Испытание невинностью

      Елена не знала, почему вновь пришла в этот переулок. Ее тянуло сюда сначала по чувству вины, а теперь — по скорби. Она не знала, что хотела или кого найти; что отыскать или понять. Зачем теперь это было? Ведь все мертво. И здесь одни мертвецы. Она говорила это и сама себе не верила. Болезнь еще не вся сошла с ее тела и ума и теперь ей все виделось почти как в тумане. Она не плакала, даже ни одной слезинки не проронила, ибо стало незачем. Слезы мертвецам ни к чему… И все же ясная мысль пробивалась сквозь пелену болезненности. Пробивалась тихо, несмело, но буквально ошеломила Елену. Ведь она могла победить ее. Ведь могла же отговорить Гретхен и она не пала бы такой смертью. Елена отчего-то была убеждена, что смогла бы успокоить Гретхен, несмотря на всю чудовищность обстоятельств. Но теперь… нечего и думать об этом. Есть лишь два трупа. Две мертвые сестры, до которых никому не было дело, кроме нее. Однако и она не знала, что делать с этим… Оплакать и отпустить? Но как можно отпустить могильную плиту на груди? Оплатить погребенье? Елена уже это сделала, выложив треть своей шкатулки ювелиру. Однако облегчения, такого желанного, не наступило. Даже после того, как она простилась с ними. Смотрела на мертвую, бледную Гретхен. Смотрела на этот багровый след от веревки, который остался на ее тонкой шее… Смотрела и понимала, что эта смерть на ее руках.       Алису хоронили в закрытом гробу. Елена согласилась, но настояла, чтобы сестры были похоронены вместе и рядом с их матерью. И Гретхен была красивой. В длинном бежевом платье и бриллиантовых серьгах. Елена хотела видеть ее в них. Хотя бы теперь, хотя бы на похоронах, она не выглядела, как проститутка из злачного переулка в Старом городе.       Елена соблюдала все поминальные дни и навещала их могилы. После бродила по Старому городу и заходила в знакомый переулок, который более не пугал. Скорее, ее тоскливый, отрешенный вид пугал мимо идущих прохожих. Мужчины не свистели ей вслед, а женщины не глядели на нее.       На сороковой день она, как и полагается, вновь посетила кладбище и к обеду побрела в переулок. Елена просто слонялась от одной двери к другой, а после, когда находила дверь Гретхен, садилась на ступеньки и сидела до вечера.       — И не надоело тебе здесь сидеть? — спросила остановившаяся рядом с Еленой молодая женщина.       Она подняла глаза и взглянула на женщину. По ее платью стало очевидно, что она проститутка: ее корсет был слишком сильно затянут и груди норовили чуть ли не выпрыгнуть из него. Видимо, таким образом она решила компенсировать свое некрасивое лицо с острым и слегка крючковатым носом.       — А Вам что за дело? — бесцветным голосом отозвалась Елена и отвернулась.       — Никакого. Я здесь работаю, а ты своим кислым видом отпугиваешь клиентов.       — Они на меня не смотрят.       Она хмыкнула и присела подле Елены.       — Про тебя весь переулок говорит. Ты держишь траур по Гретхен и ее сестре? Напрасное дело. Им уже ничего не поможет…       — Может быть. Но это мой способ справиться с горем.       — И что? Тебе легче?       Елена удивилась от проницательности этой проститутки и повернулась к ней.       — Нисколько.       — Тогда зачем себя мучать? Иди домой.       Упоминание о доме заставило ее поежиться. Она невольно вспомнила Владимира.       — Дома мне не лучше…       — Муженек покоя не дает? Да… сейчас такие мужики пошли. Тем, кому не повезло должны терпеть своих благоверных…       — А кому повезло?       — Кому повезло? — улыбнулась проститутка и Елена заметила, что у нее не хватает одного из перед них зубов, — Это те, чьи мужья не вернулись с фронта. Или те, кто просто удавил их, как я своего отца.       — Вы убили своего отца?..       — О, прошу, только не стоит на меня так глядеть, — скривилась она, — он это заслужил! Этим ненасытным тварям все равно, кто перед ним: уличная девка или их собственная дочь. А я что? Всю жизнь терпеть? Нет. Я выбрала себя и собственную жизнь.       — Если Вы выбрали себя, то что здесь делаете? В этом переулке?       Теперь молодая женщина удивилась. Но она лишь изогнула губы в ухмылке.       — А это последствия того, что делал со мной отец… — и погодя мгновение, добавила, — Надеюсь, ты никогда не узнаешь, каково это, когда берут силой.       Елена не ответила. Только почувствовала холодок, прошедший по спине, словно за ней уже стоял Владимир. Точно тень… Она вдруг вскочила и вновь поежилась.       — Как Вы удавили отца? — спросила Елена, поправляя складки платья.       — Подлила мышьяк в суп. А подумали, что захлебнулся собственной рвотой во сне…       Заметив многозначительный взгляд с усмешкой, Елена лишь кивнула и, поправив шляпку, собралась уходить, как вновь услышала знакомый женский голос:       — Будешь выходить из переулка, сверни налево к старухе одной, травнице. У нее такого добра много… Мы у нее от «плодов» спасаемся.       Она лишь на миг замедлила шаг, а после побежала прочь. Время оказалось уже позднее, и старуха-травница могла лечь спать…

***

      В единственный выходной Штрекер всегда оставался дома и отпускал от себя Фрейю. Каждое воскресенье он и рассчитывался с ней. Ее жалованье, хоть и небольшое, он никогда не задерживал, ведь все же ему было не чуждо человеческое… У Фрейи больная мать, а лечение нынче дорогое. Более того, он никогда не позволял себе вольностей с ней, как это было заведено у хозяев и молоденькой прислуги. Нет, никогда. Штрекер даже дичился и презирал. Она пришла ко мне работать и на этом все, рассуждал он и точно знал, что Фрейя думает так же. Они понимали друг друга и Штрекер ценил ее за понятливость. По воскресеньям он принимал ванну и, прежде чем уйти, Фрейя наполняла ее, даже без напоминаний. Они разговорили лишь по необходимости, а теперь, когда она выучила большинство его привычек, говорить стало без надобности.       Полная ванна теплой воды в это бедственное для Германии время становилось настоящей роскошью. Однако своим крепким финансовым положением, несмотря на кризис, Штрекер мог позволить себе не только это. Ему не требовалось много и он считал в высшей степени расточительством снимать себе виллу, как Мещерские. Эта мысль заставила его улыбнуться. Ему никогда не понять желание владеть виллой, пусть даже в наем, в противовес собственной квартире с пятью комнатами. Но ведь он и не князь, как Мещерские. Он даже не законнорожденный, чтобы заявить о своих правах на эту жизнь, на уважение в обществе, на принятие… Нет. Штрекер был вынужден добиваться уважения благодаря своему упорству и характеру. Он не был тем, подобно Каспару фон Фоссу или князям Мещерским, чтобы заслужить принятие в достойное общество лишь по праву рождения. Потому что его отец и мать… нет. Он сделался уважаемым только благодаря себе. Он отстаивал и выгрызал свое право на то раболепное благоговение, которое имеет сейчас. Завидовал ли он Каспару или князьку? Может быть, потому что им всегда все достанется проще. Потому что у одного отец, а другого — титул, пусть даже и иностранный, чуждый немецкому обществу.       Отогнав от себя все мысли, он взял недавно принесенную Фрейей газету и прочел первый заголовок. Проклятье… У газетчиков лишь одна тема — наступление на Западном фронте.       — Говорят, наступление успешное, — сказал он вслух, — однако значительного перелома в войне нам не видать. Война уже проиграна.       — Местные газеты с Вами не согласны, герр Штрекер, — из ванны вышла Фрейя, вытирая мокрые руки о фартук.       — Разумеется. Они будут писать то, что им говорят. Никак иначе. А знаешь, кто самый умный?       Фрейя лишь мотнула головой.       — Россия, как ни странно. У них гражданская война, революции, так еще и эта война. Русские заключили мир и вышли из войны.       — Это позорный мир. В газетах его уже окрестили…       — Позорный? — он слегка улыбнулся, — Пусть называют, как хотят. Однако очевидно одно — Россия больше не отдаст своих солдат на смерть. Это не их война. И это правильно. Останется лишь Германия. И это проклятье нависнет над нашими головами…       Штрекер вдруг замолчал и задумался. Он уже не замечал стоящую перед ним служанку, да и не желал. Голова разболелась. И он желал уединения. Жестом он попросил ее уйти и Фрейя, тотчас кивнув, удалилась.       Головная боль возникла лишь от одной мысли о княжне. Он не желал думать о ней весь этот месяц и всячески избегал приглашений ее настойчивой матушки. То, что он видел оказалось достаточно, чтобы весь морок ее сладкого образа в его голове рассеялся. А ведь он был прав с самого начала, как только увидел ее… Она представляла из себя совершенно невинное существо снаружи и развратное внутри. Иметь сношения с собственным братом… Даже Штрекер остался поражен, хоть и вида, конечно, не подал. Верно, по каким чуланам князек ее только не таскал, размышлял и от одной мысли ему становилось невыносимо до дурноты. И как она отыгрывала роль равнодушной и запуганной сестрицы. Штрекер почувствовал себя обманутым. Да, именно обманутым ее нежным личиком и любопытным взглядом. Ее откликом… Ведь он же почувствовал его! Это и сбивало с толку. Этакая кокетка, желающая заполучить обожание на блюдечке, вынес он и считал себя правым. Однако теперь с этим осознанием он почувствовал к ней лишь презрение. И ко всему ее семейству.

***

      — Барыня, пора чай пить, — оповестила Марина, когда вошла в ее комнату.       Елена сегодня осталась дома и не выходила даже на кухню. Марина помогла ей одеться и, расчесав ее волосы, собрала их в объемный пучок, как любила хозяйка. Елена попыталась улыбнуться своему отражению и, глядя на старую служанку, но вышло не правдоподобно…       — Владимир дома? — спросила она, не скрывая брезгливости от произношения его имени.       — Дома, барыня. Ждет Вас в столовой.       — А матушка?       — Еще спит. После вчерашнего визита к фрау цу Липпе она очень утомилась…       Елена лишь вздохнула и, взглянув на Марину, сжала зубы и спустилась вниз. За столом ее уже ждал Владимир, как и сказала старуха. При виде ее он тотчас расплылся в обаятельной улыбке.       — Моя дорогая, наконец-то, — он встал изо стола и, подойдя к ней, поцеловал в обе щеки.       Елена вся сжалась от его прикосновений и невольно отклонилась. Владимир лишь улыбнулся, посчитав это излишней скромностью, и проводил ее к столу.       — Я попросил Марину испечь яблочный пирог. Я помню, ты его любишь…       Она кивнула, ощутив, как его рука опустилась вниз на ее талию. Она отпрянула и сама отодвинула стул. Наконец, появилась Марина и налила ей чай. Владимир с той же улыбкой сел на свое место и принялся разглядывать напротив сидящую сестру.       — Тебя даже прислуга не смущает? — презрительно спросила она, отодвинув от себя тарелку с пирогом. У нее пропал аппетит…       — А что мне прислуга? — он жестом приказал Марине удалиться, и она вышла, — Не ее ума дело наши отношения…       — У нас нет никаких отношений.       — Да? По-моему, ты не хочешь это признавать. В любом случае, делать тебе больше нечего…       Елена, нахмурившись, наблюдала за ним, теряясь в догадках. Его этот плутоватый вид она знала с детства и предвещать он мог лишь его очередную победу, в которой он уж не сомневался.       — О чем ты говоришь?       