Испытание невинностью

      Сегодня тишина в прокурорской канцелярии была по-особенному густой, как засахарившийся мед. За тяжелыми дубовыми ставнями слышался лишь отдаленный, приглушенный гул ночного Дрездена — редкий скрип колес по булыжнику, да вой зимнего ветра в печных трубах. Однако для Елены эти звуки являлись самыми успокаивающими на свете. Или ей так казалось… ведь закутанной в темную и грубую ткань его пиджака, Елена впервые осоловела. Она устроилась на коленях Штрекера, подмяв ноги под себя, и боялась заснуть. А боялась потому, что не желала забыться в этом сладком мгновении… Хотела помнить. Все помнить. Несмотря на тяжелую ткань, она с удовольствием удерживала ее и вдыхала аромат одеколона — того самого ветивера — и его собственного тела. Длинные руки Штрекера обнимали ее, но не сжимали, а скорее очерчивали невидимый кокон, внутри которого Елена сжималась, но не от привычного напряжения, а от тепла… его тепла. Одна его ладонь лежала на ее талии, пальцы другой медленно, с подобострастной нежностью, перебирали пряди ее распущенных волос.       — Какая спокойная ночь… — проговорила она полусонно, — давно такой не было…       Штрекер вздохнул и не ответил. Он мало говорил. Его ответами были лишь поцелуи и осторожные, почти благоговейные прикосновения. Его губы касались ее лба, висков, век — легкие, как прикосновение крыла бабочки. Каждым поцелуем он безмолвно спрашивал дозволения, молил… И она отвечала не словами, а всем своим существом — расслабляясь в его объятиях, позволяя голове упасть ему на плечо. Ее собственная рука бессознательно легла на его шею, пальцы вцепились в воротник белой и уже помятой рубашки. Елена не боялась. Напротив, искала эти прикосновения, тянулась к ним, как растение к солнцу после долгой ночи. В этой тишине, в этом ритмичном движении его руки по ее спине, была странная, почти священная безопасность.       Его губы, скользившие по ее щеке, замедлили движение. Он прикоснулся к уголку ее рта. Легко, почти неслышно. Елена не отпрянула. Легкая волна мурашек пронеслась по ее спине, и она невольно вздрогнула. Она первая потянулась к его губам, и Штрекер улыбнулся. Он ответил аккуратно, чтобы не спугнуть — медленно. Его поцелуй оказался не стремительным завоеванием, а нежным, почти неопытным приглашением. Он не утолял жажду, а смаковал.       Елена крепче прижалась к нему, поддалась. И другого приглашения ему не требовалось, однако страсть не овладела им. Штрекеру вдруг показалось, что надави он чуть более, и она исчезнет. Этого бы он не пережил… нет, не в эту минуту. Когда они отпрянули друг от друга, тяжело дыша, Штрекер ожидал увидеть ее сожаление о произошедшем. Он поджидал этого, что снова отступит… но Елена выглядела умиротворенной. На ее лице он прочел лишь нежность. Штрекер шумно выдохнул от облегчения и теперь уже, не скрывая порыва, страстно привлек к себе.       Елене казалось, что она закрыла глаза лишь на мгновение, но когда открыла — серый, безрадостный свет дрезденского утра уже пробивался сквозь прокурорские ставни. Она осталась закутанной в его пиджак, но сидела в его кресле одна. Штрекер стоял у печи, повернувшись к ней спиной. От его вида Елена проснулась совсем — Штрекер теперь оказался лишен прокурорский надменности и выглядел как обыкновенный мужчина. Его засученные до локтей рукава обнажили жилистые крепкие предплечья, которые Елена ранее не замечала. В одной руке он держал щипцы, в другой — последние черные, пыльные куски угля из ведерка. Он аккуратно, с тихим шорохом, подсыпал их в топку поверх тлеющих остатков. Его движения были точными, без суеты. Он делал это молча, сосредоточенно, как делал все свои дела.       Он чиркнул спичкой, и огонек осветил его профиль — резкий, сосредоточенный. Он поднес огонь к растопке, и через мгновение в печке с тихим потрескиванием разгорелось пламя, отбрасывая на стены новые, живые тени.       Штрекер постоял немного, убедившись, что огонь разгорелся и повернулся. Он замер. На его усталом, небритом лице мелькнуло что-то похожее на смущение, словно его поймали за чем-то непристойным. Он не ожидал, что она проснется. И Елена вмиг прочла на его лице — он желал позаботиться о ней, но тайком.       