Глава 7. Дикий лебедь.
4 августа 2025 г., 17:56
«Дикий лебедь» — теперь Штрекер думал о ней именно так. Думал много… и даже желанно. Словно, наконец, мысли о ней прорвались в его сознание, и все собой заполонили. Ох, эта маленькая княжна оказалась совершеннейшим ребенком, что осложняло и упрощало прежнюю задачу одновременно. Во-первых, Штрекер не отступился от идеи завоевать Елену, а во-вторых, будучи тем самым ребенком, она могла распознавать фальшь в один лишь взгляд на него. Ее легко подчинить своей воле, но попробуй убедить, что оно того стоит! Вчера она поверила Штрекеру лишь потому, что отчаянно нуждалась в одном только добром слове и объятьях, а будь на его месте кто-то другой?.. Кто моложе, искреннее и привлекательнее, в конце концов! О, Штрекер не желал даже допускать мысли об этом… Хоть упала в его объятия, но по-прежнему дичилась, он чувствовал. Теперь он уповал только на их ежедневное и дружеское общение. Сегодня Штрекер ждал ее во Дворце правосудия в качестве прокурора и начальника.
***
Утром погода выдалась вновь дождливой… Порывы ветра почти срывали с ее головы французскую шляпку, и Елена, плотнее натягивая ее, ускоряла шаг. Она вышла раньше положенного времени, не желая встречаться с проснувшейся матерью. Проходя мимо очередного магазина, она заметила уже толпившихся людей: одна пожилая женщина, сощурившись, изучала свой талон; работяги выкрикивали ругательства и что-то шумно обсуждали; женщины оставались в стороне от горячих споров и, закутавшись в платок, аккуратно проходили по мере очереди. Елена много раз видела такие очереди в продовольственные магазины или в ателье. И невольно вспомнила Гретхен. У нее не было даже талонов на еду и готовое платье. Даже на керосин не выдавали и они с Алисой пользовались свечами. Чем они были хуже того ругающегося работяги? Может, ее жизнь сложилась бы иначе, если ей оказали немного помощи, но… Елена отогнала эти мысли. Они бессмысленны теперь. Гретхен и Алисе уже ничего не нужно… Германия второй год пребывала в кризисе, отражавшийся чрезвычайно остро на немецком обществе, уже измучанным глупой войной. Но немцы оставались послушны, терпеливо снося и это. Елена задумывалась, ждет ли немецкую монархию участь русской… Ведь народ измучан, но кайзеру и дела нет. И этой монархии конец, подумала она и вскоре оказалась перед порогом Дворца правосудия. Внутри Дворец выглядел чуть лучше, но тускло. От ее взгляда не укрылись облупившиеся стены и потертые ковры, однако, верно, это лучшее, что могла позволить Германия сейчас. По коридорам сновали хорошо одетые мужчины разных возрастов: более пожилые в сюртуках, а молодые — уже по моде, в костюмах-тройке. И все они являли вид чрезмерно занятых и даже удрученных людей. Пару раз Елена видела заключенных под конвоем с поникшим или, напротив, агрессивным выражением. Замечала и нескольких женщин: двоих в платьях, которые, как догадалась она, служили здесь и еще одну, плачущую и раздраженную. Эта женщина средних лет в рваной коричневой шляпе и обветшалом пальто выходила из одного из кабинетов и прикрывала мокрые глаза платком. — Но, герр Дункле, я же писала Вам… прошу Вас! Она попыталась еще раз войти в кабинет, но, получив грозный выкрик, закрыла дверь и медленно направилась к выходу, проходя мимо Елены. — Фрау, что у Вас за горе? — спросила ее Елена. Женщина, даже не расслышав ее вопроса, только подняла залитые слезами глаза и всхлипнула: — Что? Что Вы сказали, фройляйн? — Что у Вас за горе? — О, — женщина вновь прикрылась платком, — фройляйн… Моего сына обвинили в краже, но… Я уверена, он этого не совершал. Зачем ему воровать у господ, которым мы служили столько лет? Но его обвинили… И слушать не стали. Она вновь залилась слезами и в ту же секунду из кабинета выглянул субтильный молодой человек, с важным, но напускным выражением. — Нечего лить слезы здесь! Идите-идите! — воскликнул он женщине и его голос чуть сорвался. Женщина утерла слезы и послушно устремилась к выходу. — А Вы? — теперь он спросил Елену, — Верно, Вас прислали, как помощницу? Она кивнула, по-прежнему провожая ту женщину взглядом. — Да. Я Мещерская. — Княжна Мещерская? — сразу уточнил он. Елена уже захотела фыркнуть. — Просто Мещерская. — Что ж, тогда, прошу проходите. — и он, подобно джентльмену, пропустил ее вперед в кабинет.***
