Испытание невинностью

      Ночь они провели в его кабинете. Елена заснула на стуле с учебником по праву. Сон одолел ее, даже несмотря на неудобную позу и твердый стул. Штрекер желал сосредоточиться на одном из дел, но оставил, ведь так и не смог оторвать от нее глаз. И невольно стал рассуждать: к лишениям она была приучена и не роптала на это, терпеливо снося все, что предложит ей жизнь. Однако Штрекер понимал, что она не создана для этого привычного для него мира. Она, разумеется, справится, но сломается. Он решительно не представлял, как Елена станет работать с делами заключенных, совершивших страшные убийства, особенно детей. Для него это уже стало обыденностью и для нее должно стать… Однако он все же признался себе, что волновался об ее спокойствии. Может, и справиться, но это изменит ее, понимал он мысленно. О, к несчастью, Елена имела доброе и податливое сердце; она считала, что видела жестокость, но нет… не видела. Это поистине станет испытанием для нее и Штрекер отчего-то жалел… Она ведь ребенок, еще неокрепший, говорил он себе и смотрел на нее спящую. Ее вид даже во сне был тревожен: лоб напряжен и очерченные брови, словно хмурились. Даже во сне беспокойна, вынес он и вздохнул.       Елену разбудили первые появившиеся лучи. И она проснулась резко, чуть ли не подскочила. Невольно повела коленями и тяжелый учебник с грохотом свалился на пол.       — Простите, герр Штрекер, — полусонно прошептала она, — я заснула…       — Вам это нужно. Первый день выдался тяжелым…       — А Вы?.. Вы совсем не спали? — подняв упавший учебник, она вновь уложила его к себе на колени.       Он лишь усмехнулся.       — Не спалось, знаете ли… Бессонница. Верно, опять придется пить капли. Однако не об этом сейчас. Уже рассвело. Вам стоит пойти домой и переодеться.       Заметив ее вмиг поникший вид, добавил:       — Не бойтесь. Вы знаете, что у Вас есть, куда вернуться.       Впервые взглянула на него. И взглянула иначе, — не так, как требовали приличия — а глубоко и благодарно. Ведь понимал же Штрекер, что он единственный, кто знает ее тайну и те мучения, какими она терзалась. Они молчали, и эта тишина казалась ему якорем; тем якорем, что теперь связывает их. Они молчали, но не чувствовали неловкости. Напротив, понимали, как будто немного больше. Елена оказалась более уязвима, однако она словно этого и хотела; чтобы кто-то увидел ее такую… Штрекер же мог пренебречь. Он не терпел слабости, но ее — желал. Как бы она глядела на него, если б понимала, что он единственное ее спасение. До чего ему хотелось это испытать теперь, в эту минуту. Но эта неприступная крепость сама отопрет ворота и впустит его. Осталось лишь немного подождать…       Елена отложила учебник и поднялась.       — Я могу идти, герр Штрекер?       Он не сразу ее услышал. Воображение разыгралось… и он отвлекся на собственные фантазии. В последнее время их стало слишком много, но отказаться от них он не мог.       Штрекер перевел взгляд на ее вопросительное личико и устало кивнул. Да, хорошо, что ушла, рассуждал он, когда она вышла, ведь тогда бы я ее ни за что не отпустил…

