Испытание невинностью

      Елена не помнила, как дошла домой. Стояла уже глубокая ночь. Сил оставалось, чтобы дойти до своей комнаты и спрятаться под толстым одеялом… Думала, тотчас заснет, но всякий раз, когда она закрывала глаза, всплывали те страшные фотографии погибших и замученных детей… И теперь, в ту редкую минуту безопасности, Елена могла не притворяться и, уткнувшись в подушку, заплакала, как хотела весь этот день.       Лишь к рассвету заснула. Но проснулась резко и, по ее ощущениям, скоро. Уже рассвело и первые лучи ворвались в ее комнату. Время подошло, и Елена встала с постели. Более она не думала о вчерашнем дне, решив про себя единственное: что было, то было — прошло. А сегодня уже новый день. Ее чувства не нужны были даже ей, и она их с усилием подавила в своей душе.       Надев новое хлопковое платье, Елена расчесала волосы и собрала их привычный пучок, специальный для шляпки. Скользнув взглядом по трюмо, она не обнаружила свою шкатулку и только хмыкнула. Другого Елена и не ожидала. Вставляя одну шпильку за другой, она осторожно держала в зубах остальные, и не изменила позы, даже когда в комнату тихонько вошла старуха Марина.       — Барыня, — кивнула она ей в отражение.       — Что тебе, Марина? — кончив со шпильками, сухо бросила Елена, — Или матушка за чем-нибудь прислала?       — Именно так. К завтраку Вас желает.       — Ну, раз так?.. Сейчас приду.       Видеться с матерью Елена не желала по очевидным причинам, но уважение ей выказывала, как ее выучили. Она не могла пренебрегать, несмотря ни на что… Спустившись в столовую, она застала мать одну уже за столом. Марина только и поспевала выполнять ежеминутные обязанности. Совсем загоняла старушку, подумалось Елене. Она знала, что мать так делала лишь в единственном случае — нервозности. Верно, вновь из-за Владимира.       — Матушка, — слишком деловито поприветствовала Елена мать, что даже та слегка вскинула брови.       — Садись, Элен. — и дождавшись, пока она усядется на предложенный стул, продолжила, — давно ты с нами не завтракала.       — А где же Владимир? Где Ваш «золотой мальчик»?..       Елена позволила себе мрачный смешок, а сарказм так и искрился с ее уст. Ей отчего-то становилось легче. Мать лишь смерила ее строгим взглядом.       — Он дома. Еще спит. Вернулся поздно.       — Вновь проигрался?       — Вероятно…       — Вы желали меня видеть к завтраку именно для этого?       Мать выпрямилась и отвела взгляд; стала глядеть в окно и заговорила вновь.       — В это воскресенье раут у фрау Бодлер. И мы приглашены. Я хочу, чтобы и ты была там.       Елена понятие не имела о ком шла речь. Да и, как она после призналась себе, совершенно не желала. Однако по тону матери, поняла, что отказаться не сумеет…       — Хорошо, я приду.       Мать только кивнула, но Елена подождала полминуты. Думала, что последует хоть что-то; какая угодно эмоция, кроме равнодушие, но фрау Мещерская осталась собой и ее лицо не дрогнуло совсем. Елена тотчас встала изо стола и, накинув пальто и шляпку, выбежала из дома. Дышать там ей становилось все труднее.