Они молча смотрели друг на друга несколько секунд в сером утреннем свете. И в этом молчании оказалось более слов, чем они могли сказать. Штрекер видел в ее глазах не страх, а тихую умиротворенность. А Елена — усталую заботу, лишенную всякой театральности.       Он первый отвел взгляд, сухо кивнув в сторону печки.       — Стало холодно. Теперь будет теплее.       Его голос был хриплым от бессонной ночи, но мягким. Он повернулся, чтобы надеть свой жилет, вернув себе привычный облик непреклонного прокурора.       — Спасибо… — ее ответ прозвучал нежнее в этой тишине, и Штрекер вновь замер.       Елена глядела на него непродолжительно. Аккуратно сняла с себя пиджак и повесила на спинку его высокого кресла. Она знала, что он наблюдает. Медленно приблизилась к нему, не сводя глаз с его лица, и крепко прижалась. Штрекер тотчас обвил ее стан, вдыхая уже полюбившийся аромат ее волос.       — Как я не хочу, чтобы это закончилось… — прошептала она ему в грудь.       Он почувствовал, как она прижалась сильнее. И невольно вздохнул от удовольствия.       — Теперь будет иначе. У нас будет много таких вечеров, если захочешь.       — Я хочу… — тотчас ответила она, — Но… я должна сказать…       Елена замолчала, и Штрекер мягко отпрянул. Его взгляд вмиг стал серьезным, прежним прокурорским.       — Что сказать? О чем сказать, Елена?       — Вчера… когда мы с комиссаром Леманом опрашивали свидетеля по делу Алисы… Она описала мужчину. Красивого. Высокого. С акцентом. — она сделала паузу, сглатывая ком в горле, — Это был Владимир. Я уверена. Он был последним, кто видел ее живой.       Штрекер не изменил позы. Его губы лишь на мгновение коснулись ее волос.       — Это объясняет его щедрость, — произнес он задумчиво, почти отстраненно.       — Кого?..       — Неважно. — как можно мягче ответил Штрекер, и его взгляд потеплел, — Тебе не стоит об этом думать, Елена. Я решу и это. А ты — не ходи по таким злачным местам, как тот переулок. Да и в Старом городе тебе нечего делать. Это не место для тебя. И я не хочу, чтобы что-то плохое случилось с тобой… Хорошо?       Штрекер приподнял ее голову за подбородок и встретился с ее тревожным взглядом. Она слабо кивнула. Удовлетворенный ее покорностью, он продолжил:       — А теперь скажи мне: имя Штеффенс тебе ничего не говорит? Вильгельм Штеффенс?       — Нет. Никогда не слышала… А кто это?       Штрекер внимательно изучал ее искреннее недоумение и, улыбнувшись, потянулся к ее губам. Его поцелуй теперь оказался крепок, горяч. Штрекер словно поощрял ее за кротость, которую она перед ним более не скрывала, а Елена лишь обмякла в его сильных объятиях. Его поцелуй, такой жадный и неистовый, горел на ее губах, даже когда Штрекер отпрянул.       — Ты должна позавтракать… — прошептал он прерывисто.       — Прошу, подожди, — Елена взяла его за руку, когда он повернулся к выходу, — подожди…       Штрекер остановился, и его взгляд вновь стал настороженным.       — Тот человек… — продолжила она осторожно, — Того пьяницу, что обвиняют в убийстве Алисы. Его нужно отпустить… Ведь он невиновен.       Штрекер медленно покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зажегся знакомый ледяной блеск.       — Нет, Елена. Его не отпустят.       — Что?.. — проговорила она одними губами. Елена помолчала недолго, думая, что ослышалась, — Почему?.. Ведь он невиновен. Улики против него только косвенные и это недостаточно, чтобы…       — Поверь, для меня достаточно. — прервал он ее резко и, заметив ее прежнее испуганное выражение, поспешно добавил уже мягче, — Я думал так же, как и ты, Елена. Я даже подготовил постановление о прекращении дела из-за косвенных улик, недоказывающих причастность Беккера. Однако… я не предоставлю его суду. Это мое дело. И я должен добиться от судьи обвинительного приговора.       — Но мы знаем, что он не виноват!       — Мы знаем. Но суд будет знать только то, что ему представят. А я представлю ему, что обеспечит нужный вердикт. Я не проигрываю дел. Никогда. Репутация… — произнес он, словно пробуя на вкус это слово, — Репутация прокурорской канцелярии. Моя репутация. Репутация — это все, что у нас есть в этом грязном мире. И я не стану ею рисковать ради какого-то босяка.       — Но ты ведь губишь невиновного… — не унималась Елена, — Пока настоящий убийца…       — Настоящего виновного мы найдем, — прервал он неожиданно, — И если это твой брат — он ответит по закону. Но и Беккер не выйдет на свободу. Таков порядок. Мой порядок.       