Испытание невинностью

      Штрекер завершил свой обряд омовения с той же методичной тщательностью, с какой подписывал смертные приговоры. Грубоватая льняная сорочка, длинная и бесформенная, скрыла ее наготу, став новой униформой ее плена. Елена позволила ему одеть себя, ее тело повиновалось ему с вялой, почти сомнамбулической податливостью. Ее сознание, словно изможденная птица, билось где-то в вышине, наблюдая за происходящим сквозь толстое стекло ее задумчивости. Внутри царила выжженная, беззвучная пустота.       Штрекер же, напротив, казался преисполнен странного, сдержанного воодушевления. Его обычная мрачная сосредоточенность сменилась натянутой, почти торжествующей оживленностью. Взяв ее за руку своими сухими и горячими пальцами, он повел ее из сумрачного склепа кабинета вглубь квартиры.       Штрекер распахнул очередную дверь, и его грудь при этом вздымалась с непривычной амплитудой.       Комната, в которую он ввел ее, оказалась решительно иной. После аскетичного беспорядка его рабочей кельи и мертвой пустоты гостиной, это пространство дышало тихой, застывшей роскошью. Воздух казался теплее и пах не пылью, а едва уловимыми нотами лаванды и старого дерева.       Доминантой комнаты являлась широкая кровать под балдахином из темного, резного дуба. Занавеси из тяжелого шелка цвета спелой сливы, ныне отдернутые и закрепленные массивными кистями, намекая на возможность уединения, сокрытия. Рядом стоял будуарный столик с трюмо в золоченой раме, и Елена тотчас отметила, что стекло его оказалось кристально чистым, без единой пылинки. Шторы на окне — струящийся шелк того же глубокого, утробного оттенка, что и балдахин, — были задернуты, отчего комната купалась в мягком, инкрустированном золотом сумраке. Все здесь оказалось безупречно, дорого и… намеренно. Словно декорации к пьесе, где ей отводилась главная роль.       — Теперь она твоя, — произнес Штрекер, и его голос, по обыкновению такой холодный и сдержанный, вибрировал от сдавленного волнения.       Елена медленно, словно не дыша, сделала несколько шагов по мягкому, ворсистому ковру. Ее босые ноги тонули в его густой синеве. Она скользнула взглядом по гобелену на стене, изображавшему нимфу у ручья, по тонкому фарфору на каминной полке, по заправленному ложу. И с холодной, пронзительной ясностью осознала, что смотрит не на будуар, а на свою клетку. Самую красивую, самую изощренную клетку, какую только можно вообразить. И решетками этой клетки оказались шелк простыней, дуб резного балдахина и неумолимая воля человека, стоявшего за ее спиной.       — Теперь я Ваша заключенная? — спросила она невесело, — Вы мне уже вынесли приговор…       — Приговор? — удивленно вскинул брови Штрекер, и его голос обрел прежние прокурорские нотки, — Это благословение для тебя, Елена. Ты должна понять… Или ты желала другого? Вечером на улочках Старого города?..       Елена глядела на него теперь смело, задумчиво. Глядела и не узнавала. Это не тот Штрекер, что заботился о ней… И с горечью поняла, что того Штрекера, возможно, никогда и не существовало.       — А какого же Вам будет?.. Какого же Вам будет узнать, что я здесь из-за того, что мне некуда идти, а не из-за Вас. Не из-за собственной воли. Или чувства… Вы же гордый человек. Какого Вам будет приходить сюда и видеть меня несчастную. И несчастною по Вашей милости. Сначала я буду несчастной, а после Вы прочтете в моих глазах презрение… — Елена помолчала и повернулась к нему, — Или считаете меня совсем юродивой, что не способна из-за собственной невинности понять, что Вы все же надеетесь этот цветок сорвать. Даже не сорвать, а принять лично от меня, ибо желаете сердца моего. А ведь давно известно — любящая женщина все от себя отдаст. Однако это здесь невозможно. В клетке — невозможно. Заставить себя любить — невозможно.       Штрекер слушал с особенным вниманием, и Елена наблюдала за сменой его выражения: сначала — удивление, а после, постепенно — хладнокровное снисхождение. Его тонкие губы растянулись в кривой ухмылке, но глаза, острые и пронзительные, оставались холодными.       — О, я бы охотно справился с тобой несчастной. Ведь это так просто, моя княжна. Я вовсе не считаю тебя юродивой, не говори так никогда, но ты молода… даже юна. Что ты станешь делать в этом холодном, жестоком мире? Тебя разорвут, как ягненка. И это правда. Мне известно, ты не станешь отрицать, ведь уже видела терзания Катерины. Что эти волки с ней сделали? И это ей еще повезло… Повезло остаться живой. А ты бы из дома Штеффенса живой не вышла… И ты не осталась бы в живых на улочках Старого города. И что же? Моя, как ты выразилась, клетка хуже голодной или насильственной смерти на улице? Да?       Штрекер заметил ее подрагивающие плечики… Елена отвернулась не в силах выносить его пристальный взгляд. В горле тотчас пересохло и во всем теле она ощутила слабость.       — Я понимаю… — прохрипела она совсем тихо, — Прекрасно осознаю, что моя Судьба теперь в Ваших руках. И Вы всевластны. Однако знайте, что Вы и Штеффенс — одно и тоже. Штеффенс даже честнее будет… Ибо он не прикрывается поповскими речами о благословении и обожании моей невинности, а желает ее, как волк ягненка!       Слова повисли в воздухе, звеня, как разбитое стекло. И на лице Штрекера, до того спокойном, совершилась стремительная, ужасающая метаморфоза. Не гнев первоначально — нет, сперва лишь ледяная волна оскорбления, столь глубокого, что оно казалось почти физической раной. Его брови не сошлись в гневной складке; напротив, они чуть приподнялись, а глаза расширились, отразив недоумение, смешанное с щемящей болью, будто он, ревнивый хранитель святыни, услышал кощунство из уст самой этой святыни.       — Ты смеешь сравнивать меня со Штеффенсом… — прошептал он, и этот шепот был страшнее всякого крика. Он не двинулся с места, но все его тело напряглось, как у хищника перед прыжком. — Ты называешь ложью… это? Ты считаешь, что я создал для тебя тюрьму?! Это самое безопасное для тебя место! Именно здесь! Рядом со мной! Разве волк станет строить храм для ягненка?!       — Будуар? — она горько рассмеялась, и смех ее звучал кротко и надтреснуто. — Это склеп для моей воли! И Вы наслаждаетесь не мной, а своей властью уложить меня в этот гроб, обитый шелком!       Тогда он не выдержал. Мгновенная, бешеная вспышка гнева, столь чуждая его привычной сдержанности, перебросила его через пространство комнаты. Он не подбежал — он возник перед ней, внезапный и стремительный, схватив ее за плечи. Пальцы его впились в тонкий лен сорочки и в мягкую плоть под ним.       — Властью? — просипел он, и его лицо, искаженное страданием и яростью, оказалось так близко, что она видела крошечные золотые искры в его темных зрачках. — Да, я обладаю властью! Властью спасти тебя от твоего же имени! От твоего прошлого! От этой грязи! Должна же ты понимать из какой грязи я тебя вытащил! Твой братец тотчас продал тебя Штеффенсу, если бы я не взялся за него! И именно эта самая власть тебя и оберегала! Но то, что я чувствую… то, что я чувствую к тебе, Елена…       Он почти захлебывался в собственных чувствах и гневе, что охватил его. Однако в глазах его Елена, объятая страхом, на мгновение прочла огонек желания.       — Не веришь… — прошипел Штрекер, буравя ее тяжелым взглядом, — тогда выход только один.       Он отступил от нее, и это движение исполнилось странной, почти церемониальной грацией. Пересекши комнату, он подошел к будуарному столику, тому самому, с кристальным трюмо. Движение его руки было отработанным и безошибочным. Когда Штрекер обернулся, в его пальцах лежал тяжелый, темный, отполированный до тусклого блеска «Парабеллум».       Елена не произнесла ни звука. Воздух вытеснился из ее легких, словно от удара в солнечное сплетение. Она могла лишь наблюдать, как он, не сводя с нее горящего, почти безумного взора, возвращается к ней. Ее сознание, еще минуту назад полное горького вызова, замерло лишь до этого холодного «Парабеллум» в его руке.       