Владимир вдруг откинулся на стуле, с совершенно довольным видом, и, помолчав с минуту, заговорил:       — Мы же Мещерские, Элен. Мы не можем жить в каких-либо пределах. У нас с матушкой есть определенные финансовые потребности и, разумеется, есть право удовлетворять их. Но наши дела становятся все хуже… Деньги имеют свойство заканчиваться. И даже твой ларец не поможет. И вот, матушка задумала удачно выдать тебя замуж. Оттого она и устраивала эти пышные рауты, чтобы привлечь какого-либо побогаче. И ее выбор пал на Штрекера. К счастью, ты ему тоже приглянулась, — он нервно сглотнул, — я знал, что матушка желает этого брака и пригласила его сегодня вечером. Она предполагает оставить вас одних, чтобы Вы сблизились, и я уверен, она надеется именно на постель, ибо на сегодняшний вечер вышлет даже Марину. Она желает, чтобы вы остались совершенно одни. И он, как честный человек, женился бы на тебе. Или матушка бы его заставила угрозой огласки. Но я уверен, что ни ты, ни тем более он на это не пойдет. Ты, потому что невинна не только телом, но душой, а он, — здесь Владимир растянулся в сладкой победной улыбке, — а он, потому что знает, что ты принадлежишь мне. Он видел нас тогда. Я знал, что видел. И думаю, все правильно понял. И разве он захочет быть с тобой? Ведь это безнравственно…       — Не тебе мне говорить о безнравственности! — закричала Елена и тотчас вскочила с места, — Наша матушка расчетлива и это правильно! Штрекер — выгодная партия, это очевидно. Да только ты, глупый старший братец, не учел того, что если не Штрекер, так кто-то другой! Матушка не отпустит эту идею и я выйду замуж! И тогда я навсегда избавлюсь от тебя!       — Избавишься? — улыбнулся Владимир, сохраняя бесстрастное выражение лица, — Кто тебя возьмет замуж, когда узнает, что ты спишь с родным братом? Вряд ли, кто примется обвинять меня. Позор будет на тебе, моя дорогая. Это позор нашей семье… Матушка тебя возненавидит. А что же мне? Ничего. Ведь я скажу, что это ты меня соблазнила. И мне поверят.       Яростный пыл Елены тотчас угас под гнетом его отчужденного тона. Он знал, что делать в самых гнусных обстоятельствах; как обернуть разного рода ситуации в свою пользу и вновь блистать в обществе. Но у Елены такого опыта не было. И она осознала, что, так или иначе, что бы она ни делала — проиграла.       — Именно поэтому, — продолжал Владимир, встав со своего места, и, обойдя стол, остановился позади нее, — мы всегда будем вместе. А деньги найдутся у матушки. Я знаю, у нее всегда по несколько сотен тысяч водится, но ей мало… А ты, моя дорогая, не сопротивляйся. Рано или поздно это случится. И я не хочу делать тебе больно. Или хочешь, — он осторожно провел пальцем по ее шее, — сделаем это сейчас здесь? Ведь матушка спит… особенно после целого пузырька снотворного, что я влил в ее чай.       Елена тут же отпрянула от смеющегося Владимира. И грудь вновь оцепенела, а колени подкосились. Он сделал уверенный шаг к ней.       — Нет… — прошептала она иступлено, — Нет. Я не стану частью твоего преступления. Ты будешь гореть один…       — О, дорогая, к чему эти театральные жесты? Прими меня как неизбежность. Ведь в любую из ночей я приду к тебе, а матушка будет крепко спать у себя… Я приду и возьму. Будет лучше, если ты не станешь сопротивляться. И… — он задумался и вновь улыбнулся, — я приду сегодня ночью. После того, как Штрекер навсегда исчезнет из нашей жизни. Он на сегодняшнюю встречу согласился нехотя и, думаю, что более не появится, ведь… кто желает становиться частью нашего преступления?       Владимир раскатисто засмеялся и Елена вздрогнула. Ей оставалось сил для одного рывка до своей комнаты и, держа порыв, она сжала волю в кулак и сорвалась с места. Елена заперла дверь, всем сердцем желая провалиться сквозь землю. Сползая по двери, она испустила жалобный стон и заплакала.