Елена более ничего не сказала, лишь глядела. Глядела, не скрывая своего изумления и… разочарования. Она тотчас поняла, что Штрекер, безусловно, человек закона, но для которого остальные люди — разменная монета в его игре за власть и положение. Ей вдруг стало противно от его прикосновений, от его поцелуя, который он оставил на ее щеке. Штрекер желал поцеловать ее и в губы, но она отшатнулась. Он смерил ее оценивающим взглядом.       — Не смотри на меня таким взглядом. Или думаешь, от тебя презрения не вынесу? Вынесу… Я все в своей жизни выносил. И уж от тебя-то смогу. Но ты… ты все же не поймешь меня. Ты не знаешь, что такое репутация и положение. Ты родилась с этим. Ты родилась княжной; той, перед которой все расступаются; той, которой не нужно доказывать свое право на существование. Твой титул, кровь предков, что течет в твоих жилах, фамилия — все это уже заявило о твоем положении. И неважно, какой у тебя брат. Ты — княжна и на этом все. А что же другим? Другим приходится выгрызать свое право. И я выгрызал. А теперь ты меня порицаешь за то, что я желаю сберечь?       Елена, отведя взгляд, промолчала на его вопрос. Штрекер разглядывал ее с особой скурпулезностью и хмыкнул:       — Да… куда тебе понять, княжна? И хоть в тисках теперь, но кровь твоя все же княжеская. Так или иначе, с претензией… Ты еще не жила. То, что ты сейчас претерпеваешь — ничто. Но, впрочем, не до этого… Уже утро. Тебе нужно позавтракать. Подожди здесь. Я вернусь, — он взглянул на настенные часы, — через полчаса. Лавка Гирша уже открылась. А после… после иди в архив ненадолго. Я жду Дункле и желаю говорить с ним с глазу на глаз.       Наспех натянув пальто, Штрекер тотчас вышел из кабинета. Оставшись одна, Елена глухо засмеялась. Разочарованно и… надрывно. Засмеялась собственной глупости. На мгновение ей показалось, почудилось, как она теперь понимала, что у него есть сердце…

***

      Штрекер вернулся, как и обещал, через полчаса. В руках он держал тщательно завернутый сверток из лавки Гирша — свежий рогалик, кусок настоящего масла и два темно-красных яблока. Уголки его губ чуть приподнимались всякий раз, когда он представлял образ Елены, застигнутой врасплох этим скромным завтраком. Он предвкушал то удовольствие, которое испытает от одного ее сытого вида. Для него теперь это было удивительно важно…       Но, толкнув тяжелую дверь, он замер на пороге. В кабинете никого не было. Воздух стоял неподвижный и холодный. Штрекер медленно вошел, его шаги гулко отдавались в тишине. Тяжело опустив пакет, словно опускал булыжник, Штрекер глядел на свое пустое кресло… И по его лицу, как трещина по льду, проползла холодная, беззвучная ярость. Ушла. Тихо, украдкой, как мышь. Не дождалась. Не оценила. Ее княжеская гордость не позволила принять даже эту малость, рассуждал он тягостно, и эта мысль жгла его изнутри.       Он резко развернулся и подошел к окну. За стеклом лежал серый, промозглый Дрезден. В это мгновение из-за угла здания послышался знакомый скрип — это оказался фургон мясника, совершавший утренний обход. Скрип колес по мокрому булыжнику словно разбудил весь район.       Прозвучал первый удар колокола на Цвингере — тяжелый, медный, разносившийся над городом. Тотчас и канцелярия ожила. В коридоре послышались грубые, уверенные шаги — жандарм Ганс, чьи сапоги, подбитые металлом, стучали по каменным плитам всегда неумолимо. За ним — торопливая, мелкая поступь других чиновников, сдержанные приветствия, скрип дверей, звон чернильных приборов.       Штрекер стоял у окна, спиной к двери, чувствуя, как привычный ритм служебного дня накатывает на него, как ледяная волна. Этот гул, этот порядок являлись его жизнью, его крепостью. Но сегодня они звучали как насмешка. Ее побег выбил почву из-под ног, сделав его власть над этим местом призрачной. Он слышал, как кто-то закашлялся, как где-то звонко упала металлическая линейка.       Он медленно повернулся, и его взгляд упал на смятый пакет с завтраком. Подойдя к столу, Штрекер взял еще теплый рогалик и с особым остервенением сжал его. Сдоба рассыпалась, крошки упали на зеленое сукно. Штрекер не чувствовал голода. Только пустоту и жгучую, леденящую душу обиду, которую не мог и не хотел признать даже перед самим собой.       