Испытание невинностью

      Они сбежали. Сбежали с этого вечера, где сражались улыбками и любезностями, не попрощавшись даже с фрау Бодлер. Отступили в свою единственную крепость… «Опель», угрюмый и молчаливый спутник Штрекера, вскоре поглотил их, увозя от сияния люстр в голодную, бездонную синеву ночного Дрездена. Пустого и звучного Дрездена; стук колес отдавался эхом в каньонах спящих улиц, будто они были последними людьми на покинутой планете.       Елена сидела рядом со Штрекером, не двигаясь, ощущая всем своим существом то различие миров. Там — духота притворства, здесь — очищающая правда. Она смотрела на его руку на руле, на резкую линию челюсти, подчеркнутую лунным светом, и чувствовала не страх и прежнюю скованность, а странное, щемящее торжество. Он здесь, рядом с ней. Не прокурор, а ее оплот.       Когда они вошли в его кабинет, воздух в нем показался ей единственным по-настоящему чистым во всем городе. Он слышался не парфюмами и не вином, а временем, деревом и привычным ветивером. Луна, пробиваясь сквозь высокое окно, выхватывала из мрака знакомые призраки: груды дел, строгое очертание стола, его кожаное кресло.       Он снял с себя пиджак. И накинул его ей на плечи. Тяжесть ткани, внезапно обрушившаяся на Елену, оказалась весьма ощутимой. Это груз его авторитета, всей его сущности и чувств, тщательно скрывавшиеся под привычным ледяным его выражением. Пиджак, такой большой, безразмерный, болтался на ее плечах и она утонула в нем, как в доспехах добровольно сложившего оружие воина.       Штрекер молча опустился на свое кресло, и скрип кожи был похож на вздох гигантского животного, укладывающегося на отдых. Он не притянул ее, а лишь посмотрел. Им не нужны были слова… Елена подошла и устроилась у него на коленях, подобрав под себя ноги, завернувшись в его пиджак с головой, словно в кокон.       — Только здесь, — ее голос прозвучал приглушенно, — мне по-настоящему спокойно. Только в этой крепости.       Штрекер не ответил сразу. Его рука легла на ее спину, поверх грубого сукна, и он почувствовал, как под ладонью медленно утихает мелкая дрожь, которую она, вероятно, и сама не осознавала.       — С тобой, — произнес он, и слова его оказались лишены прежней сухости, — ничего не случится. Пока я дышу.       Это не было обещанием. А констатацией фундаментального закона, такого же незыблемого, как те, что были прописаны в кодексах на его полках.       Елена не ответила. Она прижалась щекой к его груди, слушая сквозь ткань рубашки ровный, мощный стук его сердца. Его дыхание стало медленным и глубоким, его тело — неподвижной скалой, к которой она, как океан, прильнула. И в этой неподвижности, в этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, она наконец позволила себе то, чего была лишена все эти месяцы — полную, совершенную капитуляцию своей бдительности. С ней ничего не случится в его объятьях.

***

      Она проснулась от странного ощущения — не от звука, а от его отсутствия. Грохочущая махина Дворца правосудия еще молчала, и в этой предрассветной тишине слышалось лишь негромкое потрескивание. Елена открыла глаза, все еще укутанная в его пиджак, как в панцирь. Он хранил тепло ее тела и пах им — смесью кожи, ветивера и чего-то неуловимого, что принадлежало только ему.       Она сидела в кресле, а он стоял на коленях перед голландской печью, чьи изразцы отливали в полумраке скупым блеском. В руках он держал уже знакомое ей жестяное ведерко. Штрекер аккуратными, бережными движениями подбрасывал в жерло немногочисленные куски угля — черные, драгоценные в это голодное время. Его спина, обычно такая прямая и напряженная, сейчас казалась слегка сгорбленной, а на затылке выбилась непокорная прядь темных волос. Штрекер, такой сосредоточенный, не заметил пристальный и нежный взгляд Елены. В этой суровой, почти аскетичной сцене оказалось больше подлинной нежности, чем во всех балльных любезностях.       Однако Штрекер все же почувствовал. Обернулся. И в его глазах, обычно непроницаемых, мелькнуло что-то смущенное, почти растерянное, будто он был застигнут на месте преступления — преступления против собственного образа незыблемого и беспощадного прокурора. Он резко встал, отряхнул ладони о брюки.       — Тебе нужно поесть, — произнес Штрекер, и его голос прозвучал немного хрипло. — Я схожу к Гиршу. У него, возможно, остались булочки.       Она, еще немного сонная, лишь кивнула, уткнувшись носом в воротник его пиджака. Ей не хотелось ни булочек, ни Гирша. Хотелось, чтобы этот миг, этот хрупкий покой, длился вечно.       Вскоре вернулся Штрекер, неся завернутый в грубую бумагу сверток. Воздух в кабинете уже прогрелся, и от печи шел ровный, сухой жар. Он развернул пакет на столе, отодвинув в сторону стопку нерассмотренных дел. Две еще теплые булочки, два крутых яйца, ломтик сыра. Пока Елена потягивалась, Штрекер вышел за чайником и чашками.       Елена ела с тихим, сосредоточенным удовольствием, отламывая маленькие кусочки булки и чувствуя, как тепло разливается по ее замерзшему за ночь телу. Она не смотрела на него, но ощущала его взгляд — тяжелый, пристальный, полный какого-то неистового, сдерживаемого ликования. Штрекер, словно потрясенный от изумления и радости, с упоением глядел на развернувшуюся перед ним сцену — Елена с доверием и природной непосредственностью принимала из его рук еду и оказалась в высшей мере довольна.       — Я должна вернуться домой, — сказала она, вздохнув, и отпила эрзац-кофе, — Это платье слишком… неуместно.       Штрекер помолчал. Его пальцы снова сжались в кулаки, но не от гнева, а от внезапного, острого сопротивления самой мысли отпустить ее.       — Нет, — сказал он тихо, но с той непоколебимой интонацией, что не оставляла места для возражений. — Твой рабочий день начинается. А это платье… — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — …оно тебе к лицу. И не слишком вычурно.       Он хотел, чтобы она осталась в нем. Чтобы тонкий шелк нежно-розового цвета с жемчугом, хранивший память об их вчерашнем бегстве, об их примирении, стал частью сегодняшнего дня. Чтобы он мог, поднимая взгляд от бумаг, видеть ее в нем и знать, что она здесь, на своем месте, под его защитой.       Елена смотрела на него сначала с безмолвным изумлением. А после ее лицо озарила медленная, светлая улыбка. Она поняла его желание — желание продлить эту ночь, его потребность в ее присутствии, его странную, неуклюжую нежность.       — В таком случае, — сказала она, и в ее голосе зазвенела легкая, почти шаловливая нота, которой он никогда прежде не слышал, — я с удовольствием приступлю к работе, герр прокурор.       — Это лучшее, что ты можешь сделать, — Штрекер, заразившийся ее настроением, улыбнулся своей самой редкой улыбкой — искренней.