***

      Елену готовили с полудня. Мать наконец бодрствовала и приказала Марине съездить за новым платьем к французскому портному. Герр Фурье по слухам сшил парадный мундир для самого кайзера и именно от него знатные дамы узнавали о последнем слове в мире моды. Фрау Мещерская была рада познакомиться этим приятным французиком и попросить сшить платье для дочери. Тем более, это был поистине особый случай. Она возлагала большие надежды на обольщение Штрекера. И все же, пока Марина отлучилась за платьем, мать села подле безучастной Елена и начала:       — Милая, тебе нравится герр Штрекер?       Елена, чье бледное лицо ничего не выражало, кивнула. Она не хотела перечить матери и выносить очередную трепку.       — Я думаю, и ты ему нравишься. Ну, это разумеется, — улыбнулась княгиня и провела по ее волосам, — и если он не станет скрывать своей симпатии… В целом, если мужчина не скрывает своей симпатии, то можно и ответить ему…       — Скажите прямо, матушка, — не выдержала она, — мне отдаться ему?       — Да.       Мать ответила просто, словно говорила о новой приобретенной кухонной утвари. Без привычной для нее надменности и княжеской стати. Елена хмыкнула про себя: все становится намного проще, когда речь заходит о деньгах и девичьей невинности.       — Я думаю, ты все сделаешь правильно. Ради нас. Ради меня. Ради своего брата.       Елена не ответила, но знала, что мать ждет. И она кивнула.

***

      Штрекер не желал куда-либо идти в свой единственный выходной, но фрау Мещерская была неумолима. Пришлось согласиться, чтобы не статься грубияном. Он стал презирать этих князей с новой силой. Им нельзя было грубить, отказать и всегда выказывать особое почтение. Только потому, что у них титул! Какая нелепость… Штрекер знал, что превосходит этих князей по состоянию и мог бы обходиться с ним не столь учтиво, ибо им выгоднее иметь такого друга, как он, но нет… они князья. Даже если беднее его самого. Так или иначе, титул… Проклятый титул! И отвечая на утренний вопрос: «Завидует ли он?». Он ответил утвердительно.       Разумеется, он подозревал, почему фрау Мещерская желает его видеть. Сколько он перевидал таких мамаш, вожделевших его в качестве зятя? Он и не помнил. Однако понимал про себя, что поистине представлял из себя завидную партию. Но, в отличии от большинства таких случаев, не был столь заинтересован в потенциальной невесте. Елена, безусловно, интересовала его, хоть и была теперь омерзительна вместе с ее братцем. Но он не мог отрицать, что у нее есть то, чего нет у самого Штрекера — высокого положения из-за одного лишь титула. Она княжна, хоть и бедствующая, но княжна. Однако жениться на одном только «положении» он не желал. Видите ли, у Штрекера имелся целый перечень качеств своей — именно своей — женщины. И Елена доколе отвечала этому перечню, пока не выяснилось, что она является такой же великосветской, глупой и развратной Божьей тварью. А ведь на секунду он подумал о ней серьезно… Глупец, размышлял про себя он и, надев свой привычный костюм-тройку, вышел из квартиры.