***

      По дороге домой, Елена старалась не думать о возможной встрече с Владимиром и впервые… разозлилась на него. До чего она устала бояться его отвратительных поползновений. Ее сердце горело от гнева не только на брата, но и на мать, равнодушно закрывавшую глаза на происходящее. Елена была уверена, что та знает. Не могла не знать… Лишь бы Владимир остался доволен, ведь он наследник рода…       — Будь все оно проклято! — прорычала она, когда миновав три квартала, наконец оказалась в «Груне».       Когда Елена зашла домой, то подумала, что матушка и Владимир еще не проснулись. Слишком тихо и даже умиротворенно. Невольно закралась надежда, что уйдет незамеченной и избежит какой угодно трепки от недовольной матушки. Осторожно поднявшись на второй этаж, Елена прошла в свою комнату и тотчас застыла. У трельяжа на ее банкетке сидела мать в ночном платье и перебирала украшения в шкатулке.       — Матушка, — тихонько позвала Елена, разглядывая ее.       Фрау Мещерская лишь повернула голову и окинула взглядом привычным для нее — апатичным и требовательным.       — Где ты была, Элен?       — На работе. Герр Штрекер взял меня на работу помощником прокурора.       — Он взял тебя на работу?.. Разве о работе вы должны были говорить в тот вечер? — прошипела, точно кобра, мать и медленно приподнялась, — Что ты наделала, Элен?!       — Ничего, матушка. В чем Вы вновь меня обвиняете? Герру Штрекеру это не нужно. Он не пожелал меня как женщину. Да и как его возможно соблазнить? Его холодный нрав остудит всякое кокетство. Он не оставил мне шанса. А ронять княжеского достоинства я не стану.       Елена полагала, что последние слова смягчат напор матери, однако та лишь раздраженно фыркнула.       — О княжеском достоинстве заговорила… Что же ты его не вспомнила, когда принимала предложение Штрекера на работу? А о нашем достоинстве ты не подумала?.. Что теперь станут говорить, когда узнают, что ты и в ткацком цеху, и у Штрекера?       — А лучше предлагать себя, как уличная девка? Тогда бы Вы остались довольны? Княжеское достоинство вмиг забывается, когда дело касается денег, правда, матушка? Здесь можно и под незнакомца меня подложить!       — Довольно! Кто ты, чтобы рассуждать о таких вещах?! Ты совсем забыла, из какой семьи происходишь! — от крика лицо фрау Мещерской побагровело, — Ты княжна и могла бы выручить свою семью удачной партией, а ты разыгрываешь достоинство!       Елена нервно усмехнулась и невольно отошла в сторону. Ей хотелось лишь плюнуть матери в лицо, а после закричать от боли и несправедливости.       — Вы сами слышите, что говорите?.. Вы ли это, матушка?       Фрау Мещерская отвела гневный взгляд, вздохнув.       — Я лишь хочу, чтобы ты ни в чем не нуждалась.       — …как и вы с Владимиром, — перебила Елена вдруг, — ведь Вы, наверное, ради него хотите выдать меня замуж?       Помолчав, мать вздохнула и ответила уже спокойнее.       — Владимир опять проигрался на этой рулетке… но ему стоит хотя бы немного развлечься, иначе совсем захворает здесь.       Елена ровно выслушала это, но боль не прожгла ее сердце. Лишь немного обдало, словно пеплом. Однако ей вновь захотелось заплакать… все равно захотелось.       — Вы так заботитесь о нем…       — Ты говоришь, словно коришь меня за это. — оскорбленно бросила она, — Ведь я его мать.       — Вы и моя мать.       Это был единственный раз, когда Елена упрекнула. Фрау Мещерская не ответила, только глядела в ее уставшие глаза и заметила играющую полуулыбку. И обе ощущали эту пропасть… Теплых чувств матери хватало лишь на Владимира, это Елена поняла давно, только призналась себе сейчас.       Переведя взгляд на свое трюмо, на котором стояла раскрытая шкатулка, Елена улыбнулась и сказала бесцветным голосом:       — Если хотите, матушка, продайте мои драгоценности и уплатите долг Владимира. Я возьму только сапфировое кольцо. Это память об отце…       Мать с совершеннейшим побежденным видом, но с тем же гордым взглядом, неожиданно вскинула подбородок и тихо ответила:       — Сапфировое кольцо самое дорогое в твоей шкатулке. За него выложат намного больше…       Елена хрипло засмеялась и так ей стало тяжко, что аж сдавило горло. Единственное, что она желала — уйти и никогда не возвращаться. Стало невыносимо… Она впервые вспомнила Штрекера и ей захотелось броситься к нему. Она знала, что он не оттолкнет…       — Берите все, — процедила она ненавистно, — все забирайте!       