— Где Вы прежде работали? — спросил Дункле, вальяжно расположившись на кожаном кресле. В его кабинете оказалось просторнее и светлее из-за панорамного окна. Лишь картина кайзера несколько портила вид, однако без нее, как понимала Елена, этот кабинет не был столь дорогим. Да, он выглядел дорого, словно являлся высшей инстанции в этом Дворце правосудия, и Дункле выглядел здесь просто неуместно. Это кресло казалось для него слишком большим, необъятным и Елене хотелось взглянуть вниз. Она была почти уверена, что его ноги не касаются пола и просто болтаются… Однако он изо всех сил изображал серьезность. — Чинила белье в ткацком цеху. Дункле кивнул, до конца доигрывая важность. — Белошвейка? Елена кивнула. Дункле вдруг принял задумчивое выражение. — Но мы предоставляем более высокую вакансию, фройляйн. Белошвейка… У Вас совсем нет опыта в юриспруденции. Как Вы, скажем, станете отвечать на прошения родственников заключенных? — Смотря, что они требуют… — Допустим, частые посещения для матери. — Частые насколько? — Например, раз в три месяца за примерное поведение. — Раз в три месяца за примерное поведение? И Вы до сих пор не одобрили? Елена ответила без долгих размышлений, оставаясь еще под впечатлением от несчастной женщины. Дункле казался явно озадачен. — Разумеется, — добавила она поспешно, чтобы прервать неловкую паузу, — это в зависимости от тяжести преступления. Пожизненное заключение — приговор не только для самого заключенного, но и для его родственников, насколько мне известно. Они никогда его не увидят. — Да, — все так же задумчиво протянул Дункле, — но мы здесь не сестры милосердия, фройляйн. Каждое письмо от родственников заключенных — отдельный том юрисдикции и это требует кропотливого ума, знания права и терпения. Прибавьте к тому, что Вы будете знакомиться с делами заключенных и это не всегда приятное зрелище. Фотографии с места убийств, изувеченных жертв… Хорошего мало. Я не думаю, что Вы справитесь с подобным. Даже под моим руководством. — Твоим руководством? Тотчас скрипнула дверь кабинета и в проеме появился Штрекер. Его лицо казалось еще жестче из-за такого строгого выражения и злобных глаз, устремленных на Дункле. А тот вмиг соскочил с места, чуть не запутавших в собственных ногах. — О, герр Штрекер, — привычным раболепным тоном начал Дункле. Штрекер сдержался от желаемого ругательства в сторону неуклюжего Дункле и прошел к своему креслу. — Я отъехал всего лишь на полчаса. Спасибо, что постерег мое место. Я заступаю на пост. — Я объяснял фройляйн, как… — Пошел вон. — прорычал Штрекер. Дункле, по-прежнему глупо улыбаясь, удалился. Штрекер желал выкинуть его в эту же секунду за дерзость. Но, взглянув на удивленный вид Елены, пришел в себя. — У нас случаются разного рода оказии, — прокомментировал он, — Вы привыкнете. Елена кивнула и с великим усилием подавила в себе улыбку. Верно, сильно же достается Дункле от него, подумала она. Штрекер, не замечая ее, взял бумагу, что заполнил Дункле, и бегло рассмотрел. Его удивило, что этот олух пропустил титул перед именем. Однако так становилось даже лучше. Штрекер не признавал титулов, особенно здесь, на своей работе. Хотя мысль, что княжна будет у него в подчинении, непременно растекалась нектаром по его сердцу. — Забудьте все, что Дункле Вам наговорил. Что бы Вы ни сделали, любой