***

      Канцелярия пробуждалась, как хорошо отлаженный, но изношенный механизм. Слышался скрип открывающихся дверей, глухой гул голосов в коридоре, сдержанные шаги по каменным плитам. Чиновники входили, стряхивая с плеч осенний холод, их лица были отпечатаны одним и тем же выражением — даже не усталости, а привычной резиньяции. Они несли с собой запах промокшего сукна, дешевого табака и того особого, казенного равнодушия, что витала в воздухе всего Дрездена.       Елена была уже за своим небольшим столом. Она не подняла глаз, не произнесла ни слова, погрузившись в изучение новой канцелярии. Ее пальцы, тонкие и бледные, перелистывали страницы с той же сосредоточенной тишиной, что и в первые дни ее службы. И это отсутствие суеты, молчаливое погружение, без попыток объясниться, нравилось Штрекеру более любых слов. Между ними не осталось ни напряжения, ни неловкости — лишь общее дело, ставшее внезапно мостом через пропасть недавней ссоры. Дела Беккера и злополучного постановления, словно и не было. Они растворились, как дым, унесенный этой особенной для них ночи.       Штрекер сел за свой стол, но какое-то время не мог заставить себя взяться за бумаги. Он наблюдал за ней. За тем, как свет из высокого окна ложился на ее склоненную голову… За тем, как ее ресницы отбрасывали тонкую тень на щеки. Она была здесь. В его кабинете. Дышала одним с ним воздухом, отмеряла время тиканьем тех же часов.       И тогда его пронзило воспоминание. Острое, как удар шила, образ того дня. Дня без нее. Он с жестокой ясностью вспомнил давящую тишину этого кабинета, когда ее стол стоял пустым. Вспомнил, как его взгляд искал знакомую фигуру и не находил, и как эта пустота отзывалась в нем странной, физической болью, похожей на голод. Он тосковал по ней. Всего один день. Но этот день показался ему самым длинным в его жизни. Он — прокурор Штрекер, чья жизнь была подчинена холодному распорядку и чьи эмоции давно приравнялись к вещественным доказательствам — тосковал. По робкому стуку ее «оксфордов» в коридоре, по шелесту льняного платья, по самому факту ее существования в поле его зрения.       Дверь скрипнула, оторвав Штрекера от воспоминаний, и в кабинет вошел жандарм Ганс. Он волок за собой небольшой мешок с углем.       — Уголь, герр прокурор, — сипло проговорил он, — Последний. На складе говорят, до будущей недели не будет.       Штрекер кивнул, не поднимая головы, делая вид, что изучает документ. Он следил, как Ганс, кряхтя, опустился на колено перед печью, как аккуратно, с привычной бережливостью, стал укладывать черные куски в жерло. И все это — под мягкий, ненавязчивый аккомпанемент ее присутствия. И Штрекер по-настоящему успокоился.       Ганс вскоре вышел. Стало тихо, даже умиротворенно, однако совсем скоро тишину кабинета, нарушаемую лишь шелестом бумаг под пальцами Елены, разрезал нервный стук в дверь. Не дождавшись ответа, в проем вплыла субтильная фигура Дункле с маленькой книжечкой в руках. Его лицо, обычно бледное и невыразительное, сегодня было испещрено тенями беспокойства. Он напоминал тревожную птицу, залетевшую в слишком упорядоченное пространство.       — Герр прокурор, мне необходимо… — его голос, тихий и всегда такой раболепный, стал пронизан непривычной напряженностью. Его взгляд скользнул по Елене, но не задержался на ней, словно она являлась частью обстановки, не заслуживающей внимания в такую минуту.       Штрекер поднял голову от документов. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, перешел с помощника на Елену. Он уловил легкое замешательство в ее позе.       — Фройляйн, — произнес он ровно, без раздражения, — прошу, оставьте нас.       Она отложила перьевую ручку. И медленно, почти послушно, поднялась со своего места. В тот миг, когда она уже направлялась к двери, Дункле, не в силах сдержать нетерпение, выпалил:       — Это касается Катерины Карнович!       Слова повисли в воздухе, острые и зловещие. Штрекер увидел, как спина Елены на мгновение застыла, как тонкая линия ее плеч напряглась. Она услышала. На пороге Елена обернулась, и ее взгляд, полный немого вопроса и тревоги, на миг встретился с его — непонимающим.       Дверь за Еленой закрылась, и Штрекер позволил себе вспышку:       — Обучали ли тебя сдержанности, Дункле?! — прошипел он и жестом предложил ему сесть, — Говори. Надеюсь, это по делу…       — Поверьте, герр прокурор, это важно! Я нашел горничную Штеффенса вчера и опросил ее. Генриетта Штор, семьдесят три года. Всю жизнь проработала у Штеффенсов, еще начиная с его деда… Но оказалось, что Штеффенс уволил ее позавчера. Вышвырнул, как собаку, а ей, как выяснилось, некуда идти. Теперь она ночует в захудалой лачуге в Нойштадте. Если Вы захотите ее найти, она будет там. Я предложил ей деньги, но она отказала. Деньги теперь ей не понадобятся. Думаю, ей осталось недолго… Здесь решительно повезло, что я застал ее еще у Штеффенсов, а рассказала она уже в Нойштадте. Там, признаться, местечко не из…       — К делу, Дункле! — потребовал Штрекер, теряя терпение и сверля его тяжелым взглядом.       — Ах да, герр прокурор… — лебезил он, — Старуха сказала, что желает рассказать, снять груз с сердца, что она хранила столько лет. Я вчера у нее, как священник… Она рассказала про воскресные вечера герра Штеффенса. Он собирает особый круг друзей. Чиновники, богачи — все, как на подбор. Играют в «скат», пьют коньяк, а ближе к полуночи привозят девушек. Около семи-восьми. И запирают на втором этаже в разных комнатах, как скот. Тогда начинается игра настоящая. Они ставят на кон не деньги, герр прокурор. Они разыгрывают друг у друга ключи от этих комнат. Выиграли кон — получили женщину. Проиграли — ждут следующей раздачи. Она говорила, что слышала их крики за дверями, а наутро… наутро девушек уже не было. Они исчезали бесследно. Но в последнее воскресенье… случилось непредвиденное. Одна сумела выпрыгнуть из окна. И эта была Катерина Карнович. Ей удалось сбежать. В доме поднялся ад: Штеффенс — в ярости, его гости — перепуганы. Они обыскали весь район, но так и не нашли ее.       — С чего ты взял, что это именно Катерина? — серьезно спросил Штрекер, и его голос вновь приобрел сухость, — Да и слов этой уволенной старухи мало…       Дункле с решительно победным видом положил перед Штрекером маленькую, изящную записную книжку в потертом сафьяновом переплете.       — Это принадлежит Штеффенсу. Фрау Штор выкрала записную книжку из его сейфа и сама собиралась идти в полицию. Я ее опередил. Ей терять нечего… Да и расквитаться за все ее годы службы…       Штрекер взял книжку. Его лицо оставалось непроницаемым, однако в воздухе повисло то самое напряжение, что предшествует грозе. Он медленно листал страницы, испещренные аккуратным, бисерным почерком. Имена. Цифры. Цены. Унизительные характеристики: «покорна», «строптива», «плаксива». И особая методическая пометка: «утилизирована». Он дошел до последних страниц. И замер.       — «Сбежала», — прошептал он, — Катерина Карнович. Сбежала.       Но его взгляд уже скользнул ниже. И в тот миг, когда он увидел следующую запись, все в нем застыло. Воздух перестал поступать в легкие. И время словно остановилось. Он сидел, не двигаясь, уставившись на два слова и цифру, которая была больше, чем все остальные, вместе взятые.       «Елена Мещерская. 500 000 марок».       Заметив немигающий взгляд Штрекера, Дункле, тяжело вздохнув, осторожно заговорил:       — Да, герр Штрекер. Фройляйн Елену оценивают дороже всех. Она княжеской крови…       Штрекер медленно поднял голову. Его глаза горели неистовым огнем на решительно непроницаемом его лице. Дункле вдруг сжался под его взглядом и невольно задержал дыхание.       — Дункле, — его голос прозвучал приглушенно, но с такой силой, что, казалось, содрогнулись стены. — Все. Брось все. Всех осведомителей. Все нити. Найди мне Катерину Карнович. Живую. Найди прежде, чем Штеффенс доберется до нее. Тотчас!       Дункле кивнул и, вскочив с места, пулей вылетел из его кабинета. А Штрекер глядел на эту сафьяновую книжечку, которая, по его мнению, являлась осколком ада и той грязи, что не найти даже в темных переулках Старого города.       Дверь отворилась беззвучно, и в кабинет вошла Елена. На ее лице застыла тревожная тень, брови были сведены, а губы слегка подрагивали. Она еще не успела ничего сказать, но Штрекер уже видел — не ее, а ценник. Эта цифра пылала у него в мозгу: «500.000 марок». Он вскочил так резко, что кресло откатилось с глухим стуком.       И Штрекер впервые для себя испугался. Испугался за другого человека. И не выдержал, наконец. Схватил ее, прижал к себе с такой силой, будто хотел вдавить в себя, спрятать ото всех. Его объятия не напоминали ласку, а, скорее, акт отчаяния, попытку возвести живой барьер между ней и той ценой, что висела на ней в грязной книжке Штеффенса. Елена ахнула, застыв в немом изумлении, ее руки беспомощно повисли в воздухе. Она чувствовала, как бешено бьется его сердце, слышала его прерывистое, горячее дыхание у своего виска.       — Никто… — его голос стал хриплым шепотом, полным такой первобытной ярости, что мурашки пробежали по ее спине. — Никто не посмеет тебя тронуть. Слышишь? Я не позволю. Никто.       Но Елена не понимала. Не понимала этой внезапной его страсти, такой болезненной и даже беспомощной.       — Герр Штрекер… — пролепетала она, сбитая с толку, — Что случилось? Отчего Вы…       Штрекер отпрянул от нее, а лицо его исказилось внутренней мукой. В его взгляде, всегда таком остром и властном, мелькнул страх, почти детская растерянность перед осознанием совершенной своей уязвимости того, что стало ему дорого.       — Поцелуй меня, — вырвалось у него, и в этой просьбе прозвучала не страсть, а мольба. Попытка убедиться, что она настоящая; что она здесь; что она его…       — Но… кто-то может войти… — робко прошептала она, ее щеки залились румянцем.       — Это неважно! — его голос сорвался, и он снова схватил ее за руки, его пальцы впились в ее запястья. — Поцелуй меня…       И тогда Елена поднялась на цыпочки. Ее поцелуй, такой несмелый, вопросительный, казался каплей прохлады на его раскаленных губах. Но он ответил ей бурей. В его поцелуе не чувствовалось нежности — в нем были вся его ярость, весь страх и клятва, что он только что дал самому себе. Он целовал ее, как целуют землю, выбравшись из погребального завала — с отчаянной, животной благодарностью за само право дышать.       Она первая прервала, тяжело дыша. В ее глазах осталось лишь смятение.       — Герр Штрекер, прошу, остановитесь. Мы должны поговорить. Кто такая Катерина Карнович? Что это за дело, о котором говорил герр Дункле?       Он с трудом перевел дух, отступив на шаг, пытаясь натянуть на себя маску прежней суровости.       — Особо важное. Тебе не о чем волноваться.       Однако вид Елены стал вдруг решительным.       — Катя, да? А Карновичи — русские помещики? Так ведь?..       Она не успела договорить. Штрекер замер, будто током ударило. Все в нем вдруг застыло, а после сжалось в тугой, смертоносный пружинный механизм. Его взгляд, еще секунду назад полный муки, теперь стал острым и пронзительным, как лезвие. Он снова схватил ее за плечи, но не для объятия, а как следователь, хватающий за горло найденного убийцу.       — Катя? — его голос стал тихим и густым, как мед, — Русская?       Елена глядела на него с растущим ужасом, кивнув, не в силах вымолвить ни слова.       — Ты знаешь, где она? — он впился в нее взглядом, в котором горел теперь не страх, а ликующие, страшные огни охотника, наконец взявшего верный след.       Елена, все так же не понимая, снова кивнула.       — Да… в мастерской, в Старом городе… Я должна забрать свои «оксфорды»…       — Мы едем, — Штрекер отпустил ее и отступил на шаг, — Сейчас же едем туда.