Но тишину в его кабинете нарушил робкий, раболепный стук. Штрекер уже знал, кого увидит и позволил войти. На пороге появился Дункле, согнувшись в почтительном полупоклоне. Штрекер кивнул ему и тот прошел к столу, потирая костлявые, вечно влажные руки. Его маленькие глазки вмиг скользнули по крошкам сдобы на полу, но он тут же отвел взгляд. Штрекер вернулся к окну.       — Герр прокурор, — начал он. Голос его звучал сладковато-вкрадчивым. — Касательно наблюдения за Штеффенсом и князем Мещерским… Результатов нет. Они не встречались. Кажется, их пути совсем не пересекаются.       Штрекер медленно повернулся. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах, устремленных на Дункле, стоял ледяной блеск.       — Ничего? — его голос прозвучал глухо.       — Ничего существенного, герр прокурор. Однако… — Дункле сделал паузу, наслаждаясь своей значимостью, — я позволил себе инициативу. Навел справки в Мюнхенском финансовом управлении. Ответ… весьма любопытен. Формальных оснований для перевода герра Штеффенса в Дрезден нет. В Мюнхене были, скажем так, крайне удивлены его решением. Перевод инициирован им самим по личной просьбе. Ссылался на «семейные обстоятельства». Дескать, супруге в связи с ее слабым здоровьем требуется здоровый воздух.       Штрекер замер.       — Личная просьба? — он произнес слова медленно, взвешивая каждое. — Внезапный перевод из Мюнхена в Дрезден. Без видимой причины. И в это же время в Дрездене появляется русский князь с долгами. Очень своевременно. А что же про дело об утопленнице? — резко сменил он тему. — Леман продолжает упорствовать?       Дункле беспомощно развел руками, его лицо скривилось в униженной гримасе.       — К сожалению, герр прокурор. Комиссар Леман держит все материалы при себе. Никакого доступа. Но, — он понизил голос, словно делясь важной тайной, — Леману теперь и без того хлопотно. Участились пропажи русских эмигранток. Целых четыре случая за последние два месяца. И все благородные… Их семьи бежали от революции в России. И без того бедственное положение, а теперь еще и пропажа дочерей. Родители обращаются, но Леман разводит руками — следов нет.       Штрекер, до этого полуотвернувшийся к окну, резко, почти взрывным движением, обернулся к Дункле. Его тень метнулась по стене.       — Что? — его голос прозвучал негромко, но с такой силой, что Дункле невольно отступил на шаг. — Пропажи? Русских эмигранток? Почему я слышу об этом впервые?!       Дункле съежился под его взглядом.       — Герр прокурор, это… это считаются рядовыми происшествиями. Эмигрантки, сами знаете… часто уезжают, не предупредив. Но я согласен, четыре случая… это… это слишком. И все они исчезают бесследно.       Штрекер вновь замер, однако теперь это была напряженная неподвижность хищника, уловившего запах добычи. В его голове все недостающие части ужасающей картинки с грохотом встали на свои места: Штеффенс и его внезапный, необъяснимый перевод. Владимир Мещерский, чьи долги щедро оплачиваются. Исчезновения русских эмигранток благородного происхождения. А в центре этого клубка — Елена. Его Елена, княжна и русская эмигрантка.       Он подошел к Дункле, и его фигура казалась огромной и угрожающей.       — Слушай внимательно, — прошипел Штрекер, — Ты найдешь одну из этих семей. Ту, что потеряла дочь последней. И организуешь мне встречу. Сегодня же. Я хочу говорить с ними лично. Ты понял? Сегодня.       — С-слушаюсь, герр прокурор! — Дункле вытянулся, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — И что касается наших «героев», — Штрекер говорил тихо, но каждый звук был отточен, как лезвие бритвы, — Штеффенса и князя… С этого момента они становятся твоей единственной заботой. Ты будешь следить за ними как тень. Если они встретятся на улице и только кивнут друг другу, я должен узнать об этом раньше, чем они разойдутся. Глаз с них не спускать. Ни на секунду. — Он сделал паузу, его взгляд прожигал Дункле насквозь, — Теперь иди. И не подведи меня.       Дункле, не говоря ни слова, кивнул и почти выбежал из кабинета, оставив дверь приоткрытой.       Штрекер остался один. Не удержавшись от хищной улыбки, он вздохнул теперь облегченно. Возможно, Елена и отвергала его обыденную заботу в виде завтраков, но наверняка оценит это — когда он заставит ее брата бежать и более ничто ей не будет угрожать.