Подойдя к трюмо, она дрожащими пальцами всучила открытую шкатулку матери и вновь прорычала:       — А теперь убирайтесь…       — Как ты смеешь? Как ты разговариваешь?       Елена не желала глядеть на нее, только зажала челюсти, чтобы не закричать. Она силилась и сжимала кулаки, стараясь подчинить горячую бурю в груди. Однако мать не поняла ее состояния и вновь возмутилась:       — Элен, как ты посмела взять такой тон?!       — Вон!       Фрау Мещерская, не ожидая подобной реакции, отступила на шаг. Ее тихая и послушная Элен превратилась в зверя с дикими глазами. Мать впервые видела ее в таком характере; решительно не в ее характере. С тем же непонимающим видом мать вышла из ее комнаты пораженной и… испуганной.       Елена осталась одна, и гнев ее отпустил. Захотелось лишь уйти отсюда и спрятаться, где ее никто не мог бы найти.

***

      К половине седьмого она уже была во Дворце правосудия. Дверь Штрекера оказалась открытой и самого его она застала на привычном его кресле. Он стремительно поднял на нее серьезный взгляд и тут же опустил. Изучая очередное дело, он совсем потерял счет времени. Работа была его единственным и верным способом отвлечься от навязчивых мыслей. Он более не глядел на нее, но перемену почувствовал. Елена сняла пальто и села на стул, на котором заснула. Боковым зрением он видел, что ее спина напряжена. И он в мгновение догадался, что то-то у нее вышло дома. Ну, вот… теперь вновь мысли о ней. Дело о мошенничестве, которое он изучал, уже не занимало его голову. Лишь Елена, что сидела рядом, с поникшим видом.       — Как вовремя Вы пришли, фройляйн, — деловито и бодро начал он, словно они не сидели в гнетущей тишине, — я так утомлен… уже с утра. Сделайте кофе.       Елена только послушно кивнула и тотчас вышла из кабинета. Непринужденностью ее не расположить, догадался Штрекер и решил оставить доброжелательный тон; не давить.       Вскоре появилась Елена с подносом кофе и фарфоровым сливочником. Он старался не глазеть на нее и тотчас отвлекся на бумаги перед ним. Но ее близость вновь возбуждала воображение…       Она поставила на стол чашку и налила немного сливок. И как только отвела сливочник от чашки, тут же крупная капля оказалась на его столе. Штрекер ненавидел ни капли, ни беспорядок, ни другую грязь…       — Простите, герр Штрекер, — взволнованно пролепетала она и тут же протерла все со стола.       Но Штрекер успел взбеситься. Его вмиг разобрала ярость к этой неуклюжей княжне! И всякий внутренний голос не смог его остановить.       — Вы даже не способны на такую мелочь?! Только принести кофе! Удивительно, как Вы его по дороге не разлили?! Я не потерплю у себя грязный стол! Мы же с Вами договорились, что Вы станете держать его в чистоте! Но как я могу Вам его доверить, если Вы маленький кувшинчик со сливками не способны держать?!       Елена зарделась и Штрекер заметил, как подбородок ее задрожал, а ноздри стали чаще раздуваться. Но на ее возможные слезы ему было наплевать. Он даже пуще бы разозлился, если заметил бы их.       — Простите, герр Штрекер… — только и выдавила она, — я протерла Ваш стол, он чист… Я буду аккуратнее впредь.       — Выйдите вон! Не хочу Вас видеть! Второй Дункле мне не нужен!       Елена кивнула и, взяв поднос, в мгновение удалилась. Штрекер еще оставался зол, однако внутренний голос стал звучать все отчетливее. И он понимал, что пожалеет об этом.