***

      Елена пришла на службу раньше всех, как она считала. Однако кабинет Штрекер был уже приоткрыт. Верно, он и не уходил, подумалось ей и Елена поднялась на третий этаж. Раздевшись в своей каморке, она спустилась на кухню, которая была такой же крошечной комнаткой с маленьким столиком и шкафчиком с чашками. Елена запомнила, какой кофе он пил: одна ложка сахара и капля сливок. Всего одна… Поставив дымящуюся чашку на поднос, Елена отправилась в его кабинет. Он позволил войти почти сразу, словно поджидал… Однако в действительности оказался занятым: изучал какие-то бумаги, нахмурив брови с совершенно серьезным лицом и порой ставил печать. Елена поставила чашку перед ним на свободное от бумаг и папок место. Штрекер, не замечая ее жеста, протянул печать:       — Почистите.       Елена кивнула и тут же удалилась. Очистка печати заняло у нее более времени, чем она рассчитывала: сильно прилип сургуч. Да и Елена сильно старалась довести поверхность печати до блеска во избежание придирок… Когда она вышла в коридор, служащие уже толпились между собой или проходили мимо в кабинеты. Начало рабочего дня…       Елена вернулась к Штрекеру, и он уже разговаривал с Дункле. Тот с умным видом кивал и что-то записывал в блокнот. Она не понимала, о чем речь… Положив перед разговаривающим с Дункле Штрекером печать, она отступила на шаг, но он, тотчас переключившись взглядом на нее, жестом велел ей остаться. Елена поравнялась с Дункле и боковым зрением заметила, как тот бросил пренебрежительный взгляд в ее сторону.       — …сегодня у Вас визит в Шпандау, герр Штрекер, — говорил Дункле, сверяясь с записью в блокноте, — после я отправлюсь к Херцу по Вашему поручению, если так будет угодно.       — Со мной поедет фройляйн. — холодно ответил Штрекер.       Дункле, который ровно через мгновение подхватывал слова Штрекера, молчал… Впервые в их разговоре нашлась пауза. Штрекер даже ухмыльнулся.       — Но… как, герр Штрекер? Я нужен Вам и…       — В Шпандау ничего особенного и фройляйн нужно вливаться в работу. Это будет ее опыт, — окинув быстрым взглядом Елену, он продолжил, — А ты — к Херцу. Тем более с последнего нашего заседания мы не особенно ладим… А ты сможешь найти к нему подход. Свободен.       Дункле, все еще в замешательстве, неловко кивнул и, повернувшись к выходу, фыркнул на Елену. Она не ответила и сохраняла равнодушное выражение — покорности и достоинству ее выучили еще в Смольном институте.       — А мы с Вами едем в Шпандау, — объявил Штрекер, как только Дункле исчез за дверью, — для Вас это будет полезный опыт…

***

      Дорога в Шпандау оказалась неблизкой. Тюрьма находилась где-то за городом и как назло пошел дождь. Водитель не решился набрать скорость. Они ехали в служебной машине, которая, по ее ощущениям, была личной для Штрекера, ибо водитель уж слишком угодничал перед ним, подобно Дункле. Ни Штрекер, ни Елена не говорили между собой и даже не глядели друг на друга… словно они не сидели рядом на расстоянии двадцати сантиметров.       Когда они наконец приехали до места, начался дождь, но Штрекер не раскрыл зонт. Елену спасала шляпка. Их встретил начальник тюрьмы, стройный и высокий мужчина в форме и угрюмым выражением. Он провел их внутрь. Охранник на пороге пропустил Штрекера, но попросил Елену вывернуть карманы, снять шляпку и само пальто. Елена хотела было уже подчиниться, но Штрекер остановил ее жестом и взглянул на охранника. И этого взгляда хватило, чтобы он прошел с дороги и молча пропустил Елену. Она следовала за ним и старалась поспевать из-за его слишком размашистых шагов. Он вышагивал так, словно знал здесь каждый построенный камешек… хотя ведь Елена не знала наверняка. Желая осмотреться в этой темноте, — здесь, в этих каменных коридорах было темно, точно в башнях, — она заметила совершенно обычные лампочки и керосинки… Вскоре их пропустили через одну тяжелую металлическую дверь. В этом коридоре вновь было темно, словно в ночи. Они продолжили свой путь, пока не дошли до очередного охранника, который кивнул Штрекеру и отпер еще одну такую же дверь. Теперь это была камера, как понимала Елена. Тусклые стены, деревянный, потрепанный стол, один стул, умывальник, а под ней лоханка и койка с примявшимся матрасом, а на ней — отвернутый к стене мужчина. Елену накрыло беспокойство, колени невольно подкосились и ей захотелось сбежать…       Мужчина вдруг повернулся и его лицо исказила непонятная гримаса: это был недавно проснувшийся человек, но уже разочарованный и недовольный. Заметив Штрекера, его лицо с грубыми чертами растянулось в широкой улыбке. Целыми зубами он не мог похвастаться…       — Штрекер! — почти обрадовался он и встал с койки, — великий прокурор решил меня посетить.       — О, ты слышал обо мне? Прекрасно, — улыбнулся Штрекер.       — А как же про тебя не слыхать? Говорят, ты тот еще волчара… Зачем пришел?       — Лично пригласить на аудиенцию.       — Я тебе так интересен? — фамильярничал мужчина, точно перед женщиной, — На свидание зовешь?       — Непременно. Тебя приведут через пятнадцать минут. Приведи себя в порядок. С нами будет фройляйн…       — О… А я думал, ты ее мне оставишь! — и тотчас расхохотался.       Штрекер развернулся и подтолкнул изумленную Елену к выходу. Тот охранник, что стоял у входа, провел их в другую дверь, за которой оказалась комната просторнее и светлее, намного светлее тех темных коридоров, через которые они намедни проходили. Штрекер прошел и сел за стол. Предложил и Елене. Она подчинилась и, повесив на спинку стула пальто, достала из его кармана блокнот и ручку. Еще в его кабинете было оговорено, что Елена станет делать: помечать в записках действия, особенности мимики, жестикуляцию и некоторые ответы подследственного. И она терпеливо ждала его появления.       Вскоре подследственного привели его конвоиры в наручниках на руках и ногах. Усадили перед Штрекером и, дождавшись его сигнала, скрылись за дверью. Теперь, в хорошо освещаемой комнате, Елена узнала это лицо. Эти грубые черты, широкий рот и примечательно пухлые губы. Пустые серые глаза и черные, как смоль, волосы… Вчера она разбирала его дело. И видела тела, убитые им детей… У нее тотчас затряслись колени вновь, еще сильнее, чем в его камере. В горле пересохло… Она заерзала на своем стуле. И он заметил… как хищник почувствовал. Она зажала страх в зубах, как и всегда делала, но спина ее оставалась напряженной.       — Итак, Рутцен, — начал Штрекер, — пять убийств. Это высшая мера — смертная казнь. Понимаешь?       Рутцен заулыбался.       — Я признал вину. Не светит мне вышак, Штрекер. Пожизненное. А если буду хорошо себя вести, то и одобрят прошение о помиловании через двадцать два года и семь месяцев.       Елена осталась впечатлена подкованностью подследственного и записала в блокноте: «холодный расчет, абсолютно вменяем, речь четкая». Штрекер продолжил тоже с улыбкой:       — Ты уверен? Неужто ты думаешь, что присяжные не дадут мне вынести смертный приговор?       — А ты думаешь, дадут? Особенно, когда я расскажу про свое несчастное детство, мать проститутку, изнасилование меня отчимом и домогательства от клиентов матери. Тем более, я сотрудничал со следствием. Показал, где закопал трупы. Нет, Штрекер, это пожизненное…       Рутцен остался доволен, а Штрекер сидел с совершенно невозмутимым лицом. Только Елена делала запись в блокноте дрожащей рукой: «отсутствие сочувствия, притворство, хитрость, умение воздействовать на других».       — Не будь слишком самоуверен, Рутцен. Для тебя предпочтительнее удавка на шею, нежели тюрьма. Там таких, как ты не любят.       — Не рассказывай мне сказки, Штрекер. Как будто мне не знать… Но меня, как особо опасного, в одну камеру со всеми и не посадят. А предоставят отдельную…       Он помолчал с мрачной полуулыбкой. Штрекеру были прекрасно известны подобные самоуверенные случаи и, нарочито потупив взгляд, продолжил:       — Твое дело рассматривают вне очереди, тебе известно об этом?       — Ну, — Рутцен вновь улыбнулся своей почти беззубой улыбкой и потянулся на стуле, — я знаменит…       — Да. Но, поверь, твоя слава продлится недолго… Я решу твое дело в одно заседание.       Штрекер уверенно встал с места и направился к выходу. Елена, закрыв блокнот и сняв со спинки стула пальто, последовала за ним. Рутцен глядел на них непонимающе: сначала все с той же играющей улыбкой, а после — ошеломительно, вмиг изменившись в лице. Штрекер, совершенно спокойный, небрежно взглянул на него в ответ и постучал по двери охране. Дверь тотчас открылась, и они вышли. После Елена дополнила свою запись: «быстрая смена настроения: от радости до гнева».

