Испытание невинностью

      «Ягненок» — первая мысль после беседы с княжной, которую вынес Штрекер. Как он рассуждал после, такие существа, подобно ей, невинны и чисты, как и говорил Леман, однако под гнетом жестоких обстоятельств, которые они просто-напросто неспособны вынести, становятся диковатыми. Штрекер сравнивал ее дерзость, — именно дерзость и не будь она княжной, тотчас отвесил ей оплеуху за такой тон — с рычанием испуганного тигренка, которого он видел в детстве. Боится, но все равно скалит зубы. Штрекер даже рассмеялся от своего сравнения, но оно ему понравилось.       Следующую неделю Штрекер работал, как прежде. Но стоило ему отвлечься хотя бы на секунду, он невольно вспоминал княжну. Вспоминал с любопытством. Она нисколько не увлекала его как женщина, ибо была еще девочкой: ни снискала кокетства, когда он располагал, ни смеялась игриво, завлекая. Усталость одолела, подумалось ему и он с этим согласился. Хотел соглашаться. А на ее презрительный тон, думал, что неразумна… Ведь девочка еще, рассуждал он и считал, что прав.       Штрекер вспоминал и Лемана. Его обожающий взгляд на «Ее сиятельство» и это раболепие… Какое лакейство, снова рассуждал он. Княжна всего лишь женщина, к тому же так молода. Ею станется легко управлять… Штрекер улыбался про себя всякий раз, когда думал об этом. И тогда, в один из дней, у него возникла еще одна мысль. Даже забродила мысль, однако ей он очень оживился. Обесчестить княжну — слишком просто. Да и не лежало у него сердца к подобному. Он ясно представил, как она бы сопротивлялась, кричала и плакала… Хорошего мало. А если б она отдалась сама. Но как такая отдастся? Во-первых, слишком молода и наверняка краснеть станет всякий раз, когда услышит хотя бы тонкий намек, а, во-вторых, ему она не отдастся добровольно. Этот вызывающий и честный взгляд все ему тогда рассказал. Сама не придет. Сама не станет просить и целовать. Будет презирать. Ненавидеть и шипеть. И ведь… выиграет! Нет, Штрекер не мог этого допустить. Ведь он недурно воспитан и неглуп. Он не мужик из трактира, которому лишь бы похоть свою удовлетворить! Он желал больше, чем ее согласие. Согласие может быть и сухим, вынужденным. А если бы она сама просила… Если бы просила из собственного желания. Если бы до того желала его, что пришлось бы просить; стала просить. Штрекер вновь заулыбался. Княжна просит ее удовлетворить. Просит… Штрекер задумался. Просит от чего? Ведь княжна горда и сдержана, лишь на колкость расщедриться. Даже если и захочет… Но захочет от любви. У женщин, как мыслил он, любовь и желание неразделимы. И здесь стало очевиднее: княжна полюбит его, в душе ее разгорится страсть первой любви, а ее погасить невозможно. О, до чего неоригинально! Женщин, будучи влюбленными, губит одна только неоригинальность, ведь тогда они что ни на есть становятся игрушками в мужских руках. Штрекер вдруг ясно представил, как княжна жадно ловит его взгляд и желает его внимания, а он лишь равнодушно отводит взгляд. И этот дерзкий тон он ей непременно припомнит…

***

      Елена не спала уже которую ночь, терзаемая мыслями о работе. Она посетила несколько других близлежащих городов, но слышала единственное — отказ. Мать же предлагала продать еще драгоценностей из ее шкатулки и то сапфировое кольцо, подаренное отцом. Елена воспротивилась. Она не позволила распоряжаться и они вновь поссорились. Упреки матери совсем ее обессилили, и Елена решила более не появляться дома. Собрала некоторые свои пожитки, забрала шкатулку и ушла. Неспешный променад у Эльбы не успокоил ее бушующих чувств. Пока светло, несмотря на пасмурную погоду. Елена шла по прямой и не знала, куда эта дорога ее заведет. Проходила по улочкам, встречала спешащих, пьяных или просто уставших людей. И вновь продолжала свой путь. Вскоре вышла на ранее неизвестную ей площадь с фонтаном. Здесь сновало больше народу, но Елена так и продолжала свой путь прямо, куда глаза глядят. А после и вовсе не заметила, как оказалась на другом берегу Эльбы, в Старом городе.       Уже начинало смеркаться и ее желудок скрутило от голода. Теперь Елена не думала о своей распри с матерью и ненайденной работе, лишь тоска и жгучее желание взвыть прямо здесь, на улице среди незнакомых людей, одолевало ее сердце. Ее лицо посерело и сделалось угрюмым. Но даже ее насупистый вид не отпугивал вечерних гуляк, которые подсвистывали ей вслед. Елена ушла прочь и теперь набрела на какую-то харчевню, из которой доносились пьяные песни посетителей и кажется, по ее ощущениям, намечалась драка. Неизвестный молодой мужчина закричал отчего-то, пекарь с бутылкой коньяку равнодушно переворачивал баранки и пил прямо из горла. Глядя на баранки, у нее снова скрутило живот от голода и она невольно подошла ближе, словно манимая ароматом жаренного мака с медом.       — Бог в помощь, — раздался скрипучий голос позади нее и она резко обернулась.       Перед ней стоял горбатый старик с толстой папиросой и в потертом, почти рваном кителе.       — Денег нет? — спросил он теперь гнусаво.       — А Вам что за дело? — ее голос чуть дрогнул от холода, и старик на это улыбнулся.       — Видно, замерзла. Да и голодная. Пойдем-ка со мной. Я тебе десять марок дам…       Елена не идиотка. И тотчас ринулась прочь от старика, дрожа то ли от холода, то ли от страха.       — Дура! В первый раз, что ли?! — кричал ей вслед старик и рассмеялся, — Еще сама придешь!       Из-за его слов Елена побежала, гонимая точно бесом. Вскоре сама не понимала, как оказалась в этом узком проулке. Облокотившись на стены старых домов, публичные женщины зазывали мужчин. При виде Елены они презрительно улыбались, верно, считая ее «новенькой». Здесь толпились и мужчины, торгуясь и выбивая скидку за ночь или другие услуги. Женщины то кричали и требовали денег, то наигранно смеялись. Мужчины не стеснялись и совершали это прямо здесь, в этом проулке, а женщины картинно стонали. Елена желала лишь поскорее уйти, но дорога казалась нескончаемой и почти повсюду стояли эти женщины и мужчины, добивающиеся удовлетворения или скидки. Елене становилось дурно и стыдно, глядя на них. Однако женщин она не осуждала, ведь понимала, что лишь нужда толкнула их в этот переулок. Сейчас в кризис для женщин — занятие проституцией становилось почти обыденностью. Работы не было, как и денег, а спрос на такие услуги, верно, останется всегда.       В конце концов, Елена выбилась из сил и стала идти медленнее. Выхода из этого злосчастного переулка она до сих пор не видела и от усталости уже не чувствовала стыда. Остановившись у ступенек лестницы, ведущей к неизвестной ей двери малоэтажного дома, Елена оставила узелок, шкатулку и присела на ступени. Чуть поодаль нее стоял молодой солдат с приспущенными брюками, а в них ныряла девушка, совсем юная, моложе даже самой Елены. Она не скривилась, а лишь пожалела эту несчастную.       — Теперь Лора может работать только ртом, — сипло сказал женский голос.       Елена взглянула на подошедшую женщину, которая села рядом с ней. Лет ей было на вид меньше тридцати, но прокуренный дешевыми папиросами голос делал из нее почти старуху. Она устало потерла свои голубые глаза и заметила, как размазала тушь, но на это лишь улыбнулась кривой улыбкой.       — Она выдавила из себя мертворожденных двойняшек и ткани неправильно срослись. Даже не представляю, как она справляет нужду…       — Бедная женщина. За что небеса на нее так прогневались?..       — Я задаю себе этот вопрос каждый день…       Теперь они сидели молча и наблюдали, как солдат стонет и грубо наматывает светлые волосы Лоры на кулак.       — Ты не проститутка. — вздохнула женщина, — Это видно. Шла бы ты отсюда. А то ненароком соблазнишься…       — Чем соблазнюсь?       — Десятью марками. Денег-то у тебя нет… И вот, от отчаяния подумаешь, что за десять марок можно и раздеться, потерпеть немного, но зато поужинать. А голод — не тетка…       — Я не смогу. — поежившись от холода ступеней, ответила Елена, — Если и дойдет до отчаяния и я отдамся какому-нибудь солдату, вроде этого, то после не вынесу и шагну в пустоту. У меня нет сил пережить это… Пусть уж лучше сразу убьет.       — Дай Бог, тебе этого никогда не испытать. — грустно ответила она, — Ты ведь еще девочка?       Елена кивнула.       — Так пусть у тебя случится это с любимым, а не как у меня…       Елена кашлянула разок и потянулась за шкатулкой. Вынув оттуда бриллиантовые серьги, она протянула их женщине.       — Возьмите, фройляйн. Продайте их за хорошую цену или оставьте себе на память.       Она приняла их охотно и стала с любопытством рассматривать, словно не веря в сияние этих камней.       — Да ты ли не ангел, спустившийся с небес, к нам сюда, в трущобы? — ободрено спросила она и улыбнулась.       Елена заметила, что у той не хватает несколько задних зубов, но от радости этой женщины, улыбнулась в ответ.       — Нет. Я очень устала и случайно набрела на этот проулок.       — Никогда здесь не была?       Елена только помотала головой.       — Тогда тебе нечего здесь делать. — женщина встала и кивнула Елене, — Вставай и пошли отсюда.