***

      Елена вернулась на третий и довольно прохладный этаж в архив. Она просидела там до обеда, не зная, чем заняться. Однако если ею не интересовались, значит, так было необходимо. Она до сих пор винила себя за эту оплошность перед Штрекером… Ведь он был прав, а она оказалась нерасторопнее, чем думала.       До обеда она читала учебники по праву и судопроизводству; порой читала дела уже осужденных преступников, но только тех, кто не совершал тяжких преступлений. Пока у нее не хватало смелости…       Ее одиночество нарушил скрип открывающейся двери к четырем часам. На пороге стоял Леман.       — Герр Леман, — поприветствовав его кивком, она сразу вскочила со своего места.       Он улыбнулся и, сняв комиссарскую фуражку, прошел в комнатушку.       — Я так и знал, что найду Вас здесь, — и огляделся вокруг, — ужасная теснота. Совершеннейший гроб…       — Я благодарна даже этому, герр Леман, — наконец, улыбнувшись, Елена вновь села за стол.       Он все так же улыбался, как прежде, и от его добродушного выражения ей стало спокойнее. У Лемана, как у человека, обнаружилась преинтересная особенность — куда бы он ни приходил, все тотчас оживало в его обволакивающем тепле. И Елена ожила. Словно сталось легче дышать. Она улыбнулась ему радостнее.       — До чего я рада Вам, Габриель…       — О, наконец-то Вы это сказали! — засмеялся он раскатисто, но по-доброму, — Не хотел Вас поправлять, но я счастлив, что перестал быть «герром Леманом»… Но что с Вами? Когда я зашел, на Вас лица не было… Неужто наш герр прокурор уже показал свой характер?       Елена лишь кротко кивнула.       — Не расстраивайтесь. Вы скоро привыкнете. Не стоит принимать это близко к сердцу, уверяю Вас. Во всяком случае, у Вас есть я, если в этом будет надобность…       — Конечно, Габриэль. Когда Вы пришли, мне как будто стало лучше. И я совершенно равнодушна к его наставлениям, касательно Вас…       — О, — улыбнулся он, чуть потупив взгляд, — полагаю, Штрекер уже запретил Вам даже глядеть на меня… Да, его «прокурорский» нрав и здесь скажется… Да и мы, признаться, в последнее время не особенно ладим. Возможно, из-за Вас.       — Из-за меня?..       — Конечно. Мужчины не ладят исключительно из-за женщин… А все началось с того первого раута, когда Вы отказали ему… видимо, он захотел пополнить список своих побед. Ведь княжны у него еще не было… Единственно, я желаю предостеречь Вас — будьте аккуратны с ним, дабы после не пожалеть.       — Но… — непонимающе прошептала она, нахмурившись, — разве герр Штрекер?..       — Вполне. Отчего же нет? Он никогда не делает ничего просто так. У него такая репутация и заслуженная, должен сказать…       Елена, изумленная, потерянно глядела на него, словно видела впервые.       — Прошу Вас, — тотчас добавил он дружелюбнее, — не терзайтесь этой мыслью. Вы работаете у него и этого достаточно. Но если Вы рассчитывали на большее… не стоит. Лишь сердце свое измучаете.       Сжав челюсти, она думала, что зажимает свои рвущиеся из груди рыдания, однако в носу вновь стало сильно пощипывать. Она вздохнула и, собрав волю в кулак, улыбнулась.       — Я благодарю Вас, Габриэль. Но у меня много работы…       — Да, я уже ухожу, — тут он вдруг заторопился и встал со стула, — знайте, Елена, что у Вас есть я.       Она кивнула, но промолчала. Ей уж очень хотелось остаться одной.