***

      «Опель» Штрекера пробивался сквозь узкие улочки Старого города, словно нож, разрезающий гнилую ткань. В салоне пахло кожей сидений и тонким ароматом ветивера. Елена сидела неподвижно, глядя в боковое стекло на мелькавшие грязные фасады. И тогда Штрекер начал говорить. Голос его звучал ровно, лишенный всяких эмоций, как при оглашении обвинительного заключения. Он говорил о Штеффенсе. О его «вечерах». Об исчезновениях русских эмигранток. О цене, назначенной за Елену. И наконец, о Владимире. О том, что ее брат связан со Штеффенсом.       Он ждал слез и отрицания. Но Елена слушала, не проронив ни звука. Лишь пальцы ее, лежавшие на коленях, медленно сжались в белые, беспомощные кулаки. Когда он закончил, она только тихо спросила:       — И Катерина? Она одна из тех…       — Да. И ей удалось сбежать. Катерина — ключ ко всему. И Штеффенс это понимает. Мы должны найти ее раньше.       Она кивнула, и ее лицо стало сосредоточенным и твердым. В ее глазах не промелькнул страх — лишь холодная, ясная решимость.       — Вот здесь — за угол. Вот та арка.       Мастерская встретила их тем же удушающим запахом кожи и клея. В луже желтого света от коптилки, заваленный грудой мертвой обуви, сидел тот самый мужчина неопределенного возраста — морщины, впалые щеки и седая щетина могли принадлежать и сорокалетнему старику, и шестидесятилетнему. Его спина была сгорблена в вечном поклоне перед верстаком, а кривые, почерневшие пальцы снова ковыряли шилом подошву.       — Катя! — крикнул он хрипло, не глядя на них. — Посетители!       Катя вышла из-за занавески, протирая руки о грязный фартук. Ее движения выглядели заученно-уставшими, а взгляд — пустым, привыкшим к тусклому свету и унынию мастерской. Она подняла глаза на вошедших. И замерла. Сначала взгляд ее скользнул по Елене, и в нем мелькнуло слабое удивление. Но после встретился с глазами мужчины, что стоял рядом. Высокого, властного, в строгом, дорогом пальто, с лицом, высеченным из гранита. В его позе, в его сведенных бровях, во всей его устрашающей статичности читалась не просто суровость, а принадлежность. Принадлежность к чинам…       Это не было осознанной мыслью. Это был удар под дых, спазм животного, первобытного страха. Ее тело осознало раньше разума. Легкие судорожно вдохнули воздух, зрачки расширились. Она не крикнула. Не спросила. Она тотчас отшвырнула тряпку, как отшвыривают что-то ядовитое, и рванулась с места с такой отчаянной скоростью, на какую были способны ее изможденные ноги.       Она пронеслась к дальней стене, к самой неприметной двери, что вела в чулан, и исчезла за ней. Дверь с грохотом заперлась и раздался щелчок захлопнувшегося засова.       В следующее мгновение Штрекер стоял уже там. Его тяжелые сапоги, словно не касались пола — он походил на крупного хищнику, сделавшему один точный, молниеносный бросок. Елена, подхваченная его порывом, ринулась следом, ее юбка взметнулась вокруг ног.       — Стой! Глупая девчонка! — его голос грохнул, как выстрел, в тесном пространстве мастерской, но за дверью не последовало ни звука, кроме приглушенных рыданий.       В этот момент на них навалилась тень. Старик-сапожник, до этого казавшийся неотъемлемой частью самой мастерской, вдруг ожил. Он встал, его сгорбленная фигура внезапно показалась огромной. Он загородил им проход, и в его мутных глазах вспыхнула не злоба, а какая-то отчаянная, уставшая ярость хозяина, чье последнее пристанище пытаются осквернить.       — Вон! — прохрипел он, и его пальцы, кривые и сильные, сжались в кулаки. — Вон из моей мастерской! Не троньте девочку!       Штрекер медленно развернулся к нему. Он не кричал. Он низвел на старика весь ледяной гнев своего положения.       — Лучше тебе не стоять у меня на пути… Или на себе испытаешь, что бывает с теми, кто не подчиняется окружному прокурору Дрездена.       Слова подействовали, как удар хлыста. Ярость в глазах старика погасла, сменившись привычным, горьким страхом. Он отступил, бормоча что-то невнятное, его спина снова согнулась, и он стал тем самым безликим старикашкой, каким и был. Дорога к двери стала свободна. Елена припала к шершавым, некрашеным доскам. Она говорила по-русски, и ее голос, обычно такой тихий и робкий, теперь был наполнен новой, незнакомой силой — силой сострадания и решимости.       — Катя… Катя, прошу тебя… — она начала сбивчиво, — Не бойся. Мы не сделаем тебе больно. Мы хотим помочь. Мы знаем… мы знаем, что тебе пришлось пережить. Этот мужчина со мной… Это прокурор Штрекер. Он не причинит тебе зла. Теперь никто не сможет…       Из-за двери доносилось тяжелое, прерывистое дыхание, смешанное с тихими всхлипами.       — Уйдите… все врут… Я теперь никому не верю. Вас, быть может, этот Штеффенс подослал… Или князь Мещерский… Или княгиня! Она тоже говорила, что хочет помочь…       Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Елена отшатнулась от двери, как прокаженная. Ее рука непроизвольно поднялась ко рту. Все в ней вдруг застыло и провалилось в ледяную пустоту. Она слышала слова Штрекера, но осознала их только теперь, в этот миг, из уст настоящей жертвы. Ее мать. Княгиня Мещерская. Еще одна соучастница этого страшного преступления.       В глазах Елены не было слез. Только медленно нарастающий ужас, переплавляющийся в нечто твердое. Она обернулась и встретила взгляд Штрекера. В его глазах она прочла не удивление, а горькое подтверждение. Он знал. Или догадывался.       — Я не уйду отсюда без тебя, Катя, — голос Елены стал тверже. — Штеффенс ищет тебя и я не позволю ему найти. Теперь ты ценный свидетель… и они тебя не пожалеют. Но ты можешь остановить это… Чтобы ни одна девушка более не пострадала. Только ты можешь нам помочь. Прошу тебя, Катя… Никто не сможет причинить тебе боль и ты сможешь вернуться к семье. Ведь они так горюют о тебе. Хотя бы ради них, Катя… Хотя бы ради них…       За дверью наступила тишина. Прерывистые рыдания смолкли. Слышалось лишь тяжелое, хриплое дыхание — ее и старика-сапожника, замершего в углу. Елена не отходила от двери, ее ладонь лежала на шершавой древесине, как бы передавая тепло сквозь нее.       — Катенька, — снова позвала Елена, и в голосе ее не зазвучало нетерпения, лишь бесконечная готовность ждать. — Прошу тебя…       Засов с другой стороны дрогнул. Медленно и со скрежетом. Дверь отворилась на несколько дюймов, и в щели показалось ее лицо — истерзанное страхом, мокрое от слез, но с крошечной искоркой надежды.       — Ты… ты не обманешь? — прошептала она, глядя прямо в глаза Елене.       — Клянусь, — тихо, но совершенно искренне ответила та.       Катя вышла. Она дрожала, как осиновый лист. Елена, не раздумывая, сняла с себя свое пальто и накинула его ее на хрупкие плечи. Тотчас же Штрекер, действуя с поразительной быстротой, взял Катю под локоть — не грубо, но властно — и повел к выходу. Аккуратно, заслоняя ее от взглядов непонимающего старика.       