***

      В этот час «Груна» пребывала в спокойствии. Но не вилла Мещерских, подумал Штрекер и, к удивлению своему, ошибся. Его встретила фрау Мещерская с привычной радушной улыбкой и в совершенно простом светло-бежевом платье. Штрекер даже удивился ее сдержанному виду и отсутствию дорогих свисающих серег и обилию колец на руках. Он остался привычно вежлив. В просторной зале, куда проводила его хозяйка, обстановка показалось ему домашней, даже несколько интимной: горящий камин, несколько зажженных свечей в канделябре, что создавали такой романтический полумрак. Штрекер даже смутился, но вида не подал и кивнул, когда фрау Мещерская жестом предложила ему сесть на велюровый диванчик. Княгиня поддерживала светскую беседу и разливала чай. Он вновь удивился. Подле Мещерской всегда стояла эта русская старуха, чье имя он, конечно, не запомнил, и она разливала чай.       — Или, быть может, рюмку коньяку? — улыбнулась она.       — Благодарю. Но сегодня я за рулем.       Что еще удивило Штрекера, так это отсутствие рядом суетившегося князька. Он всегда оказывался где-то неподалеку или был слышен его надменный раскатистый смех, как и у самой Мещерской.       — А что, князя Владимира сегодня нет? — с равнодушным видом спросил он, принимая чашку горячего чая.       — О, у него дела. Он просил его простить…       Интересно, какие могут быть дела у нищего кутилы, невольно подумалось ему. Вскоре появилась Елена. И раньше бы он даже воодушевился, но теперь стал вдруг тяготиться. Перед глазами стоял тот мерзкий поцелуй… С удивительным усилием воли, он встал и поприветствовал ее. Она лишь кивнула и потупила взгляд. Он предпочел не отвлекаться на нее и вновь продолжил разговор с фрау Мещерской. Однако лишь на мгновение скользнув взглядом по ее лицу, отметил, что оно мертвенно-бледное. Елена не глядела на него, лишь в одну точку где-то на столе.       — Элен, дорогая, — позвала вдруг княгиня, — обрати внимание на гостя, а то как лягушку проглотила.       Елена подняла глаза и они ничего не выражали. То есть, решительно ничего. Штрекер видел такой взгляд лишь в единственных обстоятельствах — восхождение приговоренного к смерти на эшафот. Их всех роднил лишь этот взгляд… Елена улыбнулась, однако ее губы только растянулись в стороны и ее выражение сделалось таким жалобным и жалким, как у дитя, которое вот-вот заплачет. Штрекер заинтересовался… Не очаровался этим невинным личиком, а заинтересовался. Что тут у них стряслось?       А фрау Мещерская все лепетала. Штрекер даже забылся на мгновение и отвлекся от княжны. Несмотря на новое платье приятного персикового и модного теперь оттенка и полноты дорогих украшений, она не походила на себя. Он не мог объяснить, но чувствовал эту перемену в ней; тревожную перемену. Она выглядела, как человек для себя все решивший, и все кончавший.       — Я ненадолго оставлю Вас… — продолжала фрау Мещерская, — эта головная боль…       И она удалилась так же быстро, словно ее здесь и не было. Всего в секунду. Они остались одни. Штрекер заметил легкую усмешку на лице Елены, и его мысль подтвердилась.       — Я… я тоже ненадолго оставлю Вас, герр Штрекер.       Елена почти на негнущихся ногах побрела на второй этаж в свою комнату. Она с нетерпением ждала, когда мать наконец уйдет. У них был уговор: она оставит их одних для дела, но Елена хотела лишь, чтобы ее не было… Ни Марины, ни матери, ни Владимира. А Штрекер останется ждать в гостиной. Она знала, что останется. И никто ей не помешает.       Войдя в свою комнату, она присела у трельяжа, перед которым несколько часов ее приготовляли для Штрекера, и открыла шкатулку с украшениями. На самом дне она нашла маленькую скляночку с деревянной крышкой. Она тотчас вспомнила, как купила его у старухи-травницы и как та с предостережением отдала его… «Смерть наступит мгновенно, это тебе не мышьяк». Елена нашла лучше мышьяка. Всего пару капель и острое отравление. Наступит осложнение и сердце разорвется. Она откупорила пузырек и поднесла его к губам…       — Не надо.       