и боль в мешки под глазами.       Готова.       Всё ещё влажные волосы в хвосте, не по возрасту пижама с глупым зайцем, сверху мягкий кардиган. А ещё ни грамма косметики и уверенности в том, что я не вцеплюсь ногтями в наглую рожу, как только окажусь с Рэйфом рядом.       Но нельзя.       Нельзя позволить ему это увидеть и вообще понять, как сильно меня задело.       Вообще ничего нельзя — ни интонацией, ни взглядом.       Маюсь ещё с минуту, а потом, признав наконец, что битва со здравым смыслом проиграна всухую, беру сигареты, — кстати, не курила уже вечность! — и, повернув замок, выскальзываю из комнаты.       У двери притормаживаю: вслушиваюсь, чем заняты родные, — и из всех спален, слава богу, звучит лишь тишина.       Почти со спокойной душой закрываю за собой и тихо-тихо крадусь к лестнице. Главное — их не перебудить, особенно Инит, — вот кто мозг вытрахает уж точно, ещё и мать по-любому разбудит, чтобы в тандеме с ней прочесть мне часовую лекцию…       На моё счастье в доме нет скрипучих половиц, и ступени тоже не могут завыть о побеге.       У выхода останавливаюсь. Руки вдруг начинают дрожать, и я оборачиваюсь на холл, будто прошу у родного места защиты. Словно хранитель семейного тепла, если такой существует вообще, за мной выйдет следом и закроет щитом, если понадобится.       Влезаю в кеды прям на босую ногу. Прикрываю глаза, выпрямляю спину и с шумным выдохом открываю дверь.       На крыльцо выскальзываю так тихо, как только могу, и так же тихо отрезаю себе дорогу обратно. Хотя позорное желание стартануть в свою комнату, запереться там, зарывшись в одеяло, вдруг превалирует над всеми остальными.       Чувствую себя не просто идиоткой — а законченной дурой, что вообще выперлась. Но отступать, блядь, уже поздно. Вообще за цирк сойдёт!       Вайс уже жжёт взглядом, и я, сделав лицо кирпичом, запахиваю кардиган, хоть и не холодно, а даже наоборот, и, придерживая его скрещенными руками, спускаюсь с крыльца.       Но иду не к Рэйфу — а в слепую зону двора, чтобы, если вдруг кому из домашних приспичит пейзажем за окном полюбоваться в половину первого ночи, я не стала достоянием открывшейся картины.       Хоть, наверное, Вайс и не понимает, почему я не шагаю в его сторону, но жопу от капота отрывает и следует за мной.       Я успеваю подкурить, когда он подходит. С губ чуть не слетает объяснение: «ты прям под окнами родителей встал, а здесь не увидят», но прикусываю язык.       Только поворачиваюсь и, глядя в бесстыжие глаза, которые сейчас таковыми не выглядят, а ещё и стыдливо отведены в сторону, задаю тон этой встрече:       — Ну?       Рэйф с силой сжимает челюсти, будто собраться пытается, аж желваки проступают на скулах. А правая, к слову, хорошо так припухла, даже намёком на синяк налилась. На душе от этого факта сразу теплеет, моральное удовлетворение салютует бокалом игристого, готовое станцевать отвязный канкан, ведь это я пару часов назад пощёчину там залепила.       — Вселена, — наконец выдыхает.       — Имя моё выучил? Молодец.       — Получилась хуйня…       Чуть дымом не давлюсь. Злоба снова восстаёт из-под завала трагедии.       — Хуйня тут только ты!       И сама от себя тут же неприятно охуеваю. Блядь! Блядь, вот это нехорошо сказано…       — Согласен.       Мне сразу хочется развопиться сиреной. Неправильно, блядски неправильно! Неправильная позиция! Так разговор не начинают!       — Извини, — бурчу, кляня себя за безмозглость.       Вайс резко вскидывает взгляд, и карие глаза со светлой вспышкой в левом расширяются. Он нервно усмехается:       — Ты… мне «извини» говоришь?       — Тебе, мудак. Я, видимо, в отличие от тебя, воспитана нормально. Правильно, если тебе хочется! Не учили меня других унижать, хотя ты заслуживаешь, — едко цежу.       — Меня вообще ничему не учили, — выдыхает, и это не звучит, как оправдание. Скорее… констатация. — И да. Заслуживаю. Я херню сморозил. Полную.       — О, правда? — нарочито ласково уточняю. — И извиниться, наверное, приехал?       — Да!       Он раздражается. Плечи дёргаются, руки сжимаются в кулаки, и на шее, на которой, кстати, багряные засосы, появившиеся пару часов назад, тоже красуются, — причём не в меньшем количестве, чем на моей коже, — вздуваются вены.       — Так извиняйся, — невинно произношу и пожимаю плечиком.       Дура. Дура, блядь, дура! Сейчас ведь реально пошлёт нахуй, и останешься тут одна со своей гордыней, довыёбываешься… а ты ведь… на самом деле… этого не хочешь.       Ты, сука, просто хочешь его.       Вайс выдыхает воздух, а по ощущениям — раздражение. Подмечаю, как расслабляются пальцы и на горле прячутся синие линии. Выглядит, будто он действительно пытается сейчас примириться с моим характером, что ему не по нраву, и… как-то исправить то, что уже разворотил.       — Я не должен был тебя трогать.       У меня аж кровь от лица вмиг отхлынула. Серьёзно?       — Трахать, ты хотел сказать? — выпаливаю. И сглатываю. — Если за это приехал извиниться…       …То реально иди нахуй! — не договариваю, потому что Рэйф резко перебивает:       — Не за это! — выдыхает, а потом, будто в башке тумблер какой-то переключается, он делает ко мне шаг и обеими ладонями обхватывает лицо. Всматривается в глаза и добавляет: — Ты, блядь, чистая. Ещё тогда сказал. А потом… вот это.       — Что, повторить слабó? — горько ухмыляюсь и через его руку просовываю сигарету к губам. Затягиваюсь. Хочу выпустить дым в бесстыжую рожу, но себя сдерживаю.       — Слабó, да, — честно признаётся. — Сожрал себя за эту херню. Ты… не заслужила. Ни пизды не заслужила из того, что со мной связано!       — О, — горько усмехаюсь. — Если приехал красиво послать нахуй, — исчезни, потому что я тебя уже опередила, и выслушивать поеботу, что это не во мне причина, я хорошая, а ты плохой, не собираюсь.       Вайс выдыхает куда-то в сторону и отпускает руки.       Нет… нет-нет-нет… если сейчас посмеет… если только кивнёт, сделает хоть движение по направлению к тачке, разорву!..       Но он запускает руку в карман. Достаёт бархатистую продолговатую коробочку зелёного цвета и раскрывает её, содержимого мне не показывая.       Ебучие нервные пятна тут же выползают из укрытия, где отсыпались последние пару часов, и теперь сами укрывают кожу.       — Не смей, — опасно цежу. — Если думаешь… — возмущение перекрывает дорогу потоку слов, и те застревают поперёк гортани.       Вайс всё равно достаёт из этой штуковины браслет. Золотой, массивный. Явно тяжёлый…       Я пячусь назад, неверяще глядя на этот сюр, но он хватает меня за руку, не позволяя отстраниться и дальше.       — Это не откуп. И не…       — Оплата за секс? — повышаю голос, из последних сил сдерживая рвущийся наружу звериный рёв.       — Блядь, ты можешь не переворачивать?       — Так, как это сделал ты пару часов назад?       — Да.       Да. Блядь, да?!       — Да, перевернул, как конченый. Это ты хотела услышать?       — Сука… — охуеваю окончательно.       И дёргаю руку, пытаясь вырваться из его хватки, — потому что хватит, блядь, хватит этому идиоту шансов! Слушать надо было сразу, его «отъебись», его «ты не вывезешь», потому что реально не вывожу прямо сейчас, и ведь была об этом предупреждена… — но безуспешно. Рэйф вцепился намертво.       — Сначала, — почти истерично говорю, продолжая попытки избавиться от оковы, — содержанкой какой-то меня выставляешь… — снова рвусь, а потом вцепляюсь в его ладонь ногтями второй руки, — потом девкой без тормозов и морали… — по ладони его уже бить начинаю, — а теперь золото мне тащишь? Пошёл бы ты…       И только собираюсь херануть ему вторую пощёчину, такую же сильную, для симметрии, как Вайс и левую мою руку перехватывает. Браслет, зажатый в этой ладони, больно впивается в кожу, а Рэйф тянет меня к себе и сразу зло рычит:       — Да не знаю я, блядь, как это делается! Как прощения просить! Ты… — он молчит буквально с секунду, а потом будто перестаёт держать контроль над собой, хрипло дробя: — охуенная реально девчонка. Красивая, сука. Яркая, заметная. Ни намёка, Вселена, ни малейшим полутоном не дала понять, что до этого… блядь! Что девственница! И так просто… сука, так просто… нихера меня не зная, слыша только «отъебись», мне… доверилась, — и плюёт на выдохе: — А я так это обосрал!       Вайс ослабляет хватку, а у меня предательски собираются слёзы в глазах. Так, что картинка мутнеет и расплывается.       Именно. Именно это и самое обидное. Что ты, вроде, «охуенная реально девчонка», которая, как Рэйф несколько дней назад ляпнул — «нравишься», — а тебя всё равно извозили в дерьме.       Я ведь… не просила чего-то сверхъестественного. Не выбивала клятву любить меня за эту паршивую рваную плёнку до гроба. Не требовала взамен ничего… вообще акцентировать на случившемся внимание не собиралась! Но вот теми словами…       — Я охуел, Вселена. Вот и всё. Цветы тебе надо было привезти? Это вообще мелочное уебанство. Просто приехать и промямлить «прости»? Ну прости!       Я всё же поднимаю левую руку, и Вайс её отпускает. Заношу для пощёчины, но ладонь не движется, а долбаная солёная вода всё же сбегает из глаз на щёки прямыми дорожками.       — Вот поэтому… — выдыхает он. — Поэтому и не должен был… ты так… не надо…       Боже, какой же позор, сука!.. вышла с каменным лицом, да? Показала, как меня не задело? Молодец…       Отвожу взгляд. И по-детски, прям, как Джеймс делает, растираю слёзы по щекам.       — Блядь… да дай сюда руку, — почти зло выдыхает, но не грубо, а как-то нервно.       — Ты слышишь себя вообще? — уже устало понижаю голос.       — Я полчаса выбирал, как ебанутый. Не чтобы откупиться. Вообще впервые в жизни в ювелирку припёрся! — рычит, но потом гонор сбавляет: — Просто надень. И хочешь — дальше нахуй пошли.       Смотрю на Рэйфа вновь и будто заново знакомлюсь. Эмоции. У него, блядь, и вправду есть эмоции. Прямо сейчас на роже написано: «я реально виноват». И это реально его жрёт. Искренне. Поэтому, наверное, всё же поддаюсь и медленно протягиваю руку.       Вайс даже выдыхает с едва видимым облегчением.       — Спасибо, — зачем-то говорит, и на моё запястье ложится тяжеленный браслет.       Рассматриваю получше, пока Рэйф, еле слышно матерясь, пытается справиться с застёжкой, — плетение вроде бы простое, но всё равно с выебонами. Нихрена не девчачье. Но от этого… не менее красивое.       — И тебе спасибо, — наконец говорю, когда он таки застёгивает украшение. — За браслет.       Повисает тишина. Та, в которой будто бы всё уже сказано, хотя недосказанного осталось ещё примерно с Мариинскую впадину.       Я снова тянусь за сигаретами, и Вайс тоже.       Курим, не глядя друг на друга вообще.       Мне, разумеется, интересно, что же дальше будет с нами, будет ли вообще это дальше — «Дальше нахуй пошли»… Но я слишком устала, чтобы снова заводить разговор, хотя не уверена, что мы сейчас не докурим и не разойдёмся по разным сторонам окончательно. Как вдруг, вместе с дымом, Рэйф выдыхает:       — Я тебя сейчас одну не оставлю.       Ты что, в башку мою влез?       — Это ещё почему?       — Потому что ненавидеть меня в своей постели, в пижамке с Багзом Банни обиднее, чем посылать нахуй в баре с хорошей музыкой и не разбодяженным отличным вискарём.       — Запомнил? — удивлённо выплёскиваю, и губы расползаются в самодовольной улыбке.       — Всё запомнил.       — И то, что ты мудак?       — Всегда это знал.       — Самокритично.       — Факты.       И Вайс тоже усмехается.       — Собирайся. Я подожду, сколько нужно.       — Ты так уверен, что я с тобой поеду? — вздёргиваю бровь.       — Я просто хочу этого. А право выбора — за тобой.