Испытание невинностью

      «Евангелие от Дьявола» — именно эти слова Владимира Елена помнила с самого детства. Он не был приверженцем религии, хотя бы ради приличий положения князя. Нет, Владимир имел дерзость, которую в петербургском обществе тотчас подхватывали как моду. Ему всегда сходило с рук то, что для других закончилось бы порицанием. Однако Владимир умело пользовался слабостями общества и оставался доволен собой, приговаривая: «Я — Мещерский!».       Елена помнила, когда это началось. Однажды она приехала домой на каникулы в Мещеру, там отдыхал и Владимир и особенно обрадовался ее появлению. Ну, и что же, рассуждала Елена, ведь он брат мне и я обрадовалась. Он часто любил ее уводить к озеру и там проводить весь день. И ведь поначалу все оставалось невинно, как бывает у брата и сестры, но позже Елена стала замечать его взгляд… Разумеется, будучи одиннадцатилетним ребенком, тогда ничего не поняла, а Владимир продолжал улыбаться своей обаятельной и теплой улыбкой. Лишь в один из вечеров они пробыли на озере чуть дольше и сумерки уже накрыли деревню, однако Владимир не желал возвращаться. Елена и не подозревала… и осталась подле. Тогда он и поцеловал ее впервые. И поцелуй оказался иным, отличающимся от всех их поцелуев, как подобает брату и сестре. Но она отпрянула… Елена не желала, не хотела продолжать и ей отчего-то претила его близость. Владимир дал ей уйти. После, безусловно, просил прощения, чтобы не потерять доверие, как после разумела Елена. И она простила… Жалела лишь о том, что не рассказала отцу. Он бы непременно поверил ей, ведь был оправданно строг со старшим сыном и подобное ему не простил. Быть может, и теперь бы ничего не было? Не было этих вечерних «визитов»…       О, как же Владимир уговаривал ее оставить мать и последовать за ним в Париж… Обещал чуть ли не Эйфелевою башню в собственности, но Елена оставалась непреклонной. Все детство, начиная с того злосчастного одиннадцатилетнего возраста, она желала избавиться от него, преследуемая страхом, стыдом и ощущением гнусности… А теперь он здесь. Подле обожающей его матушки и страшащейся его сестры, однако Владимир чувствовал себя в высшей степени довольным, имея власть над обеими.

***

      Штрекер устал за последние дни. Вновь и вновь заседания, переговоры с адвокатами, давление судей, предложения о взятках, «слепые» присяжные и его жестокие обвинительные приговоры. Помимо своего острого ума и мастерства в прокурорстве, Штрекер славился несговорчивостью. С ним невозможно было договориться ни адвокатам, ни даже самым уважаемым судьям. Он стоял на своем, не менял решения и не желал над собой «дипломатов». Вот, один из недавних его случаев: казначей Счетной палаты Дрездена попался на подкупе. Штрекер запросил восемнадцать лет в тюрьме Шпандау для политических преступников, присяжные поддержали, но суд отклонил. Судья не нашел причин для такого строгого наказания, а после и адвокат стал просить меньше — вместо восемнадцати лет всего пять. Штрекер остался возмущен. Еще и этот Глаубер… Как заключил Штрекер, он неплохо получил от своего подопечного. Да и судья оказался несколько благосклоннее. Его просто водили за нос, а Штрекер такого не прощал… Оттого и стоял на своем и требовал восемнадцать лет именно в Шпандау. К концу одного из многочисленных заседаний его стал уговаривать даже судья сократить срок. Однако Штрекер, уже затаивший злобу, оставался непреклонен, а после и вовсе пригрозил Мировым судом. И судья все же вынес эти восемнадцать лет в Шпандау… Штрекер остался доволен.       С Леманом он не виделся и не хотел. Слушать очередные «вздохи» о княжне и ловить укоризненный взгляд… Штрекер фыркнул. Он не желал над собой «дипломатов» и уж тем более «судей», а Леман так и норовил. Верно, забыл, где его место… К обеду явился этот субтильный Дункле и протянул письмо. Штрекер выглядел удивленным. Ведь всяческие прошения от родственников, в том числе от заключенных, приходили по четвергам, а сегодня только вторник… Штрекер, нахмурившись, принял и тотчас прогнал Дункле. Узнав на конверте адресанта, он снисходительно улыбнулся. Ну, разумеется, а то целых две недели без раутов… Какая неутомимая фрау, подумалось ему и раскрыл конверт. Это было приглашение на сегодняшний званый ужин в виллу Мещерских разделить их радость — прибытие старшего сына князя Владимира. Еще один князек, подумал Штрекер, но выругаться не успел, подумав о княжне. Отличный повод увидеть ее и вновь подразнить… Он отложил приглашение и потянулся за телефоном.       — Дом герра прокурора, — послышался в трубке женский голос после нескольких гудков.       — Это я, Фрейя. Поезжай к Мозеру и закажи у него «тройку». Сегодня я иду на раут…