В «Опеле» Елена села на заднее сиденье рядом с Катей и взяла ее ледяную руку в свою. Она не говорила ничего, только держала ее, пока машина резко тронулась. Штрекер молчал, его взгляд был прикован к дороге, но в напряженной линии его плеч читалась предельная собранность.       Внезапно он резко свернул в какой-то переулок и остановился у невзрачного трехэтажного дома с облупленной штукатуркой. Не говоря ни слова, он вышел и скрылся в подъезде. Елена с удивлением смотрела ему вслед.       — Куда он? — испуганно прошептала Катя.       — Не понимаю… — честно ответила Елена, сжимая ее руку крепче. — Но герр Штрекер знает, что делает. Он не причинит тебе зла. Он… он защищает нас обеих.       Прошло около получаса. Наконец, дверь подъезда открылась, и вышел Штрекер. За ним, перебирая в руках несколько марок, ковыляла худая, как щепка, старушка в темном платке. Она что-то недовольно бормотала, но марки старательно пересчитывала.       Штрекер кивком подозвал их. Они вошли в темный, пропахший капустой и мышами подъезд и поднялись на самый верх, под крышу. Он открыл дверь в одну из мансард.       Комната оказалась крошечной, почти голой. Под скошенным потолком стояла узкая железная кровать с тощим тюфяком, у стены — простой деревянный стул и умывальник с медным тазом. Единственное окно, крошечное и пыльное, выходило на крыши соседних домов. Но в печурке, пусть и скудно, потрескивали дрова, наполняя комнату сухим теплом. Здесь не было уютно, но надежно — место, где можно было затаиться и выжить.       Елена бережно провела Катю внутрь и усадила ее на край кровати. Сама села рядом, не отпуская ее руки. Штрекер придвинул стул и сел напротив. Он не был груб, но его взгляд, тяжелый и неумолимый, порой пугал даже Елену.       — Катерина, — начал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал особенно громко. — Теперь ты в безопасности. Расскажи нам все. С самого начала. Каждую деталь. Кто свел тебя со Штеффенсом? Что происходило в его доме? Кого ты там видела?       — Мы понимаем, что это нелегко, — добавила Елена мягко, — но это необходимо. Герру Штрекеру нужно знать…       Штрекер слегка кивнул, и вся комната замерла, словно в ожидании. Катя сидела на краю кровати, ее пальцы вцепились в грубую шерсть одеяла, будто ища точку опоры в плывущем мире. Пальто Елены все еще кутало ее плечи, как бархатный саван. Она долго молчала, глядя в трещину на полу, а когда заговорила, голос ее был тихим и монотонным, словно она читала заученную молитву.       — Мы тогда ходили в благотворительный комитет для русских эмигрантов. Знаете, такие устраивают… Сначала — ничего. Мы не успели обзавестись знакомыми, но спустя время и наших некоторых посещений с нами познакомилась княгиня Мещерская, — лицо Кати вдруг исказилось в злую гримасу, — такая блестящая светская дама. Из высшего общества. И матушка так удивлялась, как ей в эмиграции удалось сохранить положение. Отец решительно подумал, потому что княгиня… Она была так с нами обходительна, даже выделяла средства в особенно тяжкие для нашей семьи времена. Мы оставались бесконечно польщаны и благодарны ее щедростью. А после — княгиня представила и своего сына, князя Мещерского… такой же, как мать: светские манеры, щедрые жесты, дорогое английское пальто… — ее голос дрогнул, как и плечики. Елена крепче сжала ее руку, — Он оказывал мне внимание. Так обходителен и учтив… Он приглашал меня на встречи: сначала в парке, потом на вилле Мещерских. Я тогда поразилась, сколько еды у них было… И круассаны, и сливочное масло, и пирожные… Матушка отпускала меня на встречи с князем. Она доверяла княгине… — вдруг взгляд Кати стал жестким, — им обоим доверяла. И когда князь пригласил меня на ужин с его матерью, он отвез меня не на виллу Мещерских, а в то поместье. Там я и увидела Штеффенса. Штеффенса и всех его друзей. По их мундирам я догадалась, что они чиновники. Там были еще несколько девушек. И они, как и я, говорили по-русски. Князь тогда ничего не объяснил, а просто затащил нас по разным комнатам и запер. А после стали выводить к ним… Они сидели за игорным столом и оценивали. Оценивали, как скот…       Голос ее сорвался, и она уткнулась лицом в ладони. Елена нежно обняла ее за плечи, чувствуя, как та вся дрожит.       — Я видела их… — прошептала Катя сквозь пальцы. — Видела Штеффенса, он всегда сидел во главе стола. Видела толстого, с кольцом с гербом… И молодого, совсем молодого. Он и выиграл мою комнату. Когда он вошел, я… я стала кричать, он пытался зажать мне рот рукой, и я укусила его. Я высвободилась из его рук, но он…       Она вновь сжалась и задрожала. Закусив губу, она прильнула к Елене с вымученным рыданием.       — …он наносил мне порезы своим карманным ножом, — прошептала Катя, — делал это снова и снова… И держал мои руку. Он бил меня по лицу, а когда все закончилось, ушел. Но через час пришел другой — тот толстый… И я прыгнула. Думала, что лучше уж разбиться… В моей комнате было окно. Я не раздумывала и прыгнула. Я слышала, как кричит этот толстяк, как все сбегаются, но я… я затаилась под плющом. Было темно и я бежала, не видя дороги. Я слышала их крики… Они искали меня. Я… я долго бежала. Слышала зов князя. Проклятья… Я не знала, где оказалась, но увидела какой-то переулок. Я тогда чуть не сбила с ног какую-то девушку, выходящую из переулка… И… я плохо помню… Но я словно повсюду слышала их голоса, а после женский голос. Верно, они поймали ту девушку и хотели затащить в свою машину… Я слышала ее крики. Слышала крик князя и еще кого-то… Я бежала вверх по этому переулку и… более криков не слышала. К утру меня нашел герр Вульф, тот сапожник, у которого я работала. Сначала хотел выгнать, но после осмотрел, помог с ранами, накормил и предложил работать у него… Я, разумеется, согласилась. Ведь домой мне теперь нельзя… Штеффенс или князь пришли бы туда первыми. Мне нужно было спрятаться… И герр Вульф оказал мне помощь, но взамен потребовал… услуг. Каждую ночь. Он видел мое положение и знал, что я не откажу… С одной стороны — работать и терпеть по ночам этого старика, а с другой — быть убитой, возможно, вместе с семьей… Я тогда подумала, что пока я держусь подальше от дома, матушке и отцу ничего не угрожает… Но когда Вы пришли… — обратилась заплаканная Катя к Штрекеру, — я подумала, что Вас прислал Штеффенс…       Штрекер все это время сидел недвижимо, его лицо было каменной маской. Но в глазах, устремленных на Катю, горел холодный, сконцентрированный огонь следователя, выуживающего ключевую улику.       — Ты должна записать все, что рассказала. — заговорил он деловито, — И, возможно, — его взгляд скользнул по Елене, — ты помогла нам раскрыть еще и убийство.