***

      Дорогу обратно они вновь молчали, однако Елена чувствовала на себе его редкий взгляд. Он позволял как-то небрежно взглянуть на нее, но не заговорить. Елена же в задумчивости глядела то в окно, то на свои поношенные оксфорды. Ее не покидали тревожные размышления, это заметил и Штрекер.       — О чем Вы думаете, фройляйн? Если о Рутцене, то не стоит себя терзать еще и им.       — Вы намеренно отвезли меня к нему? Раз вчера напугать не получилось, решили сегодня попробовать?       Она даже не взглянула на него и в ее голосе он услышал… сталь. Впервые. Штрекер лишь хмыкнул.       — Совсем нет, фройляйн. За кого Вы меня принимаете?..       — Я принимаю Вас за человека, способного на все ради своих целей.       — Ах, вот оно что… Думаете, что я Вас напугать решил? Но это Ваша работа. Вы вчера сами это подчеркнули. Только работа. Я бы мог быть к Вам более снисходительным, но Вы пресекли всякие попытки…       — Не нужно мне Ваше снисхождение, — процедила она разочарованно, — но я не желаю над собой экспериментов.       Штрекер обрадовался ее внезапно объявившемуся характеру, но решил держать лицо…       — Какие эксперименты? Я не понимаю, о чем Вы говорите. Вы лишь выполняете свою работу и я доволен… пока.       — Так и останется, — выпрямившись, она вздохнула, — я сделала кое-какие записи о подследственном. Хотели бы обсудить?       Он запомнил это гордое ее выражение, такое независимое, которое он навсегда желал бы стереть… Оно ей просто было не к лицу. Куда лучше эта ее беспомощность, подумалось ему невольно. Он желал ее слабой и послушной; ту, которую он спас от самоубийства…       — Разумеется, — деловито подтвердил он.       И Елена протянула ему блокнот. Он пробежал взглядом и кивнул.       — Согласен. Но я бы дополнил.       Она тут же достала ручка и приготовилась писать.       — Патологический лжец. Слышали, что он сказал о своем детстве? И мать проститутка, и изнасилование отчимом… но мы читали его личное дело. Родился в полной семье: мать — медсестра, отец — плотник; учился в церковной школе. К пятнадцати годам пристрастился к алкоголю и так далее…       — Его могут признать невменяемым?       — Нет. Вы слышали его внятную речь. Патологическая ложь, к счастью, не болезнь…       Елена кивнула и закончила запись. Штрекер, проследив за ее отстраненным взглядом, остался раздраженным и оскорбленным…

***

      Вернувшись во Дворец правосудия, Штрекер не отпустил Елену от себя и велел следовать за ним. Он помнил о сегодняшнем заседании… Долгое его дело и вновь о взяточничестве одного из чиновников: свита адвокатов, благосклонный судья и Штрекер один против них. Не сомневаясь в собственных силах, он желал, чтобы и Елена не сомневалась. Помощник прокурора считался необязательным членом судебного процесса, но Штрекер убедил судью и адвоката, на сей раз представляющий интересы герра Вольфа, в необходимости ее присутствия из-за неопытности. Дескать, пусть хотя бы имеет представление о судебных заседаниях во избежание ошибок. Ему, разумеется, разрешили, а Елена ничего и не спросила. Штрекер усадил ее подле себя за «прокурорским» столом и разложил документы. Вскоре начнется заседание, и Штрекер собирался создать очередной судебный прецедент, с необыкновенной точностью разбив линию защиты этих напыщенных адвокатов.       Герр Вольф сидел напротив Штрекера, вальяжно развалившись на стуле, и порой переговаривался со своим адвокатом. Эти чиновники всегда так высокомерны, предполагая, что за «стеной» адвокатов в безопасности. Штрекер только улыбнулся про себя. Святая наивность…       — Что тут за дело, герр Штрекер? — наконец, решилась шепнуть ему Елена.       В такой неизвестной обстановке ей стало еще тревожнее. Будучи под впечатлением от встречи с Рутценом, в ней разгорелась решимость. Да и, в конце концов, Штрекер — единственный, кого она знала. Порой она ловила на себе непонимающие и оценивающие взгляды, но рядом сидящий Штрекер, его весомость здесь и фигура, внушали ей то желаемое чувство — безопасность и доверие. Ей стало любопытно…       — Очень простое. — шепнул он, чуть склонившись к ней, — Проворовавшийся Вольф убеждает суд, что не брал взятку у Кольба, а только получил свои деньги обратно. Придумал целую легенду, якобы его друг Кольб взял деньги в долг, а теперь вернул… Адвокат и уповает на эту версию.       — Но как Вы докажете обратное?       Штрекер взглянул на нее многозначительно и растянул губы в усмешке.       — Вы так наивны, фройляйн. Приятного шоу…       Более он с ней не говорил и Елена не решилась… Штрекер выглядел уверенным и спокойным, сверля взглядом Вольфа, который порой посмеивался и переговаривался с адвокатом. Вскоре началось заседание, и судья попросил присутствующих встать.       Все шло, как привык Штрекер: вопросы судьи, высказывания адвоката, показания свидетеля, самого Кольба — Штрекер отказался спрашивать его, ибо ждал своей минуты. Цель его был совсем не пивовар Кольб, а Вольф… Терпение, твердил он себе мысленно и, наконец, дождался. Судья попросил его. Штрекер встал со своего места, расправив плечи, как хищная птица перед добычей, и прошел в центр, прямо перед трибуной судьи и самодовольным Вольфом.       — Герр Вольф, — начал Штрекер учтиво, — Вы утверждаете, что герр Кольб передал Вам полтора миллиона марок одиннадцатого марта как возврат долга по некой «дружеской сделке». Верно?       Вольф хмыкнул, скрестив длинные руки на груди.       — Совершенно так. Кольб вернул мне долг.       — Могли ли бы Вы подробно описать эту сделку? Когда состоялась? Чем подтвержден факт займа?       — Это было… — Вольф замялся и мельком взглянул на своего адвоката; тот лишь поправил очки и кивнул, — давно. Мы договорились на словах, как джентльмены. Он попросил в долг из-за проблем в его пивоварне. Я помог, как друг и документов никаких не составляли.       — Значит, «устная договоренность». На какую сумму изначально был заем? Оговаривались Вами проценты и срок возврата?       — Сумма… около полутора миллиона. Срока никакого не было. Я дал ему денег, как друг. А процентов я не назначал. Я не ростовщик…       — Странно, — картинно задумался Штрекер, — Вы — опытный чиновник с юридическим образованием и прекрасно знаете, что на заем таких больших сумм требуется письменная договоренность для действительности. А Вы, доверяя другу полтора миллиона, не взяли с него даже расписки?       Он заметил, как Вольф, изо всех сил желая сохранить уверенный вид, лихорадочно сглотнул. Точно хищник, Штрекер понимал, что преследует «жертву» в правильном направлении.       — Я же сказал, что это было между джентльменами. Я не ожидал подвоха.       — Не ожидали подвоха? Но факт передачи денег Вы помните отлично именно одиннадцатого марта.       — Кольб пришел ко мне и отдал долг, — говорил раскрасневшийся Вольф, теряя терпение, — я и запомнил.       — А не потому ли, что одиннадцатое марта — это ровно за день до окончания срока, в котором Вы обязаны были подписать решение по участку для пивоварни герра Кольба? И что вечером двенадцатого марта, Вы подписали это решение после получения денег.       — Это совпадение! — гневно воскликнул Вольф, — Я как раз в этот срок заканчивал работу над согласованием…       Штрекер, предчувствуя будущий триумф, ухмыльнулся и продолжил:       — Что ж, в таком случае представьте суду Вашу рабочую переписку, внутренние служебные записки, черновики — все документы, подтверждающие Вашу активную работу над именно этим согласованием в период, скажем, с первого по одиннадцатое марта.       Вольф явно растерялся. Взглянул на адвоката и, поправив галстук на толстой шее, выговорил:       — Знаете, много работы… Не все документируется. Многое приходится держать в голове.       — То есть, никаких документов, подтверждающих Вашу работу над делом Кольба до одиннадцатого марта, Вы представить не можете? Только Ваши слова?       Вольф промолчал, а его адвокат, наконец, перестав копаться в документах, склонился к нему и что-то шепнул. Штрекер только улыбнулся. Улыбнулся так, как если бы перед ним играли дети, желающие его провести… свысока.       — Перейдем к передачи денег. Вы утверждаете, что Кольб пришел к Вам в кабинет одиннадцатого марта днем и просто отдал Вам конверт с деньгами?       — Да. — Вольф занервничал и его лицо чуть покраснело, — Именно так.       — В присутствии кого-либо?       — Мы были одни.       Штрекер, состроив нарочито удивленную гримасу, повернулся к залу присяжных — впервые за все заседание — и чуть прыснул. Заметив, как люди невольно поддерживают его наигранное удивление, Штрекер продолжил еще увереннее.       — И Вы, получив полтора миллиона наличными в конверте, просто положили его в свой сейф? Даже не пересчитали? И не поинтересовались, почему возврат долга происходит именно теперь и именно в кабинете? У Вас не возникло никакой мысли? У Вас, у человека с юридическим образованием?       — Я ему доверял! — сорвался вдруг Вольф, не выдержав такого пренебрежительного тона, — Деньги были в пачках, я видел.       Штрекер ничего не ответил. Прошел к своему столу, взял несколько бумаг и передал их секретарю со словами:       — Представляю суду выписку по личному банковскому счету герра Вольфа. Прошу суд обратить внимание на двенадцатое марта, утро.       Судья, нахмурившись, подтянул съехавшие на нос очки и принял от секретаря бумаги.       — Видите операцию, герр судья? Герр Вольф снял со своего счета ровно полтора миллиона марок. И назревает вопрос, — теперь Штрекер обратился к вспотевшему Вольфу, — если Кольб вернул старый долг наличными днем ранее, зачем Вам понадобилось снимать еще полтора миллиона марок утром следующего дня?       В зале вдруг зашептались. Поднялся почти гул и нахмурившийся судья несколько раз ударил молотком с грозным криком:       — Тишина!       Зал тотчас затих. Судья повернулся к столу Вольфа и его адвоката.       — Ответьте же, подсудимый.       Вольф побледнел и самодовольное выражение его вмиг куда-то испарилось.       — Это… были другие деньги. На личные нужды!       — Какие именно нужды требуют ровно полтора миллиона марок наличными после получение другого полтора миллиона? И почему сумма совпадает до марки с суммой предполагаемого «долга»? Какое невероятное совпадение, не находите?       Тут адвокатишка Вольфа вскочил с места, словно его ударило током, и почти взвизгнул:       — Протестую! Прокурор домысливает!       Судья вздохнул и жестом остановил его.       — Протест отклонен. Подсудимый, ответьте.       Вольф, вновь раскрасневшийся от волнения, скрипнул зубами и ненавистно взглянул на Штрекера.       — Я не помню… Может, мне были нужны наличные!..       — Не помните? Но факт снятия полутора миллиона двенадцатого марта сомнению не подлежит. А теперь главное, — обратившись к суду, Штрекер казался довольнее, чем обычно, — Ваша честь, прошу приобщить к материалам дела заключение финансовой экспертизы. Эксперты установили, что номера купюр, изъятых при обыске у Кольба из его сейфа на следующий день после передачи; именно тех, что по версии обвинения, были приготовлены для взятки, — уточнил Штрекер, — и номера купюр, снятых герром Вольфом утром двенадцатого марта со своего счета, полностью совпадают.       Зал почти взревел, словно на матче любимой команды. Судья, пораженный заключением Штрекера, через мгновение оправился и несколько раз ударил молотком. Но на сей раз это не успокоило зал: женщины шептались между собой, мужчины стали что-то выкрикивать. Теперь Вольф выглядел раздавленным; его краска сменилась абсолютной мертвецкой бледностью. Его адвокат сидел, как вкопанный и только глазел на уже победившего Штрекера.       Штрекер выждал, пока судья утихомирит зал, и уже тогда холодно, даже равнодушно, взглянул на Вольфа.       — Объясните суду, герр Вольф, каким образом купюры, которые Вы сняли со своего счета двенадцатого марта, оказались вечером того же дня в сейфе герра Кольба, а затем днем одиннадцатого марта, по Вашей же версии, уже были вручены Вам Кольбам как «возврат долга»? Это какая-то магия перемещения во времени? Или все гораздо проще? Вечером двенадцатого марта Кольб вернул Вам взятку, которую Вы передали ему утром того же дня, потому что испугался? Или, может, Вы запутались в собственной лжи?       — Меня… — заикался трясущийся Вольф, — меня подставили! Это провокация!       — Подставили? — вскинул брови Штрекер, будто бы вновь удивился, — Кто? Кольб? Но именно Вы утверждали, что он Ваш друг и честный джентльмен, вернувший долг. Или, может, финансовая экспертиза? Может, Вы представите альтернативную версию перемещения этих конкретных купюр с такими же идентичными номерами?       Вольф глядел на него с тихой ненавистью и бушующей внутри злобой. Это был конец, который привел Штрекер. И теперь, глядя друг на друга, они это понимали. Эта нарочитая уверенность и спокойствие вначале тотчас разбились об холодный расчет и опыт. Для Штрекера это оказалось слишком просто… а для Вольфа стоило слишком дорого: честное имя, положение и деньги. Теперь же — тюрьма и бесцветная жизнь в темных стенах камеры.       — Ваша честь, — добавил Штрекер победно и гордо, — у меня больше вопросов к подсудимому. Прошу суд обратить внимание, что линия защиты о «долге» полностью опровергнута неоспоримыми доказательствами — банковскими выписками и финансовой экспертизой, установившей физическое перемещение конкретных денежных знаков. А отсутствие любых документов, подтверждающих якобы законную работу над согласованием до получения денег, вкупе с совпадением дат, указывает на единственный мотив — корыстный.

***

      Это была очередная блестящая победа Штрекера, которой он не гордился, ибо знал, что подобных дел у него в прошлом осталось — с лихвой и ждет еще в будущем. После заседания все тут же ринулись его поздравлять, словно он был неопытным юнцом, выигравшим первое свое дело. Однако он принимал поздравления благосклонно, но сухо. Эти восторженные возгласы приелись ему, потому что случались несколько раз за неделю. Особенно рассыпался Дункле и еще парочка таких же подхалимов. Штрекер не выносил льстецов. И все же одно поздравление принял бы с особенным чувством… Елены. Но после окончания заседания она просто вышла… вышла и только, ничего даже не сказав. Смутилась, что ли, спрашивал он себя, сидя вечером в своем кабинете. Штрекер даже не скрывал своего разочарования. Неужто она не восхитилась им? И дело крылось совсем не в уязвленном самолюбии, а в ее проявлении. Он еще помнил этот ее гордый вид и небрежно брошенные слова: «Не нужно мне Ваше снисхождение». Штрекер помнил и… разгневался до исступления. Мысли горячими иглами рассекали его голову злобными заключениями о ней и вскоре успели поразить и его сердце. Княжну нужно было немедленно усмирить! Немедленно пресечь эту дерзость! Всячески подавить эту «барскую» поганую кровь, которая так и норовила победить в ней и дать вспомнить, что она есть и что есть он.       В миг его размышлений в кабинет постучали и по легкому стуку он догадался, что это она. Тотчас впустил. Елена появилась перед ним, и Штрекер заметил, как она старается не глядеть на него.       — Уже половина восьмого, герр Штрекер. Я могу идти?       — Идти? С чего бы?       — Все уже ушли. И рабочий день окончен.       — Он будет окончен для Вас только тогда, когда я скажу. Вы еще на испытательном сроке, Вы помните?       Штрекер снова вышел из себя от одного ее вида, такого кроткого, но независимого… Елена отреагировала на его резкость спокойно, даже отрешено и наконец, подняла глаза.       — Тогда поручите мне дело. Раз мой рабочий день не окончен, что мне делать?       — Для начала приготовьте мне кофе, — раздраженно проговорил он, — только не разлейте по дороге.       Елена кивнула и вышла. Штрекер выругался про себя — ее спокойствие нервировало его. Спустя пару минут, Елена принесла кофе и поставила на стол перед ним.       — О, действительно не разлили… — съязвил он и, взяв чашку, тотчас скривился, — Невозможно пить! Ужасно приторный…       Штрекер протянул чашку Елене. И только она потянулась, он выпустил ее из рук. Чашка полетела на пол и разбилась со звонким треском. Штрекер выглядел во всех смыслах удовлетворенным.       — Уберите. — приказал он и демонстративно отвернулся.       Елена ничего не ответила и снова вышла.