***

      Елена не отпускала от себя Марину. Даже когда все ее поручения закончились, она просила ее о чем-либо незначительном. Марина повиновалась и не торопилась, словно догадывалась. От одной этой мысли, что хотя бы прислуга понимает, ее бросало в дрожь стыда и она смиренно опускала взгляд. Мать приготовила ей шелковое платье цвета «шампань», как она объяснила. Хлопнув в ладоши, она заверила, что Елена в нем будет красавицей, однако та даже бровью не повела в ее сторону, оставаясь сидеть у своего трельяжа в размышлениях о будущей ночи. Убегать от него по ночам, думала она, но ведь рано или поздно догонит… И она боялась представлять, что он с ней сделает.       — Ты так и останешься здесь сидеть, Элен? — с укором спросила недовольная мать, — Вальдемар желает твоего общества. Ему здесь одиноко. Помогла бы брату освоиться, но нет… Ты сидишь здесь и думаешь только о себе. На это смотреть гадко, — добавила она с презрением и тотчас вышла.       Елена усмехнулась про себя. Если бы Владимиру удалось и мать их застала… вот так, как он желал. Как бы она стала ее ненавидеть. Непременно обвинила бы дочь в случившимся, дескать, соблазнила…       — А может в самом деле? — спросила устало Елена у занятой шитьем Марины, — Что они все от меня хотят?.. Может, наконец, дать им? А потом утопиться. Матушка погорюет, как по отцу горевала три дня, и все на этом. Но я избавлюсь от него…       — Бог с Вами, барыня, — отложив шитье, старуха подошла к трельяжу и присела подле на велюровый табурет, — что Вы такое говорите? Полно Вам с этим. Желаете я с Вами сегодня заночую? И не будет Вам страшно.       — Нет. Лучше я к тебе приду. Лучше так… Хоть несколько ночей в тишине, а днем отправлюсь на поиски работы. Молюсь, чтобы все обошлось…       — Господь не оставит Вас, барыня. А нынче уже пора…       Елена взглянула на настенные часы, пробившие шесть часов, и кивнула.

***

      Несмотря на ледяное спокойствие снаружи, внутри Штрекер ощущал волнение. Это чувство было почти в новинку, оттого и готовился так тщательно. Даже накричал на Фрейю, которая вовремя не подала натертые до блеска дерби. Обычно он мог подождать и не заострял на это внимание, а сегодня на него что-то нашло… и был особенно придирчив к себе. На мгновение даже стал сомневаться. Ведь он понимал, что далеко не красавец, вдобавок старше ее почти в два раза, хотя их разница всегда завлекала его… Ей всего двадцать один, а ему тридцать восемь. Но ведь ее это и может спугнуть, рассудил он, еще лицом не вышел. Этот острый нос и маленькие, но зоркие глазки. Да и сам Штрекер худощав и долговяз. Княжна дичится его и почти пренебрегает. Как ей внушить любовь?.. Штрекер задумался, однако собрался с силами и вышел на улицу, где его уже ожидала машина.       В «Груне» все другие автомобили, что встречал на пути Штрекер, следовали лишь в одном направление — к вилле Мещерских. Гостей прибывало немало и водитель даже не знал, где остановиться. Штрекер лишь вздохнул и вышел из машины. Гости толпились на тропе, ведшей к вилле, и любезно улыбались фрау Мещерской, расхваливая то ее, то праздничное убранство. А хвалить оказалось есть что: Мещерская позаботилась о гостях и отправила официантов с бокалами уже на веранду; сама хозяйка дома была одета в выдержанное бархатное черное платье, дополняемое такими же перчатками и убранными волосами, а на шее у нее красовался один единственный камень — большой бриллиант на все ее открытое декольте. Даже Штрекер, не понимая в подобных тонкостях, восхитился.       — Княгиня, — улыбнулся он, когда наконец добрался до хозяйки, — Вы как никогда прекрасны.       И галантно приняв ее протянутую руку, поцеловал. Она выдержала секунду и улыбнулась ослепительной улыбкой.       — Герр прокурор, я счастлива видеть Вас! Прошу, проходите. Надеюсь, Вы получите истинное удовольствие от ужина.       — В этом нет никаких сомнений.       Штрекер теперь не скрывал от себя, что желал увидеть княжну и даже предвкушал… На этот ужин, на манеры и собственное положение ему стало решительно плевать, ибо цель оставалась совершенно в ином — расположить княжну к себе. Хотя бы дружески. Именно так он решил для себя в этот вечер.