***

      Штрекер стоял в дверях, его тень тяжело ложилась на порог. Сегодняшнее заседание — дело о поджоге мельницы — не терпело отлагательств, но каждый мускул в его теле сопротивлялся необходимости оставить их здесь, в этой убогой мансарде — Елену и ту, чье свидетельство стало теперь хрупким сокровищем и смертельной опасностью одновременно.       — Я не могу, — его голос стал низким и надтреснутым, — оставить вас одних…       Елена поднялась с края кровати. В ее позе не ощущалось прежней робости, лишь тихая, непоколебимая твердость. Она подошла к Штрекеру и положила ладонь ему на рукав. Легкое прикосновение отозвалось во всем его теле.       — Мы справимся, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Вам не о чем беспокоиться.       Он задержал взгляд на ее лице, ища в нем тени сомнения, но нашел только решимость. Сжав челюсти, он кивнул, достав кошелек и сунув ей несколько марок.       — Позаботься о ней и о себе, — коротко бросил он и, не оглядываясь, вышел, захлопнув за собой дверь. Стук его шагов по лестнице затих, и в комнате воцарилась гулкая, хрупкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печурке.       Елена вернулась к кровати. Катя сидела, замершая, и тишина в комнате оказалась густой, как смола, наполненная невысказанной болью. Она смотрела в пыльный луч света из окна и словно растворялась в нем, уходила в небытие.       И ее подбородок дрогнул. Сначала почти незаметно, мелкой судорогой. Пальцы, сжатые на коленях, разжались и снова впились в ткань платья, но уже не с напряжением, а с бессилием. Из ее горла вырвался странный, сдавленный звук — не плач, а скорее стон выворачиваемой наизнанку души. Он прозвучал сухо, без слез, как если бы она пыталась изрыгнуть собственную боль, но та застряла где-то глубоко в горле.       Елена не шевельнулась. Не посмела притронуться к ней. Только была рядом; присутствием. Тихой гаванью в кромешном шторме.       И тогда случилось. Тот камень, что застрял в горле, сдвинулся. Первая слеза не упала — она будто просочилась из-под сомкнутых век, горячая и медленная, оставившая на пыльной щеке чистый, соленый след. За ней вторая. После дыхание Кати перехватило, стало рваным, судорожным. Она закашлялась, давясь этим нахлынувшим чувством, и, наконец, ее тело согнулось пополам, как сломанный прут.       Она не рыдала. Она истекала звуком — глухим, горловым, животным воем, в котором оказалось все: и боль от грубых рук, и страх темных комнат, и горечь о самой себе, о той невинной молодой женщине, которой она более никогда не будет. Слезы текли ручьями, не стихая, и Катя не пыталась их смахнуть, не пыталась прекратить. Словно потоп, обрушившийся после долгой засухи.       У Елены перехватило дыхание и защемило сердце. Она желала помочь, облегчить, но не знала как… Лишь слезы могли. Мягко положив руку Кате на спину, она чувствовала как под ладонью бьются в конвульсиях каждое ребро, каждый позвонок. Елена не гладила, не укачивала. Ее рука являлась якорем, точкой опоры в этой агонии, молчаливым свидетельством.       — Я здесь… — прошептала Елена.       Катя уткнулась лицом в подол ее платья. Плечи тряслись, а из груди вырывались те самые, давно застрявшие там, осколки стеклянного горя. Она плакала о каждой ночи, о каждом потерянном имени, о своем теле, которое стало ей чужим.       И Елена принимала все. Молчаливо и участно.       — Я вижу… — продолжала шептать она, обнимая Катю за плечи, — Ты можешь быть такой — сломленной, истекающей слезами… Но ты все еще человек. Ты не виновата…       И вскоре, очень медленно, страшные, надрывные всхлипы стали тише. Напряжение под рукой Елены стало спадать. Катя, обессиленная, обмякла, ее дыхание выравнивалось, прерываемое лишь последними, детскими всхлипами. Она не вылечилась за эти минуты. Рана была слишком глубока. Но в той пустоте, что осталась после этой бури, появился крошечный, едва уловимый росток — нет, еще не надежды, а возможности отпущения. Возможности дышать без этой каменной глыбы на груди; смотреть в завтрашний день, не видя в нем лишь продолжения кошмара.