***

      Следовать за Гретхен было куда безопаснее, чем за тем стариком. Елена не знала, куда идет, однако, как позже поняла, они оказались уже в другом, таком же длинном, но пустом переулке. Подойдя к каменному дому, похожему на тот, на ступеньках которого они сидели, Гретхен повозилась с дверью и вскоре отперла ее. Коридор дома, словно являлся продолжением переулка: такой же темный и длинный. Но она продолжала следовать за своей новой попутчицей. Наконец, они остановились у одной двери и Гретхен вновь принялась копаться с замком, гремя ключами. Дверь поддалась и свет ударил в глаза Елены. Гретхен лишь немного зажмурилась, верно, уже привыкшая.       Жилище Гретхен представляло собой маленький чуланчик, разделяемый только деревянной ширмой. Осторожно пройдя в комнату, Гретхен прошептала ей:       — Тише. Сестра уже спит.       Елена кивнула и присела на предлагаемой Гретхен стул, на котором висели чулки. Она зажгла одну свечу и поставила на маленький деревянный стол перед Еленой. Чулан наполнился мягким светом и Елена осмотрелась. При свете чуланчик оказался совсем крошечным. Даже гардеробная матери была больше… Здесь помещались лишь два стула, маленький стол, размером со стул, ширма, а за ней небольшая кровать, как предполагала Елена. Но несмотря на тесноту, здесь было тепло. И она поняла, что Гретхен отдает за это чуланчик, почти все, что зарабатывает.       Сначала Гретхен предложила гостье выпивку, но Елена отказала. А после ненадолго вышла и вернулась с чайником. Горячий чай оказался в холодный октябрьский вечер прекрасной заменой коньяку.       — Я живу здесь с сестрой, — начала Гретхен за чаем, — Алисой. Ей всего девятнадцать…       — Она тоже…       — О, что ты? — замотала головой Гретхен испуганно, — Ни за что. Я не допущу этого. Никогда. Мать приказала заботиться о ней…       — А кто позаботиться о тебе?       Гретхен лишь хмыкнула и выпила чай.       — Старшие всегда выносят больше младших. Так было всегда. Да и Алиса — единственное, что осталось от семьи. Мать умерла от туберкулеза, отец погиб на войне. — помолчав немного, она добавила с улыбкой, — Ты напомнила мне ее. Оттого я и подошла к тебе. К тому же свою тридцатку я уже заработала. А что ты там делала?       — Где?       — В нашем переулке. Там только проститутки и обитают, а ты… совсем непохожа на нас. И заработать не хочешь. Что ты там делала?       — Я заблудилась. Шла, куда глаза глядят и забрела.       — А дом у тебя есть?       Елена отпила горячий чай, чувствуя внутри обжигающее тепло, которое мягко окутало желудок и все ее внутренности, и кивнула.       — Целая вилла.       — А что же ты не там? Раз целая вилла твоя.       — Она не моя. Матушка ее снимает, а я ищу работу.       Гретхен помолчала, опустив голову.       — Ты из господ?       — Русская княжна.       — Княжна? — улыбнулась Гретхен, — Я должна присесть в реверансе?       Елена тихонько засмеялась и замотала головой.       — Теперь это в прошлом. Я лишь по происхождению княжна, а на деле — белошвейка.       — Все равно лучше, чем моя работенка. Но я думала, что аристократкам непринято работать. Вы же «голубых кровей».       — Меня иначе учили. Учили приспосабливаться под обстоятельства, не теряя достоинства. Нам непринято роптать на судьбу, а не бездельничать. Есть лишь те, кто не хотят работать.       — Тоже верно. Ох, по правде сказать, валюсь с ног. И уже поздно…       — Да, — кивнула Елена и допила одним глотком чай, — я уже ухожу…       — Сдурела? Ночью тебе никто денег предлагать не станет. Снасильничают и бросят или еще хуже… Останься на ночь. Разместимся на полу, а на утро познакомишься с Алисой и я провожу тебя до площади. Оттуда можно добраться куда угодно.       — Я… — замешкалась Елена, опустив взгляд, — Благодарю, но это…       — Сейчас темно. И ты не найдешь дороги назад, лишь наревешься на неприятности. Останься. — заметив, что Елена размышляет, тотчас добавила, — Давай же…       Доводы Гретхен оказались весьма резонны и Елена, разумеется, не показала собственного страха, однако внутри все колотилось от возможного насилия… По правде сказать, Елена боялась темноты и особенно тех, кто может в ней обитать…       — Спасибо, Гретхен, — наконец, робко прошептала она.