***

      Штрекеру никак не удавалось поймать Елену. Она как будто убегала всякий раз, когда он приближался, а толпящиеся гости с бокалами шампанского и вина указывали в разных направлениях, где она могла бы теперь быть. Он даже рассмеялся. Да неужто она меня боится, спросил он себя и желал разрешить этот вопрос в утвердительном смысле. Официанты предлагали подносы с шампанским, но ему не хотелось пить, лишь уйти. Подобные вечера не прельщали его, однако он отдавал должное вкусу фрау Мещерской: никакого искусственного света, только свечи, придававшие интимности и уюта; льняные итальянские шторы оливкового цвета на всех панорамных окнах; джазовые музыканты разных мастей: саксофон, фортепиано, ударные, труба и приятной наружности певица подле них. Она исполняла одну старую немецкую песню, переделанную в джазовую композицию, и между тем успевала картинно подмигивать своими большими голубыми глазами гостям. Ну, и, разумеется, бесчисленное количество официантов с подносами бокалов или закусок. Мещерская умела задать шику, и Штрекер совершенно не удивлялся стольким гостям здесь.       Он не терял надежду найти княжну и завладеть ее вниманием, ибо находился здесь именно по этой причине. Однако несмотря на свое намерение, все же уступил одной компании и увлекся их разговором, хотя бы ради приличия… Не мог же он себя скомпрометировать. Беседа продолжалась непринужденно: разговоры о торжестве, приятном вине… политику всячески обходили, хотя Штрекера лишь это могло привлечь в разговоре. Но чуть позже к их компании присоединился один человек: Вольфганг фон Фосс. Этот блестящий дрезденский судья с многолетним опытом всегда благоволил Штрекеру, однако на профессиональном поприще они отчего-то никогда не сталкивались. Для своего семидесятилетнего возраста Фосс выглядел даже свежо: старость пощадила его лицо и морщины немного тронули лишь лоб. Седина в волосах добавляла свой отдельный шарм, а эта благодушная улыбка расположила к нему совершенно каждого в их немногочисленной компании, однако Фосс продолжал глядеть на Штрекера.       — Рад видеть, герр прокурор, — вкрадчиво, своим бархатным голосом, сказал он и протянул ему руку.       Штрекер тотчас вскипел. Он всегда так реагировал, не желая принимать ни его руку, ни его учтивый тон, а эту улыбку хотел навсегда стереть… Однако он смолчал. Даже не фыркнул. Лишь спокойно пожал его руку, призирая самого себя.       — До меня дошли новости, что Вы одержали впечатляющую победу сегодня в суде, — продолжал Фосс, улыбаясь, — поздравляю.       Штрекер вздохнул и с великим усилием воли натянуто улыбнулся в ответ, кивнув.       — Отец! — крикнул кто-то из толпы, — Отец!       И вскоре подле их компании оказался молодой человек возраста его Дункле, однако более высок и строен, даже худощав.       — О, Каспар!       — Отец, Вы здесь, — улыбнулся он такой же улыбкой, что и у Фосса, — я потерял Вас из виду.       — Познакомьтесь, господа, — важно начал Фосс, — мой сын Каспар фон Фосс. Недавно кончил учение права в Мюнхенском университете и наконец вернулся домой. Желаю отрекомендовать герра Штрекера, окружного прокурора Дрездена.       Гости, чьи имена Штрекер не запомнил, тотчас стали приветствовать молоденького Фосса, лишь у Штрекера не дрогнул ни один мускул на лице. Он презрительно взглянул на Фосса-старшего и пренебрежительно оглядел его сына: темные маленькие глаза и острый нос, однако его миролюбивое выражение смягчало эти черты. Верно, пошел в отца, подумалось ему.       -…отец желает мне карьеру судьи, но я вижу себя только прокурором, — объяснял Каспар, расспрашивающим его гостям, и, повернувшись к Штрекеру, улыбнулся, — кто знает, может, и с Вами удастся схлестнуться?..       — Что это за дерзость?.. — исступленно прошептал он, краснея на глазах, — Может, Вас и выучили праву в университете, но воспитанием, верно, пренебрегли.       Разговоры тут же затихли и все глазели лишь на Штрекера. Каспар замолк, ошеломленный, а Фосс, не выдержав пронзительного взгляда Штрекера, опустил глаза. Очередная блестящая победа, подумал он и оставил компанию.