***

      Катя, изможденная, но уже не столь хрупкая, как час назад, вцепилась в руку Елены, когда та поднялась с кровати. В ее глазах, еще опухших от слез, вспыхнула мучительная искра — страх остаться одной в этой тишине.       — Не уходи, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучала детская беспомощность.       — Ты должна что-то поесть. — мягко, но непоколебимо ответила Елена, высвобождая свою руку и покрывая ее холодные пальцы своими теплыми ладонями, — Я скоро вернусь. Обещаю.       — А если они… если он…       — Более никто не причинит тебе боль, — Елена произнесла это с совершеннейшей уверенностью, что Катя на миг ей поверила. — я запру тебя на ключ. И никто сюда, кроме меня не войдет.       И Елена, выйдя за порог, повернула ключ в замке с громким, утешительно-окончательным щелчком. Звук этот оказался громче всяких клятв.       Улица встретила ее не светом, а серой, влажной пеленой. Воздух стоял густой и тяжелый, пахнущий угольной гарью, влажной штукатуркой и той особой, пронзительной тоской, что источали фасады домов с зашторенными окнами. Дрезден дышал экономно и устало. Елена шла по улочкам, закутавшись в пальто, а ее шаги отдавались эхом в пустынных переулках. Внутри нее бушевало молчаливое смятение.       Мысли, от которых она бежала в тишине комнаты, нахлынули на нее здесь, на улице. Ее семья. Кровь, которую она несла в себе. Княгиня Мещерская, ее мать, с ее недавно обретенным, ядовитым цветением оказалось оплачено горем Кати. Продажей других русских эмигранток и вскоре самой Елены. А Владимир… его похотливые, властные руки и затянули петлю на шее Кати. Два чудовища. А Елена? Носительница той же фамилии… Чувство вины подступило к горлу горьким комом. Она чувствовала себя соучастницей. Невиновной соучастницей. Ведь тоже Мещерская… Катя еще не поняла, не догадалась. Однако вскоре поймет. Услышит фамилию. И тогда то доверие, что зародилось между ними в горниле горя, обратится в пепел. В глазах Кати она станет Мещерской. Сестрой того, кто ее сломал. Дочерью той, что предала. Елену сдавило от этой мысли так, что она на миг остановилась, прислонившись к холодной стене. Испугалась взгляда Кати…       Наконец Елена нашла булочную. Не магазин, а крошечную лавчонку с единственной, тускло горящей лампой. За прилавком стояла худая женщина с лицом, вымотанным жизнью впроголодь. Ассортимент оказался скудным: черный, почти безвкусный хлеб из картофельной муки, пара сарделек, более походивших на вареное тесто и несколько жалких, сморщенных яблок — последних в этом сезоне. Елена взяла все, что лежало на прилавке, заворачивая в грубую бумагу.       Дверь булочной с тихим звоном закрылась за ее спиной, и Елена на миг замерла, дав глазам привыкнуть к серому свету улицы. И в это мгновение из полумрака подъезда напротив возникла знакомая, высокая фигура, которую Елена тотчас узнала. Штеффенс. Он шел, опустив голову, но, словно почувствовав ее взгляд, резко обернулся. На его озабоченном лице внезапно расцвела та самая, отполированная до блеска, обаятельная улыбка.       — Княжна Мещерская! Какая неожиданная и приятная встреча в таком… интересном уголке нашего города, — его голос прозвучал совсем бархатно, но в его глазах, холодных и пронзительных, промелькнула сиюминутная оценка.       Елена не шевельнулась. Она не отпрянула, не смутилась. Напротив, ее спина, будто по струнке, выпрямилась. Пальцы, сжимавшие сверток с едой, стали белыми от напряжения. Все ее существо наполнилось леденящим, совершеннейшим презрением, что ей отчаянно захотелось плюнуть ему в лицо.       — Герр Штеффенс, — ее голос прозвучал ровно и сухо.       — Что привело Вас в эти края, княжна? — не отставал он, подходя ближе. От него пахло дорогим табаком и тем самым одеколоном, что она запомнила на вечере фрау Бодлер.       — По делу… — отрезала она, глядя ему в глаза, — А Вас, герр Штеффенс? Чиновнику такого ранга не пристало, разумеется, прогуливаться по столь… злачным местам.       Его улыбка стала еще более масляной.       — О, бюрократические обязанности, княжна. Инспекция одного из муниципальных приютов. Мы должны заботиться о бедных, не так ли? — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ее лицу, пытаясь что-то для себя понять, — Но и Вам, фройляйн, не стоит бродить здесь одной. Может ведь и случиться что-то…       Это не прямая угроза, а напускная забота, которой Елена не слышала. Она знала, что за этим стоит ее ценник в пятьсот тысяч марок. А за его улыбкой образ Кати, сломленной и плачущей. И ее собственная ярость, горячая и праведная, перехлестнула через край осторожности.       Ее подбородок взметнулся выше. В ее глазах, темных и холодных, вспыхнул огонь.       — Я — княжна Мещерская, — произнесла она с ледяным достоинством, в котором вдруг ожили тени ее предков, — и я не должна бояться ни злачных улиц, ни тех, кто здесь встречается. Я не стану прятаться…       На мгновение его улыбка дрогнула. В глазах что-то мелькнуло, чего Елена не разумела. Однако он тотчас овладел собой.       — Ваша отвага восхищает, но…       — Я тороплюсь, — резко прервала его Елена. И, не дав ему договорить, развернулась и пошла в противоположную сторону, от дома, где ждала Катя. Ее шаги стали быстрыми и отстукивали по булыжнику четкий, вызывающий ритм.       Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и прилипчивый, как смола. Но не оборачивалась. Елена шла, пока не свернула в первый же попавшийся узкий переулок, пахнущий кошачьей мочой и гниющими овощами. Тогда она прижалась к шершавой, холодной стене, закрыв глаза, и дала своей груди вздыматься в такт бешено колотившемуся сердцу.       Елена ждала. Слушала. Ее слух, обостренный страхом, улавливал каждый звук на главной улице. Вот проскрипели тележные колеса. Вот кто-то прошел, насвистывая. А после — тяжелые, размеренные шаги. Его шаги. Они замедлились на перекрестке, словно в нерешительности и стали удаляться.       Елена не двигалась еще несколько минут, пока эхо его шагов не растворилось в городском гуле. Тогда она выдохнула, и ее тело обмякло. Однако Елена не испугалась. В голове возникло единственное понимание — Штеффенс видел ее здесь. И этот район, этот нищий, неприметный уголок Дрездена, более не был для них укрытием.

***

      Она уже почти подошла к серому, неприметному дому, когда на противоположной стороне улицы с тихим звуком затормозил знакомый угловатый «Опель». Дверь открылась, и из машины вышел Штрекер. Его взгляд, всегда острый и решительный, тотчас нашел ее. И в тот же миг что-то в его лице дрогнуло. Не улыбка — его черты не были созданы для мягкости. Но лед тревоги в его глазах растаял, уступив глубокому, безмолвному облегчению. Он видел ее целой и невредимой.       Штрекер тотчас пересек улицу и, не говоря ни слова, взял у нее из рук сверток с едой. Его бессловесная забота…       — Я только что видела Штеффенса, — выдохнула Елена тут же, — здесь, неподалеку. Говорил, что по делу… но я не верю. Он ищет ее, герр Штрекер. Я уверена.       Все то крошечное спокойствие, что появилось на лице Штрекера, испарилось мгновенно. Его черты вновь застыли в суровой, гранитной маске, однако теперь в его глазах читалась не ярость, а холодное, стремительное размышление. Он смотрел куда-то поверх ее головы, видя не улицу, а словно шахматную доску, где противник только что сделал опасный ход. Штрекер думал, думал… Мысль о том, что Штеффенс рыскал так близко от их укрытия, была как раскаленная игла, вонзившаяся в его мозг. Его пальцы непроизвольно сжались, и бумажный сверток хрустнул.       В его голове молниеносно пронеслись идеи: перевезти Катю в другое такое же убогое место? Ненадежно. Взять под стражу в здание прокуратуры? Слишком явно, преждевременно. Нужно было место, где Штеффенс и не подумает искать… Место за стенами, охраняемыми не законом, а иной, не менее могущественной силой.       Их взгляды встретились, и в тишине, висящей между ними, прозвучал один и тот же, неозвученный ответ.       — Фрау Бодлер, — тихо произнесла Елена, словно подытоживая его раздумья.       Мгновенная, резкая тень нежелания пробежала по его лицу. Просить. Быть обязанным. Тем более, ей, своей матери, которая… Это оказалось противно всему его существу.       — Герр Штрекер, у нас нет выхода, — голос Елены стал твердым, в нем не осталось и тени прежней робости. — Ей можно доверять. И у нее Штеффенс искать не станет…       Он отвел взгляд, его челюсть напряглась. Он вел сражение с собственной гордостью и нежеланием просить у матери. И, вздохнув, тяжело кивнул.       — Хорошо, — вырвалось у него сдавленно и он вернул ей сверток, — Я поеду к ней. Сейчас. И, думаю, вечером… К вечеру все будет готово. Мы перевезем ее. В место, где он не достанет.       Не говоря ни слова, Штрекер повернулся и зашагал к своему «Опелю». Его фигура вновь напряглась, однако Елена впервые за долгое время была уверена… уверена в нем.