***

      Штрекер уже к обеду понял, что погорячился с Еленой, но исправить не понимал как. Не извиняться же идти, думал он, однако решение все же нашел. Поступило новое дело из категории «с особой жестокостью» и Штрекер желал, чтобы Дункле разобрался, тем самым пощадив впечатлительность Елены. Но после вспомнил, что сам и отослал Дункле в Шпандау для передачи отчетов начальнику тюрьмы. Ну, что ж, вздохнул он про себя и решил поручить это дело Елене. Ведь я буду рядом и поддержу ее, а если не выдержит — и кинется ко мне, как тогда, еще проще, рассуждал он и остался в высшей степени доволен.       А это дело Штрекер получил в полдень, но не обратил внимание из-за своей занятости, после — заметил и хотел вызвать Дункле, но тот уже уехал. К обеду явился Георг «четыре-на-шесть» Майер, пузатый и коренастый баварец, с глубокими голубыми глазами, отменным чувством юмора и совершенно лишенный чувства стиля — оттого он сочетал грубые ботинки с классическими брюками, однако женщины его любили не за это. Прозвище он свое получил в коллективе — и сам смеялся над ним — из-за своей профессии и фотографий, которые он приносил: криминалистические фотографии его были всегда одного и того же размера «четыре на шесть». Даже личные фотографии заключенных или подследственных, для которых оказались предусмотрены другие размеры, так или иначе, были того самого размера «четыре на шесть». Штрекер его недолюбливал за неуместные шутки и желание поболтать попусту, но «четыре-на-шесть» как будто этого не замечал и из раза в раз старался завязать разговор. И сегодня вышло так же. Штрекер получил фотографии, вложил их в дело и равнодушно наблюдал за болтающим Майером. Но длилось это недолго, ибо ледяной взгляд Штрекера оказался красноречивее всяких ответов. Майер быстро и удалился.       Тогда-то он и вспомнил об Елене и, приняв решение, решил наведаться к ней в архив. Поднимаясь на третий этаж с папкой в руках, он на лестнице встретил знакомую, упитанную фигуру — Леман. Спускался он с третьего этажа и легко было догадаться к кому он наведывался. Штрекер тотчас вскипел.       — Герр прокурор, — учтиво начал он, улыбнувшись, — рад видеть.       Однако гнев стал управляем. Леман не был тем человеком, на которого стоило обращать внимание.       — Герр комиссар, — растянул губы в неестественной улыбке Штрекер, — и вновь Вы здесь… У Вас много свободного времени?       — Кое для кого всегда найдется… — почти прошептал Леман и спустился вниз.       Терпение, только терпение, твердил себе Штрекер. Да, чем и мог гордиться Штрекер, так это именно терпением. Он умел выжидать и анализировать. И теперь решил выждать: не давить на Елену, а дать ей пространство; не говорить очевидного, а дождаться ее личных выводов.       Через минуту он оказался на третьем этаже и зашел в архив. Елена, сидевшая за узким столом, на котором лежали две кипы бумаг, папок и учебников, подняла голову и, встретившись с ним взглядом, тут же вскочила и невольно опустила голову.       — Герр Штрекер.       Штрекер огляделся и удивился от этой тесноты. Прежде он никогда не заглядывал сюда, ограничиваясь своими кабинетом, судебным залом и некоторыми чужими помещениями, если в том была необходимость. В этой комнатушке он почувствовал себя великаном, желавший похитить принцессу. Да и ее опущенный взгляд почти об этом говорил. Но не подав никаких эмоций, он сел на стул, на котором недавно сидел Леман, и положил поверх ее учебника дело.       — Сегодня поступило, — пояснил он деловито, — мне нужен краткий отчет об этом деле. Однако я предоставляю выбор: я понимаю, что Вы только начали свою работу и Вам, возможно, будет нелегко с первым делом, тем более таким…       Елена вновь присела на свое место, изучая обложку дела. Ее привлекла красная печать на самом ее уголке: «с особой жестокостью». Проследив за ее взглядом, Штрекер продолжил уже смягчившийся:       — Да, здесь есть фотографии с мест преступления и… Вы можете отказаться. Я не настаиваю…       — Нет. — наконец, ответила она; и ему показался ее голос тверже ее привычного, — Это моя работа. Что бы там ни было — я выдержу.       Штрекер, безусловно, оценил ее решимость, однако совсем на нее не рассчитывал. Да, он не рассчитывал, что она примется за дело с готовностью и непоколебимостью. Изумился ее собранности, ведь желал иного… как бы она начала колебаться, потерялась бы и осовела, но Штрекер оказался бы рядом… Нет, не дала слабину! Хоть и видел он, что напрягся ее лобик и пальцы чуть дрогнули, все же продолжила и открыла дело. А он сидел и выжидал, как привык.       Первая страница: досье на обвиняемого, его фотография, род деятельности, семья, образование; общие характеристики, известно. Это она выдержала. Вторая страница — продолжение, только текст. Она изучала с напряженным выражением, чуть замерев, а Штрекер, точно коршун над мышкой, выжидал и наблюдал; очень внимательно наблюдал. Следующая страница — текст. Елена изучала, Штрекер — наблюдал. Но знал, что ее страх уже близко. С ледяным выражением он глядел на нее и желал ее очередной перевернутой страницы. И… вот оно. Фото с места убийства. Штрекер знал, что там: мальчик с рассеченным черепом и отрезанными половыми органами. Елена заметнее напрягла лоб. Ее грудная клетка стала опускаться медленнее — Штрекер тоже заметил. Сжала челюсти. Он ждал ее слабину… надеялся и ждал. Но не что бы вновь укорить, а, напротив, успокоить. И тем самым, извиниться за утро. Однако Елена лишь раздула ноздри, как будто хотела вобрать больше воздуха, и взгляд ее остановился на фото. После перевела на текст, а Штрекер ждал… Ведь жертва помимо истязаний была еще и изнасилована. И он ждал реакции… Елена читала и лишь на мгновение разомкнула губы, чтобы выпустить воздух. А после вытянула из другой папки чистую бумагу и принялась писать…       Вот и вся ее реакция… Штрекер вновь вышел из себя. Третий раз за этот день. Хоть бы слово сказала, гневно подумалось ему и он с шумом вышел из архива.

***

      Сегодня Штрекер вновь решил остаться в своем кабинете. К семи часам здесь уже никого не было и из-за мрака он включил рабочую лампу. Сегодняшнее послеобеденное разочарование не прошло: он до сих пор оставался зол, однако теперь иначе — с послевкусием поражения. Однако даже в этом он находил некоторую забаву. Елена напоминала обиженного ребенка, который до сих пор впечатлен тяжестью собственного огорчения, и теперь изо всех сил доказывающего свою состоятельность и силу. Однако он все же признавал, что этот «бой» остался за ней: не заплакала, приняла спокойно, даже хладнокровно. Но Штрекер желал ее другую. Такую, какой она всегда была и оставалась: где-то ребенком, беззащитным ягненком, дикими лебедем, упрямым и искренним в своем упрямстве. Хладнокровие ей было не к лицо…       Его размышления тотчас оборвались, когда в дверь легонько постучали. Елена… Он знал. И позволил зайти. Она появилась в проеме с тонкой папкой; не той, что он ей принес. Елена так и стояла в проеме, не решаясь сделать шаг без его дозволения. Он фыркнул про себя. Неужто я так ее напугал, спросил он себя мысленно и жестом указал на стул перед собой. Елена подчинилась и протянула ему принесенную папку. Он принял с удивлением и открыл.       — Здесь краткое изложение дела, герр Штрекер, — пояснила она. — Вышло на четыре страницы. Так много из-за различий показаний подследственного и его методов пыток жертв.       