Ваш шаг будете согласовывать со мной. Без моей печати ни одна бумага недействительна, это единственное, что Вам стоит запомнить. Я не терплю беспорядка на своем рабочем столе и все документы желаю видеть развернутыми. Еще к Вам будут поступать докладные записки о проделанной работе адвокатов, но их размер может варьироваться от пяти до восьмидесяти страниц. И я желаю видеть краткое их изложение меньше чем на три страницы. На этом пока достаточно. У Вас есть вопросы? — Герр Дункле сказал, что я буду работать с делами заключенных. Какие поручения я буду выполнять? Штрекер позволил себе усмехнуться. Она говорила прямо, открыто, без обиняков. Перед ним сидела не княжна, а его подчиненная. Они оба это понимали. И от ее послушания, но совсем не раболепного, как у Дункле, а, скорее, четкого и понимающего, у него развеялось злобное настроение, оставленное этим олухом. — Вы будете работать с такими делами по назначению. Порой будут поручения, но не часто, уверяю Вас. Иначе заберете «хлеб» у Дункле. — он скривил губы в ухмылке, но тон его оставался строго-деловым. Елена кивнула. — Когда я могу приступить? — Сейчас. Я беру Вас на испытательный срок на шесть месяцев. Если будете работать без ошибок, возьму Вас на службу. Сначала сто пятьдесят марок, после — четыреста. Согласны? — Да. — В таком случае, идите. Найдите Дункле, он проводит Вас в архив. В это время он обычно у Шаффера. Это тридцатый кабинет. Елена кивнула и тотчас удалилась. Штрекер остался в высшей степени доволен. Она вмиг согласилась на такой длинный испытательный срок, даже не раздумывая. Это стремление к независимости становилось похвальным, однако любая независимость, по мнению Штрекера, должна была контролироваться. Он даже задумался, и эта задумчивость впервые за последнее время для него не стала тоскливой… Елена будет прилежной и исполнительной, он знал. Это заметил и Дункле. Он наверняка станет списывать на нее и свои обязанности. Она и это стерпит. А что еще она стерпит?.. Штрекер засмеялся в голос от таких откровенных мыслей, ведь понимал же он… что Елена стерпит от него все.***
Елена нашла Дункле в тридцатом кабинете, как и говорил Штрекер. Еще не отошедший от собственного фиаско, он поспешно проводил ее в архив на третьем этаже, в котором оказалось значительно холоднее, чем внизу, и протараторил ее последующую работу: разобраться с письмами от семей заключенных, принять решение о прошениях и после отнести к Штрекеру на рассмотрение. Елена успела только кивнуть, как Дункле тотчас исчез из поля зрения. Архив представлял собой небольшую комнатушку, заполоненную полками с книгами и папками, перевязанных льняной бечевкой, из которых выглядывали помятые бумаги. Елена осмотрелась и вскоре села за обтрепавшийся стол. Здесь ее ждали две крупные стопки развернутых и запечатанных писем, перьевая ручка и чистая бумага. Елена сняла лишь шляпку и осталась в пальто. Она не решилась его снять. Все же она недавно отболела лихорадкой и не хотела слечь на второй день испытательного срока… За несколько часов непрерывной работы, она справилась с одной кипой писем и вынесла решения о них. Поручение ее осложнялось тем, что Елена не знала тяжести преступлений и деталей дела, оттого приходилось заглядывать в разного рода папки и учебники по праву, чтобы ее решение было справедливым. Например, брату герра Кариуса было отказано в посещении и все из-за самого Кариуса, которого осудили за ограбление одной зажиточной старухи, и помимо этого отличавшегося драчливостью в тюрьме. А герра Штоммера, просидевшего уже половину положенного срока и уже долго просившего перевести его Вальдхайм с более мягкими условиями, Елена одобрила еще и с учетом его положительного поведения. Помимо мужской тюрьмы, приходили письма из женской. Фрау Котлер, отравившей своего мужа, было одобрено в