***

      Когда Елена проснулась, то Гретхен подле себя не обнаружила. Спать на примятом одеяле и такой же подушке для Елены не представлялось чем-то неудобным. Напротив, она вспоминала свою классную комнату. Воспитанницам Смольного института не позволялось застилать постель чем-то еще, кроме простыни. Так было и в зиму, и в лето… Здесь же, в этой лачуге, Елена не чувствовала брезгливости или пренебрежения к пыльному полу. Как после призналась она самой себе, что пол с одним одеялом и подушкой были ей куда предпочтительнее, нежели матушкина вилла.       Вскоре в комнату вошла Гретхен и, встретившись с сонным взглядом Елены, улыбнулась. Только теперь, в свете молодых солнечных лучей, она рассмотрела Гретхен. Болезненно тощая, но с белой кожей молодая женщина. Ее миловидное лицо уже тронули морщины тяжелых будней проститутки и бессонных ночей. Стояла она перед ней все в своем же свободном и открытом платье. Ноги открыты, талия сильно утянута корсетом и подчеркнута грудь, на которой красовались ссадины и язвы с запекшейся кровью. Елена прежде никогда не видела такой болезни, но вмиг поняла, что это не болезнь…       — Кто над тобой так истязался? — шепотом спросила она, но поздно поняла, что выглядела в высшей степени бестактной, — Прости. Не отвечай… Это не мое дело.       Гретхен лишь усмехнулась и взглянула на собственную грудь.       — Только мое вымя нас и кормит… А этим, — она вдруг задумалась и ее лицо сделалось даже удивленным, — этим порой сложно угодить. Им нравится, чтобы их везде лизали, а иногда они хотят и окурки об меня потушить…       Она глухо засмеялась, но ей было невесело. Гретхен закашлялась, и Елена тотчас услышала нервное шевеление за ширмой.       — Ну, вот, — пробурчала недовольно Гретхен, — Алису разбудила.       И впрямь. Спустя мгновение из этой деревянной ширмы выглянула светловолосая лохматая голова. Алиса тяжело разлепила веки и, нахмурившись, поглядела на Елену.       — Познакомься, милая. — сказала Гретхен, ласково глядя на сестру, — Это Елена. Русская княжна.       — Княжна? — Алиса, задумавшись, сиюминутно оживилась, — Это как принцесса? Настоящая?..       Елена прыснула от ее непосредственности и переглянулась с улыбающейся Гретхен.       — Самая настоящая. Она подарила тебе такое сокровище.       — Какое?       — А вон там, — кивнула Гретхен на тумбочку за ширмой.       Алиса, разумеется, ринулась к тумбочке и обнаружила те самые бриллиантовые серьги. После они слушали ее восторженные возгласы о красоте этих бриллиантов. Елена улыбалась радости этой маленькой на вид девушке, которая оказалась удивительно похожа на сестру, однако еще оставалась свежа и здорова.       — Нам нечего предложить, княжна, — виновато начала Алиса, когда перебралась через ширму, и села на пол подле Елены, — у нас только чай да немного хлеба.       — Ну, что Вы, фройляйн? Ваша сестра и так предложила мне многое и я бесконечно благодарна ей. Я не стану Вас смущать своим присутствием…       — Нет, прошу Вас, — схватив ее за руку, почти взмолилась Алиса, — останьтесь. Когда я еще увижу княжну?       И Елену, словно пронзил удар молнии. Она оставалась учтива и доброжелательна, ведь ее так выучили, но она нисколько не предполагала, что являлась для них нечто особенным. Человеком из другого, высшего мира. Ей тотчас стало неловко за свое происхождение и за ту шкатулку с драгоценностями. Даже пить чай становилось для нее испытанием, ибо Елена более всего не хотела их тяготить хлопотами еще и о себе.       — Я… конечно, останусь для Вашего удовольствия, но, прошу Вас, не предлагайте мне ничего. Не возьму.       — Еще чего? — усмехнулась Гретхен, скрестив руки на груди, — Брезгливо княжне даже чай принять у нас? А вчера-то пила…       — Конечно, небрезгливо. Но я не желаю обременять вас… Не пойми неправильно, Гретхен.       — Оставь. — слабо махнула рукой она и вздохнула, — Чай найдется. Мы вместе и попьем.       — Конечно! — улыбнулась Алиса, — Для нас честь принимать княжну.       Лучезарной и совсем невинной улыбке Елена не в силах была отказать. Алиса оказалась совершеннейшим ребенком и это была заслуга Гретхен. Елена понимала, что старшая сестра оберегала младшую, подобно львице своих детенышей, оттого и замечала тревожный взгляд Гретхен даже теперь. Гретхен положила свою жизнь и душу на благо Алисы, однако последняя этого, верно, еще не понимала, хоть горячо любила ее.       Алиса, как выяснилось, была полна мечт и амбиций: стать актрисой и покорить Берлин. Купить Гретхен большой дом и собаку. Но она не роптала на бедственное положение дел, напротив, видела в этом возможность. Алиса привлекала одним своим воодушевлением и, глядя на улыбающуюся Гретхен, Елена понимала, что она видит весь смысл своего существования в сестре.       Они говорили и говорили. Алиса спрашивала, видела ли она когда-нибудь русскую императрицу, ходила ли на бал и танцевала ли вальс. Елене становилось даже неловко от этих вопросов, но отказать ей было совершенно не в силах. Они обе остались очарованы друг другом. Только к полудню Алиса, хоть и с сожалением, но отпустила Елену домой и Гретхен, не забыв про шкатулку и узелок, помогла ей выйти из вчерашнего, казавшегося бесконечным, переулка. Днем он походил на обычный, несколько обшарпанный и пропахшим помоями, проходя мимо которого, совсем не хотелось останавливаться. Однако ни Елену, ни Гретхен это не смущало теперь и они почти прогуливались неспешным шагом, продолжая прервавшуюся в лачуге беседу.       — Спасибо, Гретхен. Я и, впрямь, не дошла домой, если бы ушла ночью.       Гретхен лишь хмыкнула.       — Я знаю, о чем говорю. Тебе совсем лучше здесь не показываться. Таким, как ты и Алиса здесь не место. Она хоть и многое видела, но я все равно не выпускаю ее после наступления сумерек. И ты не должна ходить сюда.       — Я лишь желаю найти единственное — работу. Вчера я и не заметила, как оказалось в Старом городе.       — Лучше тебе примириться с матерью, — сказала Гретхен, погодя немного, — и продолжать быть княжной. Зачем тебе лезть в тяжелую работу? У тебя не под это мозги заточены…       — Многое ли мне принес мой титул? Матушка только драгоценности распродает, лишь бы сохранить былой блеск, а что будет после? Когда шкатулка моя опустеет? Она будет разводить руками и ждать от меня ответа…       Гретхен снова промолчала, однако Елена заметила ее полуулыбку.       — Что? — спросила она удивленно.       — А ты не такая, как я думала про весь этих вельмож…       Елена кивнула и тоже смолчала. Вскоре они уже стояли на площади Старого города. Гретхен с той же полуулыбкой протянула ей ее узелок.       — Береги себя, княжна. — сказав это, она уже повернулась уходить, как рука Елены остановила ее.       — Гретхен, если я могу помочь… чем угодно…       — Чем же? Оставь это. И помоги себе. Найди работу, помирись с матерью и живи свою жизнь княжны без титула.       — Давай искать вместе. Вместе нам будет легче. Уверяю тебя. И ты больше не вернешься в тот переулок и не будет больше рубцов на твоей груди…       Гретхен лишь снисходительно улыбнулась, однако эта ее улыбка, словно вытравливала всю душу из Елены. Ведь понимала же она, что Гретхен уже подписала себе приговор и знала, что умрет в этом самом переулке от рук пьяного ублюдка или богатого хлыща, развращенный в собственной похоти. У Елены тотчас перехватило дыхание, а грудь будто сдавила могильная плита.       — Гретхен, ты не умрешь там, — исступленно прошептала Елена, — не умрешь…       — Я запомню тебя, — нежно ответила она и погладила ее по волосам, — ты единственный человек, проявивший к нам милосердие. А теперь иди прочь, — и резко отпрянула, — Прощай, княжна. В первый раз человека видела.       Видя, что Елена не уходит, Гретхен зашагала в противоположную сторону, словно гонимая чертом. Вскоре она вовсе пропала из виду. Оставшись в одиночестве, несмотря на толпу людей на площади, Елена с шумом выдохнула и, смахнув слезы со раскрасневшихся щек, направилась домой.

***

      Когда Елена вернулась домой, стоял уже полдень, однако вновь ни лучика: пасмурно и хмуро. Подходя к вилле, за которую, как подсчитывала она, скоро нужно будет платить, Елена обнаружила странный автомобиль у самого их дома. Неужто гости, подумалось ей. А автомобиль-то французский. «Ренальт». На мгновение вновь задумавшись, ее тотчас осенила одна мысль, казавшаяся ей почти безумием.       — Неужели? — прошептала она и ускорила шаг.       Ветер бил ей в лицо и ее легкие кудри совсем растрепались, выбившись из-под надоевшей ей «клоши». Наскоро убирая локоны с лица, Елена влетела домой и пронеслась в гостиную, из которой раздавался голос и смех матери.       — А вот и Элен! — улыбнулась она, взглянув на только прибывшую дочь, — Наконец вся семья в сборе!       Мать сидела не одна. Напротив нее, на велюровом диване, рядом с большой вазой лилий вальяжно расположился Владимир. Елена долго глядела на него, словно не верила, что он настоящий и сейчас здесь, прямо перед ней.       — Моя дорогая сестрица! — воскликнул он и вскочил с дивана, — Как я рад! Как я счастлив видеть тебя!       Владимир накинулся на нее с объятиями и лишь теперь Елена осознала его присутствие. Он всегда обнимал крепко, очень сильно, что ей становилось неловко, однако никогда ему об этом не говорила. Наконец, отпрянув, он взглянул в ее изумленные глаза.       — Как я ждал, Елена…       — Я очень рада, — выдавила она, мельком взглянув через возвышающуюся фигуру брата, на довольную мать.       Владимир, этот статный молодой человек двадцати пяти лет, представлял из себя князя в самом высоком и одновременно низком его проявлении: благородный хлыщ, развратный поэт и красавец «голубой» крови с темной душой. Владимир Всеволодович, невероятно был похож на матушку, взяв все лучшие ее черты внешности и худшие характера. Порой когда Елена глядела в его темные глаза в обрамлении черных пушистых ресниц, она видела дьявола… до того прекрасного и коварного. Он улыбался всегда своей кривой, но чертовски обаятельной улыбкой, словно подтрунивал над собеседником, однако именно и тем обескураживал. Особый шарм, по мнению самого Владимира, придавали ему его тонко подстриженные «французские» усики, как у восходящей звезды немого кино.       — Где ты пропадала, дорогая? — обеспокоился он, опустив руки ей на плечи, — Мы с матушкой волновались. И я думал, как приеду, то непременно встречу свою обожаемую сестрицу.       — Да, Элен, — встряла тут мать, — где ты была? Не ночевала дома…       — Что? Дорогая, это на тебя не похоже, — покачал головой Владимир, — Что это еще за новости?       — Оставь этот тон, — сбросив с себя его руки, Елена сняла с себя «клош» и направилась к себе.       Оставшийся день Елена не выходила к семье, никого не желая видеть. Даже Марину к себе не пустила. Вышла она лишь к ужину и вновь застала утомительные разговоры матери и брата.       — В Париже так скучно, право, — продолжал Владимир, выпивая еще один бокал шампанского.       