***

      Серость затянуло небо Дрездена свинцовым покрывалом. Похолодало. Однако в его кабинете хорошенько растопил Ганс, оставив еще и ведерко с углем. Печь потрескивала, отбрасывая на стены оранжевые блики. Воздух загустел и прогрелся, пахло раскаленным железом, кожей и воском.       Елена сидела за своим столом в углу, перебирая недавнюю корреспонденцию. Штрекер вернул ее из ледяного архива час назад коротким, нетерпящим возражений приказом: «Архив непригоден для работы. Вы возвращаетесь в мой кабинет». Она не спорила. Лишь молча перешла из холодного заточения в другое, более теплое. Теперь она оставалась здесь, под его изучающим, порой тяжелым взглядом.       Штрекер работал за своим массивным столом, скрепя по бумаге перьевой ручкой. И живая тишина, наполненной их дыханием и треском поленьев, совсем не нарушалась.       Однако порой случалось, отчего Елена заливалась багряным румянцем… Ее взгляд, оторвавшись от текста, невольно скользил в его сторону. Она заставала его пристальные глаза на себе. И они, обычно холодные и непроницаемые, в эти мгновения становились только внимательными, изучающими. И Елена замечала этот скрытый огонь… отчего и тотчас опускала взгляд. Воздух теперь ей казался наэлектризованным, густым, почти удушливым.       Штрекер с особой силой всего своего существа смирял то волнение, что она вызывала в нем. А этот румянец… нежный и яркий заставляли его невольно сжать ручку крепче. В нем боролось нетерпеливое, почти животное желание броситься к ней, провести по горящей щеке и ощутить эту жаркую кожу под губами. Он представлял, как наклонится и коснется ее губ — сначала легко, почти неслышно, а после глубже, властнее, заставив тот румянец разлиться по всему ее лицу.       Елена чувствовала его взгляд, который становился голоднее, и невольно замирала. Эта исходящая от него волна желания — опасного, подавляющего, неотвратимо притягательного — заставляла сбиваться ее собственное дыхание. Неизвестный жар внезапно разливался по ее телу, и она по наивности считала, что из-за раскаленной печи…       Штрекер первый отводил взгляд, вдоволь удовлетворившись ее красноречивой реакцией. Уголок его губ подрагивал, когда он вновь возвращался к записям.       В полдень в кабинете послышался робкий стук. Дверь приоткрылась, и в проеме показался субтильный Дункле. Его взгляд скользнул по Елене с явным неудовольствием. Он прошелся к столу Штрекера с подобострастным видом.       — Герр прокурор, — прошептал Дункле, наклоняясь так, чтобы его слова не долетели до Елены, — Касательно того поручения… Насчет одной семьи. Удалось разыскать. Они готовы принять.       Штрекер поднял на него взгляд. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в глазах вспыхнул мгновенный, острый интерес. Он отложил ручку.       — Сейчас?       — Если вам угодно, герр прокурор. Они ждут, — Дункле кивнул, снова бросив быстрый взгляд на Елену, словно проверяя, слушает ли она.       Штрекер медленно поднялся из-за стола. Он надел свой пиджак, висевший на спинке кресла, точным и выверенным движением.       — Жди у машины.       Дункле кивнул и, сделав еще один почтительный полупоклон, поспешно ретировался. Штрекер подошел к вешалке и надел пальто. Прежде чем уйти, он взглянул на Елену. И встретился с ее взглядом.       — Ты останешься здесь. И будешь ждать моего возвращения. Это приказ.       Елена кивнула. Штрекер вздохнул и вышел из кабинета.

***

      После обеда Елена закончила работать над запросом в земельный отдел. Дело ее оказалось весьма оригинальным — жалоба одного фермера из-под Кемница: военное ведомство реквизировало его лучший луг под учебный плац. Компенсацию назначили смехотворную по военным меркам. Однако Елена за сухими строчками жалобы видела не фермерские луга, а грязные окопы, где этот самый луг казался бы гаванью… Отогнав эти мысли, она направилась в земельный отдел. Выйдя из прокурорского кабинета в мрачный коридор канцелярии, Елена сразу направилась к лестнице. Однако ее внимание все же привлекали снующие взад и вперед тени на потертом линолеуме. Этими тенями оказались чиновники. Мужчины в потертых сюртуках, с плечами, вечно ссутуленными под грузом не столько бумаг, сколько безысходности. Они переговаривались полушепотом, их голоса сливались в ровный, болезненный гул, похожий на жужжание мух в затхлой комнате. Кто-то нервно курил у окна, стряхивая пепел на подоконник; кто-то, прислонившись к шкафу с папками, с закрытыми глазами жевал скудный бутерброд. Вся их суть уходила на одно — пережить день, сохранить крохи тепла и сил в этом ледяном служебном склепе.       Елена, не привлекая внимания, уже поднялась на второй этаж и хотела повернуть за угол, как тотчас натолкнулась на знакомую упитанную фигуру в комиссаровском кителе.       — Герр Леман? — удивилась она, — Вы… что Вы здесь делаете?..       