посещении ее адвоката более чем три раза в месяц за подтвержденное хорошее поведение. И фройляйн Рихтер в будущем сообщат адрес приюта, в который отправили ее сына, рожденного уже в тюрьме от насильника, убитого по неосторожности. Елена желала справедливого и честного отношения к каждому и оставаться бесстрастной. Но с каждым разом ей давалось это с трудом. Некоторых она одобряла с большим усилием, но в соответствии с законом, стараясь быть, как того требовало право, сухой и справедливой. А к некоторым проникалась, как, например, к фройляйн Рихтер. Елена понимала, что заключенная ничем не отличилась; от начальника тюрьмы и конвоиров каких-либо положительных комментариев не поступало, однако она все же одобрило ее прошение. Хоть и не понимала до конца, как будет объяснять свое решение Штрекеру. И все же милосердие в ней победило. К вечеру Елена закончила и второю кипу писем. Ее глаза слипались от утомленности, а руки почти полностью заледенели. Однако перед ней лежала аккуратная стопочка докладов о каждом из писем. Елена тяжело приподнялась и, потерев глаза, покинула архив. Спускаясь с третьего этажа на второй, она впервые ощутила себя уставшей, но эта оказалась та приятная усталость от труда, к которому она привыкла. Даже если вспомнить ее институтские денечки. Без дела там совсем не посидишь, иначе классная дама лишит ужина… — Княжна? — раздался вдруг знакомый голос. Елена, погруженная в свои мысли и чуть рассеянная, обернулась в одну сторону и никого не обнаружила. После перед ней появилась знакомая фигура герра Лемана. — Герр Леман, — улыбнулась она, — простите, я Вас и не заметила… Леман улыбнулся своей обаятельной улыбкой, но не той, что она видела у Владимира, а другой… искренней. Он был одет в свою прежнюю комиссарскую форму и выглядел намного свежее, чем в последний раз, когда она его видела. — Не ожидал увидеть Вас здесь, княжна… — О, герр Штрекер, предложил мне работу. Я, признаться, и не ожидала от него подобного предложения… Однако очень вовремя. Вы, видимо, идите от него? Леман продолжил улыбаться, но теперь иначе — сдержаннее. Елена заметила на мгновение его потухший взгляд. — Нет, я здесь по другому поводу. Сейчас на улицах Дрездена небезопасно, особенно таким прекрасным фройляйн. — Действительно. Если увижу прекрасную фройляйн, то непременно ей сообщу. Леман засмеялся, и Елена обрадовалась его виду. Все же она не забыла то унижение Лемана Владимиром… — И все же я предостерегаю Вас… Попросите Штрекера не особенно Вас держать до позднего вечера. Ваша безопасность превыше всего. — Не беспокойтесь. Я сумею о себе позаботиться… Но я не могу Вас ни спросить об убийце. Вы нашли его? — Улики указывают на одного из местных пьяниц Старого города. Он последний видел убитую живой. — Пьяница? — задумавшись, переспросила Елена, — Разве пьяница способен так изувечить девушку? Вы уверены, герр Леман? — Улики против него. Говорят, он давно знал убитую. Но пока он на свободе, поэтому я предостерегаю Вас, княжна. Не стоит гулять вечером или в незнакомых местах. И в особенности в Старом городе, как Вы делали. — О, Вам это известно? Но что же с того?.. Я всего лишь гуляла там… Поймав укоризненный взгляд Лемана, она невольно вздохнула. — Более я этого не делаю. — Вы поступаете мудро. Но Вам не о чем беспокоиться, княжна. Убийца скоро окажется на скамье подсудимых и вечером на улицах наступит спокойствие. — Вы так уверены в этом? — Разумеется. Можете доверить бравой дрезденской полиции. Этот кошмар закончится, уверяю Вас. А теперь… мне нужно идти. Елена кивнула и пропустила его, однако всего через секунду остановила его мягким прикосновением за локоть. — Я хотела Вам сказать, герр Леман… хотела извиниться за то недостойное поведение моего брата, когда Вы… — Бросьте, княжна, — улыбнулся он все той же улыбкой, — Вам не