Штрекер остался раздосадован ее четкостью и быстротой выполнения отчета. И раздосадован он оказался не потому, что хотел ее упрекнуть или вновь разгневаться, а для того, чтобы помочь… Но Елена решительно не оставила ему шансов на примирение. И ее новый тон с ним… Раньше она говорила с ним хоть и робко, но искренне, а сейчас все прятала про себя. Отдалялась.       Пролистав две страницы, он отложил папку и взглянул на нее. Она опустила глаза в пол… И Штрекер решил еще раз испытать.       — Я так понимаю, перед нами серийный убийца, так?       — Да, герр Штрекер.       И вновь — ни одной эмоции.       — Сколько жертв?       — Пять, герр Штрекер. Два мальчика пяти и семи лет, оба из неблагополучных семей. Девочка трех лет; мать ненадолго отвлеклась и подследственный похитил ее на Аугустусштрассе. Подросток четырнадцати лет. Заманил обещанием купить пива. И мужчина тридцати четырех лет. Подследственный был с ним знаком. У них случился бытовой конфликт и подследственный пырнул его ножом.       Штрекер неслышно скрипнул зубами от ее собранности и совершенной безучастности… Однако свет лампы выдал ее секрет — чуть припухшие глаза. Теперь он немного ободрился и продолжил наседать:       — Методы пыток?       Елена даже бровью не повела.       — Изнасилование в извращенной форме, кроме последней жертвы. У первых двух жертв отрезал пальцы и половые органы. Третьей жертве наносил ожоги керосиновой лампой и утопил в ванне. Четвертую жертву держал шесть суток на привязи в сарае, ранил ножом в живот и совершал развратные действия в рану. Вину признал.       Штрекер отдал должное ее выдержке и ровному голосу, которым она все отрапортовала… Однако правда была у нее на лице. И решился на откровенный шаг.       — Ваша работа впечатляет, — начал он сухо, — и я доволен сроком. Весьма… быстро. Но я до сих пор удивлен тем, как Вам удалось. Я имею в виду психологически это вынести. Тем более в первый раз. Поделитесь секретом, как Вы справились.       Его тон стал немного игривым, но на Елену это не произвело никакого эффекта. Она даже не глядела на него…       — Я только выполняла Ваше поручение, герр Штрекер. Ради этого Вы меня и наняли.       Эх, каков ход, подумалось ему и он даже позволил себе улыбнуться.       — Ну, разумеется, я Вас именно поэтому нанял. Однако Вы хорошо справляетесь, даже слишком хорошо. В чем же Ваш секрет?       Елена впервые позволила себе поднять на него взгляд, и он ничего не выражал…       — У меня нет секретов от Вас, герр Штрекер…       — Вот как? — развеселился он.       — А у Вас? Есть ли у Вас какой секрет, касаемо меня?       Улыбка тотчас исчезла с его лица и у Штрекера сперло дыхание. Теперь «картинка», как в любом его деле, сложилась: довольный Леман на лестнице третьего этажа, сдержанная Елена и его непонимание… Он мог напомнить ей об субординации, однако предпочел ответить.       — Разумеется, нет, — процедил он холодно, — Вы у меня работаете и только.       — Да, — кивнула Елена и вновь отвела взгляд, — и ничего, кроме работы.       Штрекер прикрыл глаза и замер. Ее ответ пресекал всякие его попытки в будущем… Однако он не был тем, кто просит. И принял спокойно.       — Я рад, что мы понимаем друг друга.       Елена не ответила, и вид ее напоминал, скорее, разочарованный и глубоко раненный, словно предали ее сейчас. Штрекер не понял. Она встала со своего места и проговорила формально:       — Вы позволите идти, герр Штрекер?       — Да, Вы свободны. Но как же Вы пойдете? Уже стемнело… Вам нестрашно одной?       Да, это была его попытка. Последняя, почти отчаянная. Но Елена осталась верна себе: кротко, как и положено, кивнула и вышла из кабинета.