***

      После встречи с Фоссом и его отпрыском, Штрекер не желал никого видеть, но уйти не мог. Однако если бы теперь и встретил княжну, то не смог бы произвести впечатления из-за расстроенных нервов. Штрекер словно разуверился в себе: разумеется, княжна хороша тем, что строптива, но слишком упряма. И она все же дичится его. Ведь понимал же он это, однако свое хмурое выражение не мог никуда спрятать; для вынужденного дружелюбия он воспитан, но для «масок» — умен. Младший фон Фосс пришелся бы ей по душе, усмехнулся он про себя и вновь вскипел от накатанного гнева.       Желая спокойствия, Штрекер поднялся на второй этаж — там было потише, но гостей не меньше. Официанты с подносами и здесь сновали между толпами гостей. Штрекер выругался про себя. Не задерживаясь ни в одной компании, встречаемой ему на пути, он набрел на приоткрытую дверь, из которой доносился мягкий свет от свеч и тишина… Штрекер выдохнул от облегчения.       Это оказалась библиотека. Просторный зал с плотно расставленными стеллажами, заполненные книгами и высоким потолком. Посреди зала диванчик, на котором он и обнаружил читающую княжну. При виде него она тотчас вскочила и вспыхнула. Ох, как вспыхнула… даже лицо Штрекера невольно смягчилось. И он глядел на нее: это шелковое платье и нить жемчуга на белоснежной шее… После Штрекер все же признался, что ненароком залюбовался.       — Вы потерялись, герр Штрекер? — спросила она неловко.       — Нет. Лишь искал уединения. В этом мы, верно, похожи, княжна…       Елена не ответила и отвернулась. О, он ожидал этого. При виде нее, усталость его испарилась…       — Что Вы читаете? — он подошел ближе.       Не дождавшись ответа, Штрекер взял книгу с диванчика, которую она поспешно оставила, и прочитал название:       — «Фауст». Ни за что не поверю, что Вы читаете ее впервые.       — В четвертый раз.       — Вам так нравится «Фауст»?       Елена задумалась.       — Не знаю. Мне нравится, что я могу читать и надеяться, что меня никто не побеспокоит. Чтение отвлекает меня от разного рода мыслей…       — Вы желаете уединения?       Она опустила голову и долго не отвечала, будто размышляя. А ведь она размышляла, Штрекер чувствовал, и впервые не ощутил привычной исходящей от нее настороженности.       — Вы ведь тоже его желаете? Я не смею Вам отказать.       — Откажите, если того хотите, — он сделал шаг к ней, — я сейчас же уйду.       Впервые не испугалась. Впервые взглянула на него ровно, без презрения. А он следил за каждым ее движением: вот, губку нервно закусила, подбородок задрожал, словно заплачет…       — Останьтесь. Все лучше, чем…       — С кем? — не удержавшись, подхватил Штрекер.       Она остановилась. Не продолжила и села на диван. Взяла книгу и вновь стала читать. Он расположился на противоположном от нее кресле.       — Как Вам повезло, герр Штрекер, — задумчиво сказала Елена и все же отложила книгу.       — Чем же?       — Вы — мужчина. Вам принадлежит весь мир…       Он усмехнулся.       — А мужчины принадлежат женщинам.       — Вы так думаете? — теперь усмехнулась Елена.       — Да. Мы делаем все, что желаете вы. Даже я…       — Вы?       — Ну, конечно. Я же остался подле, ведь Вы попросили. Я Вам откроюсь, как мужчина: мы все в глубине презираем вас, женщин. Желаем воспользоваться и сберечь свое сердце, ибо если женщина коснется сердца, то всякий мужчина сделается глупцом, мальчишкой, ее собачонкой и рабом.       — Ни за что не поверю. Мужчины думают о себе, ищут выгоду, не только экономическую, а какую угодно от женщины и пользуются этим, пусть даже и будучи влюбленным.       Штрекер снисходительно улыбнулся и вздохнул.       — Вы рассуждаете, как женщина. Но ведь, по правде сказать, Вы не можете знать наверняка, Вы же не мужчина. Да, есть те, кому чувства неведомы, а есть другие, кто бросается в омут посильнее женщин. Женщина еще подумает отдавать ли свое сердце, а мужчина раздумывать не станет, ведь во всех мужчинах существует детское: «хочу».       — Да, увы…       Елена вмиг переменилась в лице и выражение ее стало горестным и скорбным. Штрекер решительно не понимал, какое его слово породило такую перемену. Ведь подобный романтизм должен же был произвести на нее хотя бы немного положительного впечатление. Штрекер все еще пребывал в недоумении. Ну, что это за женщина, спрашивал он себя.       Однако в ту же секунду дверь библиотеки распахнулась и вошли двое. Смеющийся неизвестный молодой человек и робкий Леман. Штрекер тотчас нахмурился и приподнялся, мимолетно взглянув на Елену. Она улыбнулась, скривив губы, как будто в ухмылке. Выученные манеры не смогли спасти ее от острого взгляда Штрекера. Он уловил неприязнь.       — О, а вот и моя дорогая сестрица! — заголосил неизвестный и подошел ближе, — Вновь в библиотеке!       Елена встала и, кивнув, подала руку смутившемуся, но уже обрадованному Леману.       Штрекер презрительно окинул взглядом обоих. Леман внушал ему отвращение сильнее, чем мог предполагать, одним лишь своим раболепием перед княжной, а этот неизвестный ему фанфарон и вовсе не был удостоен ни одной его мысли, ибо стал ясен вмиг: натуральный князек и прохвост.       — А мы с Вами не знакомы? — обратился «князек» к Штрекеру, — Позвольте отрекомендоваться: князь Владимир Всеволодович Мещерский.       Владимир протянул к нему руку, однако Штрекер лишь одарил его надменным взглядом. И повисла пауза. Елена осторожно повернулась к Штрекеру и он заметил странную смесь облегчения и удовольствия на ее лице. Это только подтвердило его догадки о характере князька.       — Лотэйр Штрекер. Окружной прокурор Дрездена, — небрежно бросил он и руки так и не подал.       Владимир криво усмехнулся и даже фыркнул.       — Герр Леман искал тебя, сестрица, — демонстративно отвернувшись от Штрекера, сказал он Елене, — Верно, что-то важное.       — У Вас ко мне какое-то дело?       Леман побелел на глазах и, достав носовой платок из внутреннего кармана его простенького старого пиджака, робко утер вспотевший от волнения лоб.       — Я… я, признаться, очень впечатлен Вашим братом, — начал он неуклюже, — и, разумеется, надеюсь, что и я произвел впечатление…       — О, безусловно, — ответил Владимир, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой, — я счастливейший из людей, что узнал знакомство с Вами, герр Леман.       Штрекер шумно вздохнул от этих любезностей. Что еще он не терпел в людях, так это такое наглядное криводушие. Как будто этому фату было какое-то дело до нелепого Лемана. Однако этот растяпа воспринял эти слова за искренность и продолжил:       — Я польщен, князь. И желаю Вашего присутствия, ведь все должно быть, как полагается. И в первую очередь спрошу у Вас, как единственного мужчины в семье Мещерских: я прошу руки Вашей сестры.       Штрекер чуть не расхохотался в голос и невольно отвернулся, еле сдерживая улыбку. Владимир остался фраппирован и молчал. Лишь Елена тягостно наблюдала за полным волнения Леманом.       — Моей сестры? — пришел в себя Владимир и лицо его вмиг побагровело от негодования, — Вы шутите? Моя сестра — Мещерская. Княжна со всех сторон! И неужто Вы считаете, что я отдам ее за… Вас? Кто Вы такой?       — Но я… — начал растерянный Леман, — позвольте…       — Довольно! Елена — настоящий бриллиант княжеской крови и отдать ее за Вас?       — Брат, прошу… — прошептала она, дрожа как осиновый лист.       Штрекер наблюдал: Леман стал белее октябрьского неба, Владимир откровенно насмехался над несчастным, а Елена стыдилась… Ей стало стыдно за брата и его тон.       — Оставим! — вклинялся он, не вынося этой комедии, — Что же Вы, князь, свою сестру перепугали? Пощадим, господа, чувства бедной княжны. Если желаете, продолжайте свою насмешку, но сестру свою избавьте. Княжна, — обратился Штрекер к растревоженной Елене и подал руку, — уйдемте от них. Пусть выясняют, но не при Вас.       Владимир и Леман глядели на Штрекера, словно на юродивого, однако Елена без тени смущения тотчас кивнула и подала ему руку. И спустя мгновение в библиотеке их уже не было.