стоит извиняться. Во многом здесь есть моя вина, разумеется. Однако все же я хотел поддерживать с Вами приятельские отношения, если это возможно. — О, безусловно! Я буду очень рада иметь такого друга и первое о чем я Вас попрошу — не называйте меня «княжной». — А как же я могу Вас называть? — приподняв толстую бровь, поинтересовался Леман. — Елена. Как же еще? — Тогда и Вы зовите меня Габриэль. Елена широко улыбнулась, впервые за долгое время. И Леман, даже поразившийся, принялся разглядывать ее лицо несколько дольше, чем положено по этикету глазеть на молодую женщину. Он понимал это, но смирить буйные чувства никак не сумел. Да и как возможно, когда желание в крови вновь закипело? — Я рада, что мы друзья, Габриэль. — добавила Елена, улыбаясь. — Поверьте, как и я, Елена… — ее имя он протянул, словно пробуя его на вкус, и остался чрезвычайно доволен, — но теперь мне пора. Еще увидимся. Елена кивнула и, повернувшись, чтобы спуститься на первый этаж, заметила в глубине коридора наблюдающего за ней Штрекера. От его жесткого взгляда, по ее телу невольно пробежала волна мурашек. На мгновение ей показалось, что лишь одним взглядом, он заставил ее перестать дышать, ибо дыхание вмиг сперло. Штрекер, устремляя свой взор на нее, медленно пересек весь коридор, в котором стало вдруг пусто. — Герр Штрекер, — поприветствовала она, — я как раз спускалась к Вам в кабинет. Штрекер испепелял ее глазами, и Елена, не выдержав давления, отвела взгляд. Ей вмиг стало отчего-то стыдно, словно она являлась какой-нибудь заключенной. Он же молчал. Штрекер понимал, что молчание — самая страшная пытка, которую он когда-либо применял в своей практике. Люди тогда изводятся, не понимают, нервничают и подчиняются… Однако Штрекер пребывал в бешенстве. Он был буквально взбешен этим милым общением несуразного Лемана, который до сих пор пускал по ней слюни, и Елены, в одночасье переставшей быть для него «княжной». И тут он испытать ее захотел. Думал, отложить, начать постепенно, но Елена, видимо, как понимал он, ждать не любила. — Какой мезальянс… — заговорил он своим самым высокомерным тоном, — даже со стороны. Словно принцесса и свинопас. И как можно иметь Вам с ним какие-либо сношения? Хотя бы дружбу. Елена молчала и опустила голову. Она подчинялась, что же ей еще оставалось? Однако Штрекеру оказалось мало и он захотел узнать, о чем она думала. Взяв ее за подбородок, он приподнял ее лицо и ей пришлось взглянуть ему в глазах. И Штрекер остался неудержимо польщен. В ее глазах он рассмотрел смесь вины и непонимания. Елена пребывала в замешательстве. Она не понимала, что сделала не так. И Штрекер даже посочувствовал, как сочувствуют любимому питомцу, когда тот смотрит провинившимся глазами. Штрекер видел Елену именно таким питомцем, может быть, собакой… которая непременно должна быть послушной только ему. — Но… — наконец, отозвалась она, — герр Леман не свинопас. К чему такое сравнение? Я лишь спрашивала его про расследование. — Зачем Вам знать? Боитесь? — Нет, не боюсь… Но ведь убийцу должны же найти, правда? — Правда, но только этот Леман дальше своего носа не видит. Зачем Вам такой друг? Он Вам ни к чему… Я так говорю лишь ради Вас. Не стоит дружить со всеми подряд. Только благородные души страдают от привязанностей, а Вы уверены, что он, Ваш друг, так же благороден? Штрекер осторожно потянул ее за подбородок так, что ей пришлось сделать шажок к нему. Теперь она глядела на него вдумчиво и… доверчиво. — Вы так молоды. И можете запутаться… Вам нужна помощь и поддержка проверенных людей. А кто такой Леман? Ваш неудавшийся жених? Я считал, Вы цените себя намного больше… — он вдруг понизил голос и ощутил на щеке ее дыхание, — Вы же не станете делать глупостей? Не станете подпускать его к себе, правда? Елена, точно зачарованная его низким голосом и взглядом, даже не моргая, кивнула и слабо ответила: — Правда. Штрекер, удовлетворенный, слегка улыбнулся и отпустил. — Вы направлялись в мой кабинет? — спросил он непринужденно, косясь на стопку бумаг, зажатой в ее руке, — Пожалуйста.***