Мать не скупилась на ужин и стол пестрил дорогими яствами, которые совсем не привлекали Елену. А несколько бутылок с «Кристалл Брют» и вовсе ввели ее в замешательство, тотчас вспомнив их цену на обедневших винодельнях.       — Благо, теперь ты в Дрездене, — лучезарно улыбалась мать, не сводя влюбленных глаз с сына, — а то не пристало князю волочиться за французскими актерками… как ее звали?       — Коко. На самом деле, я не обратил бы на нее внимание, если бы не ее чрезвычайное сходство с нашей дорогой Элен.       Услышав свое имя, Елена подняла голову и встретилась глазами с улыбающимся братом. И вновь эта плутоватая улыбка…       — Матушка, — она вынужденно оживилась и отвернулась от Владимира, — не думаете ли Вы устроить праздник в честь прибытия Вальдемара? Пусть Дрезден знает, что приехал еще один Мещерский. Да и это отличный повод вновь пригласить местную знать. Я думаю, это укрепит Ваш авторитет…       — О, Элен, — улыбнулась она пораженная ее проницательностью, — Прекрасная мысль! Наконец, ты начинаешь понимать свое положение… Именно! Мы устроим грандиозный раут в честь тебя, душа моя!       — Разумеется, — приторно ответил Владимир, не сводя с сестры глаз.

***

      Елена ушла раньше, чем ужин закончился и направилась в свою комнату, тут же заперев ее за собой. Сегодня она не могла заснуть, мучаемая леденящим грудь предчувствием. Уже полночь. И именно в это время он приходил… Скрип замка и Елена вздрагивает. Владимир возится с замком, пытаясь его отпереть. Это не преграда для него. Если Владимир желает — он это получает.       Замок поддался скорее, чем Елена рассчитывала и тотчас вскочила с постели. И вскоре в полумраке ночи возникла фигура Владимира. Елена попятилась назад, чувствую, как холод доходит до костей.       — Уходи, Вальдемар, — выдавила она, тяжело дыша, — иди спать, брат.       Владимир закрыл за собой дверь и стал приближаться к сестре, которая тотчас дернулась в противоположную от него сторону.       — Как же я могу, когда ты здесь?..       Елена хотела ринуться к двери, но Владимир перекрыл ей дорогу и одним рывком прижал к стене. Внутри будто все замерло, а живот болезненно стянуло от страха. Схватив ее за запястья, он пригвоздил их над ее головой и его ладонь оказалась чуть вверху, играя с тонкими пальцами. Он кокетливо улыбнулся и с чувством приник носом к ее шее.       — Я так соскучился, моя дорогая…       — Прошу оставь, — выдохнула она, сдерживая слезы, — иди спать.       — Ни за что! — прошипел Владимир и слегка коснулся своими губами тонкой шеи.       — Это неправильно…       — Плевать.       — Я… я скажу матушке и…       Владимир отпрянул и с той же улыбкой прошептал в ответ:       — Она тебе не поверит. И я стану все отрицать…       — Прошу тебя, брат. Сжалься надо мной, ведь так нельзя… Это кровосмешение.       — Никто не узнает… А хочешь, — ободрился он, — мы уедем. Уедем далеко, где нас никто не знает и там начнем новую жизнь. Подальше ото всех.       Владимир вновь прильнул к шею, оставляя на ней влажные следы, и незаметно для себя, ослабил хватку. И его щеку вмиг обожгла хлесткая пощечина. Елена выбралась из его удушающих объятий и отскочила в сторону.       — Какая мерзость!.. Как ты можешь?..       Владимир лишь глухо засмеялся, потирая покрасневшую щеку.       — Порой мы не властны над своими желаниями. Как и я не властен с твоего одиннадцатилетнего возраста. Когда ты приезжала на каникулы домой, к нам в Мещеру…       — Не могу слушать, — выплюнула она зло, скривившись от его слов, — до чего противно!       — А ведь мне известно, — вновь улыбнулся и сделал робкий шаг в ее сторону, — что ты еще невинна. Поверь, я позабочусь об этом…       Елена опустила взгляд, не желая глядеть на него, и, дав себе секунду собраться с силами, ринулась к двери.