***

      Когда Штрекер вывел Елену в коридор, наполненный гостями и официантами, она уже пришла в себя. Хоть вспыхнувший румянец до сих пор украшал ее мягкие щеки, глаза перестали блестеть от удивления.       — Какая дикая сцена… — наконец произнесла она взволнованно, — Ни за что бы не подумала, что герр Леман…       — Идиот? — усмехнулся Штрекер и отпустил ее руку.       Они остановились у одинокого панорамного окна, где почти не было народу. Он счел это уместным.       — Нет, я совсем не это… — Елена закусила губу в неловкости, — Я не знала, что герр Леман способен на это.       — Да. — фыркнул Штрекер, — Вы, верно, и не предполагали об его любви?       — Право же, нет…       — А ему не хватило смелости объясниться с Вами наедине, чтобы не попасть впросак теперь… Да и какая глупость просить руки у Вашего брата!       — Но ведь так положено. Был бы жив отец, просил бы у отца…       — Все известно, — отмахнулся он, — однако все равно глупость! Я бы не стал просить у брата…       — Он Вам не понравился? Владимир, — робко уточнила Елена, — он Вам не понравился?       — Не в этом дело. Хотя Вы правы. Мне совершенно не понравился Ваш брат. Можете принять за оскорбление…       — Вы не подали ему руки… Ведь даже в Германии это вызов.       — Намекаете на дуэль? — улыбнулся Штрекер и, взяв два бокала у подошедшего официанта, протянул Елене, — Я таким не болею со студенчества. Но если Ваш братец отважился бы, я принял вызов. Немцы не отступают, княжна.       Елена взяла предложенный бокал, но пить не стала.       — Владимира обожало петербургское общество. Думаю, и здесь он добьется подобного влияния, однако Вы… при первом же взгляде его невзлюбили.       — А за что мне его любить? Щеголь, хлыщ, повеса. Вся жизнь в праздности и искушениях. И этот манерный тон…       — Да Вы завидуете, герр Штрекер? — улыбнулась Елена, — Вы бы сами желали такой жизни?       — Завидую? Будет Вам… И не желаю я такой жизни. Я хоть и считаю себя человеком совершенно безнадежным, но и человеческое мне не чуждо, а Вашему брату? Здесь вопрос.       — Почему Вы узнали? — прошептала Елена в смятении, — Как определили?       Штрекер вновь улыбнулся ее непосредственности и искреннему интересу. Елена решительно не представляла из себя светскую даму, хотя бы из-за возраста и характера. Эти детские глаза и неподдельное любопытство сделали из нее совершенного ребенка.       — Позвольте, княжна. Вспомните, где я работаю. Спустя столько лет службы, я все же выучился «читать» людей, если позволено так выразиться. А Вашего брата «прочитать» легко. Да и не хочу я более о нем… И вся это нелепая сцена с Леманом… — Штрекер вновь усмехнулся, — Если бы он и, впрямь, желал Вашей руки, то не стал просить у Вашего брата.       — А у кого же тогда?       — У Вас. Мне было бы достаточно Вашего согласия, чтобы выкрасть Вас у брата и более никого не видеть…       Елена засмеялась. И Штрекер впервые услышал, как она смеется. Она не боялась его; не сторонилась или высказывалась резко, чтобы защититься. Теперь она не чувствовала его угрозы и Штрекер понял, что расположил.       — Я бы желал пригласить Вас потанцевать. Мое желание еще живо с первой нашей встречи…       Елена, не раздумывая вновь подала ему руку, и Штрекер осознал, что на верном пути.