***

      Аккуратно собирая осколки на поднос, Елена старалась игнорировать пристальных взгляд темных глаз. Она только выполняла свою работу…       — Какое удивительное зрелище, — протянул он самодовольно, — княжна убирает осколки разбитой чашки, словно прислуга.       — Приехали бы несколько лет назад в Смольный институт, то целую толпу таких княжон увидели бы.       Штрекер растянул губы в наглой ухмылке, но протяжный вздох подавить не сумел. Разочаровался, что уколоть не смог. Елена подобрала осколки и принялась вытирать пол.       — А Вы ведь сами виноваты, — подметил Штрекер, как бы невзначай, — раз Вам не нужно мое снисхождение… что ж, я не стану благоволить Вам.       — Ах, вот оно что, — протерев пол, Елена поднялась и встретилась взглядом с ним, — Вы на это обиделись? И поэтому стали самодуром?       От неожиданности Штрекер чуть приоткрыл рот и даже… потерялся. Он не нашел, что сказать, лишь выдавил:       — Кто?..       — Самодур. — повторила она и отложила тряпку на поднос, — Да, правду говорят: если мужчина не может чем-то владеть, он начинает это ненавидеть. И Вы поэтому возненавидели меня, что не можете обладать? Так знайте — не будет этого. Княжны у Вас не было и не будет.       Штрекер задумался и невольно опустил взгляд. Ему впервые стало неловко… особенно, когда Елена так открыто ему высказала, сохраняя то самое, презираемое им, княжеское достоинство. Он понимал, что мог легко все стать отрицать, но по взгляду ее знал, что не поверит и будет права…       — Да, — кивнул уверенно Штрекер, — я не возражу, но что же с того? Неужто я Вас склонял к этому? Или же намек какой подал?       — Но Вы мне поэтому работу предложили, так? Чтобы сблизиться, а затем сделать меня своим трофеем.       Штрекер уловил обиду в ее голосе и отчего-то обрадовался… Это было не равнодушие, а тот прежний, знакомый ему ребенок…       — Вы в любом случае, трофей, — понизил голос он, смягчившись, — но не в плохом смысле. Где сейчас сыскать княжну и помощника прокурора в одном лице? Настоящая диковинка…       Елена выглядела разочарованной и уставшей. Его слова не возымели никакого воздействия, и Штрекер трижды проклял Лемана. Осторожно приподнявшись, он на пару шагов приблизился к ней, изучая реакцию — пока не отступила. Еще шаг — и поймал ее взгляд, непонимающий и испуганный.       — Я не хочу ссор. Уверяю Вас, моя благосклонность безопасна, особенно зная, как Вы настрадались от брата…       — Не говорите о нем.       — Простите. Но я лишь хотел проявить к Вам сочувствие. Вы ведь совсем одна…       Елена, вздохнув, кивнула чему-то и, подняв на него глаза, ответила холодно:       — До завтра, герр Штрекер.