Леман, чье лицо при виде Елены потеплело, почтительно кивнул:       — Фройляйн… Понимаю Ваше удивление, но герр прокурор не может запретить мне делать свою работу. Я здесь по служебным обязанностям…       — Как бы Вам вновь ему на глаза не попасться… Его гнев…       — Понимаю, фройляйн. Однако меня это не беспокоит. И если снова навлеку я на себя его гнев, то не уйду по Вашей просьбе. Пусть гневается на меня… Но не этим мои мысли теперь заняты…       Его лицо сделалось озадаченным, даже озабоченным.       — Что такое, герр Леман? Что-то случилось?..       — Да. На завтра назначено заседание по делу Беккера. Я обратился к секретарю суда Хаазе, отложить заседание, но он отказал! — возмущенно фыркнул Леман, — Отказал, потому что не может отложить заседание без согласие на это прокурора. Но Штрекера нет во Дворце правосудия, насколько мне известно… И заседания он не отложит.       Пальцы Елены вдруг похолодели. Она ощутила холодок по спине и тяжело вздохнула. Слова Лемана могильной плитой упали на ее грудь…       — Да. Он не отложит даже заседания. Он никогда не проигрывает… — прошептала Елена, — если бы в нем было более благоразумия, и он отнес постановление о прекращении дела Хаазе…       — Что? — прервал ее Леман, внимательно изучая ее побледневшее лицо, — Постановление? Оно у него есть?       — Да. Штрекер составил его, но… сказал, что не предоставит его суду. Он не проигрывает дела…       — Будь проклята его прокурорская спесь! — с чувством прорычал Леман, скривившись, — Он составил постановление, потому что знал, что Беккер этого не делал. Но из-за собственной гордыни позволит невиновному понести наказание, пока настоящий убийца продолжает спокойно разгуливать на свободе…       — Да… — ответила она, и ее голос прозвучал тяжелее от горечи, — и меня это гложет, герр Леман… Безмерно. На протяжении всего дня… Я даже допустила мысль, чтобы самой отнести это постановление Хаазе. Но на нем нет печати… Одну душу я не смогла спасти из-за собственной трусости, может, хотя бы теперь?..       — Позвольте, фройляйн, — перебил Леман воодушевленно, — Вы знаете, где печать Штрекера?       — Да. Герр Штрекер каждый день оставляет ее в ящике своего стола, чтобы я почистила ее от сургуча…       И роковая мысль пришла сама собой. Елена замерла в задумчивости, и Леман, словно прочтя ее мысли, прошептал одними губами:       — Вы спасете жизнь человека, фройляйн.       Глаза Елены тотчас устремились на него с яркой и точной ясностью:       — Вам нужно идти, герр Леман. Не нужно, чтобы нас видели вместе… Уходите. Сейчас же уходите.       Леман, кивнув, тотчас ретировался, оставив Елену в решительности и одиночестве.       Она вернулась в кабинет Штрекера и заперла за собой дверь. Руки ее тряслись от страха, однако глаза горели решимостью. Елена тотчас ринулась к его столу: здесь лежали папки с неизвестными ей судебными делами. Печать она обнаружила на прежнем месте — во втором ящике — и отложила ее на стол. Ей было гадко от того, что она, как вор, рыскает по чужому столу. В своем воображении она видела укоризненный и гневный взгляд Штрекера, однако продолжала искать. И, наконец, фортуна — ценный документ ждал ее на дне последнего ящика стола.       Елена взяла его аккуратно, словно прикасалась к святыне, и прочитала:       — …«имеющихся косвенных улик недостаточно для формирования обоснованного подозрения. Обстоятельства, говорящие против обвиняемого Беккера, также допускают и иные выводы, помимо его виновности.».       Внизу подпись Штрекера и число, а чуть ниже — место для печати. Елена зажгла свечу на его столе, растопила черный сургуч и капнула его на нужное место документа. Пламя колебалось, отбрасывая на стены гигантские, дрожащие тени. Но ее рука не дрогнула. Она с силой прижала тяжелую металлическую печать к мягкому сургучу. Раздался глухой, влажный звук, и на бумаге отпечатался четкий рельефный саксонский герб. Документ был готов.       Елена с неистовым холодом в душе и решительным пониманием совершения преступления понесла документ секретарю Хаазе.

***

      Прокурорский «Опель» остановился в старом районе Дрездене. Штрекер никогда здесь не был. Дункле вышел первый. И, морщась, указал на один из самых обшарпанных домов — его штукатурка осыпалась, а из щелей в оконных рамах свисали сосульки, словно слезы самого здания.       Парадная встретил их смесью запахов — дешевого капустного супа, нестиранного белья и уныния. Ступени деревянной лестницы, ведущей на четвертый этаж, оказались стерты до вогнутости и жалобно скрипели под каждым шагом, словно предупреждая жильцов о любом посетителе.       Дверь открылась не сразу, после оклика Дункле. Она была тонкой, и сквозь щели проглядывал тусклый свет. Дверь им открыла сгорбленная женщина лет пятидесяти, одетая в темное, до блеска заношенное шерстяное платье, а на плечи наброшен выцветший палантин. Ее фигура, когда-то, несомненно, статная, теперь была согнута тяжестью горя. Лицо — исчерченное морщинами забот, с запавшими, воспаленными от слез глазами, в которых читался животный ужас и последняя искра надежды. Она вопросительно оглядела их.       — Фрау Карнович? — начал почтительно Штрекер, — Мы желаем говорить о Вашей дочери.       Она кивнула, пропуская их внутрь. Штрекер переступил порог, и его охватило странное, давящее чувство. Каморка их оказалась крошечной. Основное пространство занимала огромная, облезлая печь-голландка, которая, судя по ледяному воздуху, давно не топилась. Единственным источником тепла оказалась маленькая буржуйка, от которой тянулась тонкая стальная труба, уходящая в стену. От нее пахло жженым металлом и скудным жаром.       Обстановку составляли жалкие остатки былого достоинства: комод с отвалившейся фанерой, на котором стояла жестяная лампа с коптящим фитилем. Рядом — несколько книг в потрепанных кожаных переплетах и православная икона в углу, перед которой теплилась лампадка, отбрасывая трепетные тени на лик Богородицы.       На стене висели выцветшие фотографии: молодожены в свадебных нарядах позапрошлого века, офицер с бакенбардами, вид на Неву с фамильным поместьем — призраки другой жизни. Мучительный контраст… Пол был застелен потертым, но чистым половиком, когда-то дорогим, а теперь истончившимся до просвечивающей основы.       В углу, в старческом кресле с протертой обивкой, сидел седой мужчина. Отец, как предположил Штрекер и оказался прав. Высокий, когда-то мощный, теперь напоминал сломанного великана. Он не шевелился, уставившись в заиндевевшее окно, сквозь которое виделось лишь грязный двор-колодец. В его руках он бессознательно сжимал и разжимал старую офицерскую пряжку — единственный сувенир от прошлого величия. Он не обернулся на гостей. Его отрешенность и без слов все сказало Штрекеру.       — Меня зовут герр Штрекер. Я прибыл из Дворца правосудия. И желаю говорить. — он присел на предлагаемы стул, — Расскажите мне о Катерине.       Фрау Карнович сглотнула нервно и начала своим бесцветным голосом с русским акцентом:       — Перебивались, как могли, герр Штрекер. Денег, как видите, не всегда хватало. Катя… она хотела найти работу. Но ничего… ее попытки оказались тщетны. Еще мы посещали благотворительный комитет.       — Что за комитет? — тотчас спросил Штрекер, и его взгляд устремился на Дункле, что стоял почти у самой двери, — Благотворительный комитет?       — Да. Это комитет для русских эмигрантов. Наш маленький островок, где мы можем говорить по-русски и помогать друг другу. Поговаривают, что помощь оказывает один неравнодушный немецкий чиновник. Там мы и встретили князей Мещерских — княгиню Ирину Федоровну и князя Владимира. О, как они были добры к нам… Мы никогда этого не забудем.       Штрекер слушал, и на его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри все холодело. Он видел картину с решительной ясностью: голодные, наивные эмигранты, ослепленные блеском настоящих, хоть и опальных, дворян. И хищники, играющие на этой тоске по утраченному раю.       — А что же до Катерины?       — О, она была так очарована князем Владимиром. И он такой… такой внимательный и очаровательный молодой человек. Но… в один из дней она не вернулась. Сначала мы подумали, что она задержалась с князем, однако он сказал, что не видел ее в тот день и… она больше не появилась. Наша Катя не появилась.       В этот момент ее взгляд упал на фотографию на комоде. Она схватила ее дрожащими руками и протянула Штрекеру.       — Вот она… моя Катенька…       Штрекер принял тяжелый картонный дагерротип. На него смотрела юная, хорошенькая женщина, со светлыми волосами, убранными в скромную прическу, и большими, доверчивыми глазами. Она улыбалась застенчиво, даже скромно. Однако взгляд Штрекера, выхватывающий детали, мгновенно остановился не на лице, а на ее руке. На тонком запястье Катерины он разглядел необычный браслет — изящно переплетенные серебряные змейки, с маленьким, но ярким изумрудным глазком.       — Удивительной работы браслет, — отметил он как бы невзначай. — Фамильная реликвия?       Фрау Карнович всхлипнула.       — Да… это от моей покойной матери. Единственное, что мы смогли вывезти. Катя почти никогда его не снимала.       Штрекер вернул дагерротип и тотчас поднялся. Его тень заполнила всю их комнатушку.       — Фрау Карнович, благодарю Вас. — проговорил он участливо, — Я обещаю вам, что приложу все силы, чтобы выяснить судьбу Вашей дочери. Закон на вашей стороне.       Он кивнул и прошел, чтобы выйти, как услышал скрипучий голос, доносившийся из угла комнаты:       — Найдите ее, Штрекер. Найдите.       От голоса Карновича у него сжалось сердце. Это был голос отца, потерявший все, отчаявшийся, находящийся на грани… Штрекер не понимал его чувств и мог только представить, что чувствует этот, когда-то блестящий, а теперь сгорбившийся старик. Штрекер постоял мгновение и тотчас вышел.