***

      На следующее утро Елена ушла раньше, чем матушка и Владимир проснулись. На кухне застала лишь Марину, прибирающуюся после вчерашнего раута и еще несколько прислуги. Вчера она заснула у старухи в комнате на кресле. Конечно, Марина уступила ей кровать, но Елена и раздумывать не стала, чтобы гнать ее на пол. Ночь, проведенная в кресле, оказалась весьма приятной, потому что была спокойной.       Пока Марина отлучилась, Елена собрала оставшиеся с ужина закуски и фрукты в корзину, и бесшумно выскользнула на улицу. Утро вновь стояло пасмурное, но безветренное и чистое. Сегодня погожий денек, подумала она и начала свой путь. Елена уже с последней их встречи подумывала вновь увидеться. И Старый город ее более не пугал. А Гретхен и Алиса, как рассуждала она, наверняка обрадуются фруктам. Елену, несмотря на тот презренный переулок, неимоверно тянуло к Гретхен и яро побуждало сделать какое-то доброе дело. Хотя бы фрукты… Да и как после Елена признавалась себе, в их лачужке ей было куда спокойнее, чем в ухоженной вилле матери с Владимиром.       Когда она уже оказалась на другом берегу Эльбы, в Старом городе, направилась к площади, где простилась с Гретхен. В такую рань на улицах Дрездена было еще совсем безлюдно и безмятежно. Город отдыхал от собственных жителей и суеты, что они привносили. Елена вдыхала холодный воздух и почти прогуливалась. В одиночестве Дрезден казался еще прекраснее, нежели с людьми…       Окунувшись в собственные грезы, Елена продолжала путь и ступила на другую улицу, где, к ее изумлению, было многолюдно. Все толпились у одного места, наклонялись, что-то разглядывая, и отворачиваясь, кривились. Несколько женщин вовсе истошно завопили, другие — плакали и уходили подальше. Мужчины, что Елена разглядела средь толпы, озадачено пожимали плечами и отгоняли зевак.       — Бедная девочка… Господь вознесет ее на небеса, — приговаривала проходящая мимо старуха, утирая слезы.       — А что там стряслось? — спросила Елена, подойдя ближе.       — Да вот… — махнула рукой она в сторону толпившихся, — зарезали ножом молодку. На лицо совсем девочка… Хоть из того переулка, но жаль…       — Какого переулка?       — Из тех трущоб, где вечерами падшие женщины собираются.       Елену словно облили ледяной водой. Более она не разбирала слов, лишь эхо стояло в ушах. И в груди вдруг закололо. Бросив корзину, она ринулась к толпе.       — Прошу, — шептала она дрожащими губами, — дайте пройти…       Протиснувшись сквозь людей, Елена разглядела тело молодой женщины с окровавленной шеей и вспоротым животом. Ее светлые волосы залило кровью и сама несчастная лежала в неестественной позе: ноги раздвинуты, а окровавленные руки стремились к промежности. Грязное платье разорвано лишь на груди, оголяя белую, нарочито нетронутую грудь.       Елена боялась взглянуть на ее лицо. Взглянуть в эти застывшие в ужасе глаза, которые она уже видела. Алиса…