Елена напряженно сидела совсем на краю предложенного ей стула напротив Штрекера. Эта напряженность отзывалась в ее позвоночнике, заставляя болезненно и неестественно изогнуться в своей позе. Здесь, в его кабинете, она словно не могла пошевелиться. Будто не имела на это право. Его недавняя близость до сих пор ощущалась ею и… парализовала. Она сидела неподвижно и наблюдала за изучающим стопку принесенных бумаг Штрекером. В свете одинокой лампы Елена впервые взглянула на него иначе. Не так, как прежде. Его вытянутое лицо с острым подбородком и сосредоточенный взгляд побуждали в ней странное чувство. Он казался ей каким-то английским и чопорным аристократом… И эта его уверенность. Та желаемая уверенность, которой Елена даже завидовала. Несмотря на напряжение, она чувствовала себя в безопасности с ним. Прощая даже его некоторую странность в общении и самодовольство. Но, как она объясняла себе, Штрекер, как никто другой, имел на это право. Разумеется, имел. И ей захотелось его уважать… Елена наблюдала за ним, почти не сводя глаз, и это заметил Штрекер. Она тотчас отвела взгляд в жутком смущении, точно подглядывала за ним в неприличном виде. Хмыкнув, он отложил бумаги. — Ну, что же, фройляйн, не очень хорошо. Я ожидал от Вас более делового подхода. — Я что-то сделала не так? — Конечно, сделали. Вот, например, — перебрав пальцами несколько листов, он вытянул из общей стопки желаемый и прочитал, — «Дело фройляйн Кристины Рихтер». Почему Вы одобрили прошение о местонахождение ее маленького сына? На каком основании ей должны сообщить адрес приюта? Отчего такое милосердие? Заметок от начальника тюрьмы и конвоиров я не заметил. Она ничем не отличилась, чтобы поощрять ее так щедро. — Щедро? Ей только скажут адрес, а не оплатят адвоката. Фройляйн Рихтер не просила ни адвоката, ни улучшенных условий, ни свиданий с семьей, а только адрес… Это никак не противоречит местной юрисдикции. Штрекер невольно открыл рот от ее заготовленного и четкого ответа. Верно, Елена предполагала его вопросы и решила подготовиться… Слишком очевидно. Очевидно еще и то, что Елена поступит милосердно. Но будучи прокурором он отрицал все религиозные и моральные правила, которым его заставляли следовать и в юности, и обществе теперь. — Вам здесь не церковь, фройляйн, — начал он строго, — и милосердия искать Вам не стоит. Требуется лишь справедливость. — А одобрить прошение матери об адресе приюта ее сына — разве не справедливо? — Но нет оснований, чтобы его удовлетворить. — И так же нет, чтобы его отклонить. Штрекер замолчал, глядя на нее пораженно и с неподдельным интересом. Если бы это был Дункле, то он тотчас свирепо выгнал его, а то и пуще — избавился навсегда, но это был не Дункле… Он бы ни за что не посмел перечить, а эта маленькая княжна решилась пререкаться, так еще в первый день. — Что за дерзость?.. — почти прошептал он одними губами. — Простите, герр Штрекер. Елена виновато склонила голову и старалась не глядеть на него. Вся сжавшись на своем стуле, словно желая уменьшиться, она шумно сглотнула, и Штрекер разглядел ее напряженную трепещущую жилку на шее. — Я более не Ваш гость на рауте, с которым Вы не захотели танцевать, княжна, — процедил он, поджав губы; зол был, — теперь Вы в моем подчинении и будете делать то, что я скажу. — Да, герр Штрекер. Я лишь хотела поступить справедливо… — То, что Вы не можете удержать свои жалостливые чувства, еще не справедливость! — вскипел Штрекер, вскочив со своего места, — Покажи Вам промокшего щенка и Вы к себе его возьмете? — Возьму. — твердо и с вызовом бросила она, — Если