Это был Штрекер. Она замерла, не ожидав услышать его голос, и невольно повернулась.       — Это… это не то, о чем Вы подумали, герр Штрекер. Это лекарство, которое мне нужно принять. Я приму его и спущусь к Вам.       — Это яд. И не пытайтесь меня обмануть.       Она услышала его приближающиеся шаги и тотчас вскочила на ноги, осторожно удерживая хрупкий пузырек.       — Назад! Ни шага больше!       Штрекер остановился.       — Прошу Вас, отдайте мне яд. Не стоит этого делать.       — Не Вашего ума дело! О, такой могущественный герр прокурор, думаете, что сумеете отговорить меня?!       — Я в этом уверен.       Его невозмутимость раздражила ее. Штрекер смотрел на нее, как на капризного ребенка, желавшего привлечь внимание, и Елена с горечью поняла это.       — Вы ничего не знаете, герр Штрекер… Ничего. И то, что Вы видели — неправда.       Штрекер выглядел утомленным, и он оставался здесь лишь потому, что не мог позволить ей совершить глупость. Однако его чувства оказались нетронуты.       — Я видел достаточно, — все же вырвалось у него с упреком.       — Нет! Это… Это… — в ее глазах вдруг засверкали слезы, — мне негде от него укрыться! Он преследует меня! И говорит, что я принадлежу ему!       — Вы сейчас очень возбуждены, княжна. Прошу Вас…       — Поверьте мне!       — Зачем Вам моя вера? Это ничего не изменит…       — Изменит! Вы наверняка подумали обо мне неизвестно что… Так это неправда!       Ее оправдания Штрекера даже забавляли.       — А Вам важно, что я подумаю? Или Вы пожалели, что потеряли уважение в моих глазах?       Его слова задели ее, он видел, но остался доволен.       — Я… Вы презираете меня за то, в чем я невиновна. Но Вы не поверите… Вам не понять, каково это быть женщиной в чужих руках, не имея ни силы, ни поддержки. А раз Вы меня презираете, то Вам будет не жаль… Возвращайтесь вниз и позвольте мне закончить начатое.       Елена не успела сделать ни малейшего жеста, как Штрекер вмиг пересек комнату и выбил из ее рук пузырек. Тот лишь стукнулся об пол и белая жидкость впиталась в ворс турецкого ковра.       — Сумасбродная девка… — выплюнул он злобно и взглянул на ошеломленную Елену.       — Зачем Вы это сделали? Вы не отговорите меня, — прошептала она, вытирая слезы с раскрасневшихся щек, — я пойду и куплю другой яд. Не сегодня — значит завтра.       Штрекер крепко схватил ее за плечи и прокричал:       — Что ты говоришь?! Неужели ты такая идиотка?!       — Даже Вы меня презираете. Мать старается устроить себе безбедное существование и подкладывает меня под Вас. Брат добивается моей близости и скоро он выполнит свое обещание. Единственный человек, которому я была небезразлична, повесился и я не смогла помешать. И неужели Вы думаете, что я не куплю яд снова?       Ее слова произвели на него особенное впечатление. Она с такими милыми и почти детскими чертами, но ее глаза… они горели разочарованием и болью. Она кричала ему этими глазами, как кричит ребенок о своей обиде, но молча, ничего не говоря, а он не понимает; не понимает, как взрослый. А ведь он видел это взгляд… давно в зеркале.       И все же он ошибался. Ошибался весь этот месяц. Она оставалась все той же княжной, которую он не признавал, но желал. С кротким, но гордым нравом. И он ей поверил… Она не могла хотеть поцелуя с этим князьком. А после отпрянуть так стыдливо…       — Я… я ошибался… — прошептал он, до сих пор удерживая ее за плечи.       Елена, совсем заплаканная, улыбнулась и, не сдерживаясь, облегченно выдохнула.       — Вы верите мне? — с надеждой спросила она, словно от его ответа решалась ее судьба.       Он кивнул.       — Я знала, что Вы поверите… — она живо прильнула к нему, обняв своими тонкими ручками его за талию.       Штрекер изумился ее откровению и ощутил, как она крепче прижимается к нему. Однако это его лишь позабавило, ведь роста она была небольшого, но с ним казалась еще меньше, точно Дюймовочка. Прижималась, словно ребенок, да и роста оказалась подходящего.       — Пообещай, что не купишь более яд, — проговорил он серьезно и тоже обнял ее.       — Обещаю.