***

      Он вернулся в канцелярию в половине девятого. В коридорах было уже пусто, и он отметил это про себя с облегчением. Войдя в свой кабинет, уже погрузившийся в сумерки, он обнаружил Елену на своем рабочем месте. Она была бледна, как полотно, но Штрекер, не обратив внимания, медленно стянул с себя пальто.       — Елена… — заговорил он, — к счастью, ты здесь. По крайней мере, сегодня ты последовала прямому приказу. После вчерашней вашей несанкционированной вылазки я был вправе ожидать чего угодно…       Елена, дрожащая то ли от холода, то ли от страха, приблизилась к нему осторожным, почти боязливым шагом.       — Герр Штрекер…       — Да? — он повесил пальто на вешалку и повернулся к ней, — Что такое? У тебя такой вид, словно привидение увидела.       Она сглотнула несколько раз и, сжав свои маленькие кулачки, осмелилась взглянула на него.       — На завтра назначено слушание по делу Беккера. Оно не состоится.       Штрекер, нахмурившись, склонил голову, скрупулезно изучая ее лицо.       — Что?.. Какая нелепость. Дело уже внесено в протокол…       — Дело Беккера прекращено. Завтра его отпустят.       Штрекер, не веря, усмехнулся. Однако видя ее серьезное и испуганное выражение, нахмурился:       — Как?.. Как отпустят?       И Елена, собрав остатки сил, выпалила как на духу:       — Я нашла постановление о прекращении дела Беккера и взяла Вашу печать. Оно уже у секретаря Хаазе. Простите меня, герр Штрекер, но я не могла иначе. Я не смогла спасти Гретхен, но спасу хотя бы Беккера. Ведь он ни в чем не виноват…       Штрекер глядел на нее оцепенело и непонимающе. Смысл ее слов стал доходить до него слишком поздно… Сначала он ощутил физически, будто ледяная вода хлынула за воротник пиджака, пробежала по спине и застыла комком в животе. А после — удар прямо в грудь.       — Что ты сделала?.. — прошипел, точно хищник, Штрекер, — Повтори, что ты сделала…       — Вы слышали…       — Как ты осмелилась?! — взревел он, схватив ее за плечи, — Елена! Зачем?! Зачем?! Как ты посмела взять мою печать?! Как ты смела распоряжаться в моей канцелярии?!       Она, потупив взгляд, побелела прямо на глазах.       — Я не могла иначе, герр Штрекер… прошу, поймите…       — Молчать! — он крепче сжал ее плечи, отчего она вскрикнула, — Для меня ничего не значит твое «я не могла иначе»! Ровно, как, верно, и я для тебя! Ты не ценишь, никогда не ценила, что я делал для тебя! Ты… ты всадила нож мне в спину!       Его глаза горели пламенем, яростью и… обидой. Сердце не забилось чаще — оно стало биться странно, тяжело и гулко, как набатный колокол, отдаваясь глухой болью в ушах. Ладони стали влажными. Пальцы задрожали — мелкая, неконтролируемая дрожь унижения и бессилия.       Он смотрел на нее, на свою Елену, свою княжну, и видел уже не ее прекрасное, испуганное лицо, а нечто иное. Он видел олицетворение своего падения и ее предательства. Ему вдруг стало казаться, что его кабинет, каждая деталь в нем стала насмехаться над ним. Этот порядок был разрушен ею. Разрушен так быстро…       Штрекер почувствовал себя влюбленным мальчишкой, чьи чувства оказались осмеяны, а доверие — растоптано юной авантюристкой, решившей поиграть в «правосудие».       — Герр Штрекер, прошу, поймите. — заговорила Елена снова тихим, дрожащим голосом, — Беккер невиновен. И Вы это знаете, но готовы были вынести приговор невиновному человеку…       — Замолчи! Заткнись! Сейчас же молчи! — рев Штрекера был подобен взрыву, что заставило Елену вздрогнуть. Его лицо исказилось, глаза стали безумными. — Ты смеешь говорить мне о невиновности?! Ты, которая обязана мне своим местом здесь, под этой крышей?! Я дал тебе шанс, а ты плюнула на него при первой же возможности!       Елена невольно всхлипнула, но продолжила:       — Я не хотела Вам вредить, герр Штрекер. Только не Вам… Я пыталась предотвратить Вашу ошибку…       — Мою ошибку?! Ты не понимаешь! Это не дело Беккера! Это — дело порядка! Дело субординации! Я — прокурор! Мои решения — закон! А ты… ты — никто! Или думала, что твой титул распространится на мою канцелярию?.. Ты всего лишь прислуга здесь! И ты посмела поставить свою сомнительную «совесть» выше моего приказа? Ты думаешь, это касается только Беккера? Вовсе нет!       Штрекер выпрямился, и его гнев достиг болезненного предела, перейдя в ледяное, беспощадное презрение.       — Ты уничтожила не дело! Ты уничтожила мое доверие! Выставила меня дураком перед всем судом! Прекращение дела — мое поражение и, верно, не единственное… Ты не освободила Беккера, этого босяка и пьяницу, Елена. Ты похоронила нас…       Он отступил на шаг и отвернулся, не в силах выносить ее подрагивающие от рыданий плечи и искаженное раскаянием лицо.       — Простите меня, герр Штрекер, — прошептала Елена в отчаянии, — я не желала причинять Вам боль…       — Пошла вон. — отстраненно выплюнул Штрекер, не глядя на нее, — Пошла вон. Уходи… Я не хочу тебя видеть… Каждое твое слово и каждая слеза — все это ложь.       Елена, не поднимая глаз, утерла слезы и медленно на подкашивающихся ногах, вышла из кабинета. Штрекер не обернулся. Он стоял, слушая, как затихают ее шаги в коридоре. И осталась у него только пустота. Физическая слабость, будто после тяжелой болезни. И ледяное, беспощадное осознание: она ушла. Ушла навсегда. И теперь, в тишине кабинета, он ощутил странный вкус на языке… Горький вкус пепла.