***

      Катя ела медленно, нехотя, словно забывая, как это — утолять голод без страха. Елена сидела напротив, ее молчание вновь было терпеливым и принимающим. Когда та доела последний кусок хлеба, Елена мягко сообщила:       — Сегодня вечером мы уедем отсюда. В другое место.       Глаза Кати расширились, и в них вспыхнула знакомая тень страха. Однако Елена не стала давить, не стала убеждать. Она лишь глядела на нее своим спокойным, ясным взглядом. И эта тихая уверенность подействовала сильнее всяких слов. Катя медленно кивнула, сдаваясь под тяжестью чужой, но стойкой воли.       Когда за окном сгустилась настоящая, непроглядная тьма, под окном раздался сдержанный автомобильный гудок. Елена выглянула и увидела знакомый «Опель», слившийся с тенями переулка. Штрекер вышел, и в тусклом свете фонаря их взгляды встретились. Он не улыбнулся, лишь коротко, почти незаметно кивнул. И Елена вздохнула с облегчением.       Елена взяла Катю за руку — не как надзиратель, а как спутник в ночном путешествии. Та молча позволила вести себя, ее холодные пальцы впились в ладонь Елены.       «Опель» плавно тронулся и вскоре вырвался из лабиринта узких улочек Старого города в другую, неизвестную им обеим действительность — район Лошвиц. Здесь пахло иначе… Не угольной гарью и помоями, а чистотой, влажным воздухом с Эльбы и ароматом хвои из ухоженных садов. Широкие улицы были пустынны и безупречны, за высокими заборами стояли виллы, чьи окна светились ровным, ярким светом, не знавшим перебоев. Здесь словно не существовало ни войны, ни лишений, ни страха. Словно перед ними раскинулся заповедник изящной, безмятежной жизни.       Вскоре Штрекер бесшумно остановился у массивного здания из песчаника, чей фасад, украшенный лепниной и эркерами, гордо взмывал в ночное небо. Это был не особняк, а храм буржуазного благополучия, многоквартирный дом, где каждая деталь — от полированной бронзы ручек до зеркальных стекол подъезда — говорила о незыблемости и высоком положении жильцов. Тишина здесь звучала по-иному — не зловеще, как в трущобах, а бархатно, дорого, безмятежно.       Лифт, обшитый темным деревом, бесшумно доставил их на один из верхних этажей. Штрекер вставил ключ в дубовую дверь, и она отворилась, впустив их внутрь.       Воздух в парадной оказался прохладным и стерильным, пахнущим воском для паркета и едва уловимым, горьковатым ароматом засушенной лаванды. Прямо перед ними открывалась гостиная — просторное, высокое помещение. Лунный свет, пробиваясь сквозь тяжелые шелковые портьеры цвета старого золота, ложился на темный, зеркально отполированный паркет, в котором отражались причудливые тени от массивной хрустальной люстры. Стены были затянуты шелком глубокого сливового оттенка, на одной из них висел огромный, но сдержанный по колориту пейзаж в позолоченной раме. Ни одной лишней вещи, ни пылинки. Елена узнала присутствие фрау Бодлер…       — Фрау Бодлер позаботилась обо всем, — голос Штрекера, приглушенный коврами и тканями, прозвучал даже мягче, — Горничные приготовили для Катерины комнату. В буфете есть все необходимое. Завтрак принесут утром.       Он не стал показывать им всю квартиру, лишь жестом указал на одну из дверей. Елена, все так же держа Катю за руку, провела ее туда.       Комната оказалась меньше гостиной, однако намного уютнее. Здесь пахло свежим бельем и чистотой. Кровать с высоким изголовьем, покрытая стеганым шелковым покрывалом, стояла между двумя окнами. На прикроватном столике из орехового дерева уже стоял кувшин с водой и стакан. В углу располагалось глубокое кресло с откидной спинкой, а у стены — туалетный столик с большим зеркалом. Но главное заключалось в другом — здесь спокойно.       Елена мягко усадила ее на край кровати.       — Уже поздно… — тихо сказала она, помогая ей снять потрепанные башмаки, — И день выдался… насыщенный. Тебе нужно отдохнуть.       Катя позволила себя уложить, доверчиво покоряясь воли Елены. Она легла на прохладную, душистую простыню, и ее веки тут же начали слипаться от нахлынувшей усталости и нервного истощения. Однако ее рука, тонкая и холодная, все еще держалась за руку Елены, не отпуская.       Елена не торопилась. Она сидела на краю кровати, ее пальцы мягко лежали на запястье Кати, чувствуя под кожей редкий, но ровный пульс. Она не пела колыбельных, не говорила утешительных слов. Ее молчаливое присутствие оказывалось сильнее всяких слов. Елена, как и эта квартира, внушала безопасность…       Она сидела так, пока дыхание Кати не стало глубоким и тяжелым, пока ее пальцы не разжались и рука безвольно не упала на одеяло. Сидела, пока тень страха на бледном лице не растворилась, уступив полному, безмятежному забытью. Тогда Елена медленно поднялась, поправила одеяло и на цыпочках вышла из комнаты, прикрыв дверь так тихо, что не щелкнул даже замок.       Тишина в гостиной оказалась густой, насыщенной, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов в углу. И в центре этой тишины, у самого окна, стоял Штрекер.       Он был обращен к ней всем своим существом, его фигура, всегда такая собранная и резкая, сейчас казалась невыносимо усталой. Плечи его опустились не от слабости, а от сброшенного, наконец, груза чудовищного напряжения. Его лицо, освещенное лунным светом, выглядело бледным и размытым, а во взгляде, темном и бездонном, промелькнуло нечто неуловимое — не триумф, а глубинное, безмолвное облегчение.       Штрекер пересек комнату. Не быстрыми шагами, а медленно, словно пробираясь через руины собственной выдержки. И когда он оказался рядом, его руки не просто обняли ее — они приняли на себя всю тяжесть ее усталости, страха и немого вопроса. Штрекер прижал ее к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя остатки ее трепета, оставив лишь покой.       Елена не сопротивлялась. Ее тело, все еще напряженное от пережитого, обмякло в этой крепости. Она уткнулась лицом в его грудь, в жесткую ткань пиджака, и зажмурилась, вдыхая знакомый запах — кожу, холодный ветер и его, только его.       Штрекер наклонился, и его губы, сухие и горячие, коснулись ее макушки. Он запечатлел поцелуй, словно знак, что они были вместе. Теперь. В этой неизвестной дорогой квартире… Вместе.       — Этот бой… — его голос прозвучал у нее над головой тихо, хрипло, почти беззвучно, — мы его выиграли.       И Елена с усталостью кивнула.