все будут такими, как Вы, то существующая действительность станет черно-белой… — А если я буду таким, как Вы, то мир погрязнет в беззаконии! Хороший же я буду прокурор, если стану прощать из-за одного только своего милосердия… — Но ведь фройляйн Рихтер ничего особенного не попросила. — не унималась Елена, — Ей только скажут адрес и ничего более. Я изучила несколько параграфов прав и обязанностей заключенных и она им не противоречила. Что такого в том, если ей сообщат адрес? Ведь это не одно ее прошение. Она написала их двенадцать. И каждый раз текст был одним. Если Вы одобрите эту мелочь, а ведь это мелочь, то писем от нее более не будет и сердце ее успокоится. Да, Вы прокурор, но ведь и у Вас есть чувства. Всего лишь одна Ваша печать осчастливит человека. — Какая речь… Вам бы на театральных подмостках выступать. Но меня Вы не растрогайте. Сколько я таких, как Вы видел… Тоже умоляли, взывали к милосердию, да только пустое это. Если допустить одну такую вольность и одно хотя бы чувство — можно разом пропасть. Милосердие — плохой помощник в нашем юридическом мире. Вы скоро это поймете, фройляйн. Как я уже говорил, Вы слишком молоды и можете запутаться. И сейчас запутались, — его голос вновь понизился, и Штрекер вернулся на свое место, — хотя бы с этой заключенной фройляйн. Двенадцать раз она направляла свое прошение… Но неужели за это время она не могла сделать что-то положительное для отметки тех же конвоиров? С хорошим досье намного легче добиться желаемого. Если бы я заметил удовлетворительные комментарии о ней, то нашего спора не возникло. Я одобрил бы прошение и на этом все. Его слова заставили Елену задуматься, и Штрекер, чей гнев уже поутих, взглянул на нее даже снисходительно. — Вот видите, фройляйн. Не все решается слепым милосердием. Порой стоит трезво взглянуть на обстоятельства и уже выносить решение. Это будет Вам уроком. — Да, герр Штрекер, — она кивнула и задумалась, — но… я читала, что на отказ о каком-либо прошении прилагается Ваше обоснование. Вы можете написать свой комментарий фройляйн Рихтер, почему отказываете ей? Я думаю, в таком случае, мы увидим прошение от нее через несколько месяцев и уже с положительной характеристикой. Штрекер не удержался от смешка. Ее настойчивость позабавило его, но он отдавал должное внезапной и убедительной дипломатичности. И чтобы не прослыть в ее глазах каким-либо несговорчивым тираном, он устало кивнул. Остаток вечера, перешедшего в ночь, они провели спокойнее и более не припирались. Штрекер ставил печать и время от времени просил Елену почистить ее от сургуча. Помимо этого, Елена выполняла и работу прислуги: прибрала его кабинет и приготовила кофе. После она снова попросилась в архив, чтобы взять учебник по праву. Штрекер, не слушая ее, кивнул. Несмотря на усталость и сонливость, он совсем не хотел окончания этого вечера. Да и, в конце концов, куда же ей было идти? Домой, где ее поджидает сладострастник-братец? Штрекер стал презирать Владимира еще сильнее, однако и такие страшные пристрастия последнего оказались на руку. Ведь более Штрекер не был для нее чужим, а, напротив, являлся тем, кто разделял ее тайну; тем, кто мог утешить… Вскоре вернулась Елена с несколькими книгами в руках и села на свой стул. — Уже все ушли, герр Штрекер. И Вам наверняка пора домой. — Я часто провожу ночи в своем кабинете, фройляйн. Для меня это не редкость… — Я тоже не пойду, если позволите. — Я Вам это и хотел предложить… чтобы Вы остались подле. Теперь у нас будет много таких вечеров… Но я отпущу Вас перед рассветом, чтобы Вы переоделись. Елена, чуть улыбнувшись, кивнула и, погодя, осторожно спросила: — Почему Вы не хотите, чтобы я дружила с герром Леманом? Штрекер только усмехнулся. — Вам правду или то, что Вы хотите услышать? — Правду. — Я не намерен Вас с кем-то делить.