Штрекер с силой, не оставляющей места для сопротивления, вложил рукоять пистолета ей в ладонь. Ее пальцы, холодные и одеревеневшие, беспомощно обвились вокруг шершавой рукояти. Мир для Елены сузился до двух точек: до черного, бездонного отверстия ствола и до его глаз, горящих лихорадочной, почти безумной решимостью. И он направил ее руку, и темный круг дула уперся ему прямо в лоб, в ямку между бровей.       — Ты считаешь, я лгу тебе. Считаешь меня таким же, как Штеффенс… этим проклятым убийцей и распутником… Ты видишь мою страсть такой же грязной. Тогда убей ее. Убей меня. И все твои страдания прекратятся.       Елена не дышала. Ее рука, зажатая в его железной хватке, стала ледяной и живой одновременно, она пульсировала дикой, животной дрожью. Вес пистолета тянул ее вниз, но его рука, словно тисками, удерживала смерть у своего лба.       — Это… — выдохнула она лихорадочно, и ее лицо покрылось испариной, — это безумие…       — Безумие? О, нет, княжна, это единственное здравомыслие. Если моя жизнь для тебя тюрьма, то будь моим палачом. Если моя страсть оскверняет тебя — прекрати ее. Только ты можешь. Только ты способна.       Штрекер наклонился ближе, прижимая дуло еще сильнее, так что кожа на его лбу побелела. И заметил, как Елена тяжело сглотнула. Она тряслась, как осиновый лист, и Штрекеру показалось, что слышит биение ее трепещущего и такого желанного им сердечка.       — Я желаю умереть от твоей руки и последним, что видеть — твое лицо. Это… единственное доказательство, которое неоспоримо. Я умер за тебя, а значит, говорил правду. Правду о моей страсти, о моем чувстве…       Елена смотрела на него, и ее сознание, онемевшее от ужаса, вдруг с пронзительной ясностью разглядело извращенную безупречность его логики. Это оказалась не жалость, не угроза, а жуткая, вывернутая наизнанку мольба о любви, доказать которую он мог лишь собственной смертью. И в этом жесте читалась такая тотальная, всепоглощающая одержимость, что перед ней бледнел любой страх.       Ее палец, лежавший на спусковом крючке, дрожал, едва касаясь холодной стали. Один миг. Одно неуловимое движение, рожденное отчаянием или… верой.       — Докажи, что я лгу, — прошипел он, и его глаза впились в ее охваченное диким ужасом лицо. — Или докажи, что я прав. Но сделай выбор. Сейчас. Потому что я не могу существовать в мире, где ты сомневаешься в той бездне, в которую я для тебя низринулся.       — Я не могу… — выдохнула она, и голос ее оборвался, став тонким, как надтреснутый фарфор.       И в то же мгновение, прежде чем слова замерли в воздухе, его рука молнией выхватила «Парабеллум» из ее ослабевших пальцев. Штрекер не бросил его, а почти что отринул — железная тяжесть с глухим, костяным стуком глухо звякнула об пол.       Елена отпрянула, ее тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Слезы, наконец, хлынули из ее глаз — не тихие, а горькие, захлебывающиеся рыдания, сотрясавшие ее с ног до головы. Она глядела на него, на этого человека, только что державшего смерть у своего лба, и видела перед собой не чудовище, а нечто бесконечно страшное — фанатика, чья вера в свою любовь оказалась сильнее воли к жизни.       Штрекер же стоял неподвижно. Его дыхание, секунду назад прерывистое, теперь выровнялось. Вся буря, все исступление разом покинули его, оставив после себя лишь пугающую, почти нечеловеческую ясность. Он смотрел на ее содрогающуюся спину, и в его взгляде не ощущалось ни торжества, ни жалости.       — Ты не можешь, — произнес он тихо, — Но ты единственная, кто способен… кому дано меня уничтожить. И единственная, кто не в силах этого сделать. И если однажды… если однажды ты решишь, что не выносишь более моего чувства, этого воздуха, которым я дышу в твоем присутствии… — он сделал паузу, давая ей прочувствовать всю тяжесть своих слов, — «Парабеллум» будет лежать в верхнем ящике твоего будуара. Всегда. Как ключ. Потому что без тебя… без тебя я не смогу. И предпочту, чтобы последним моим вдохом был воздух из легких, что ты остановила по своей воле.       Штрекер не ждал ответа. Не прикоснулся к ней. Лишь мягкий шелест его одежды возвестил о том, что он повернулся и вышел. Дверь в ее будуар закрылась с тихим щелчком.       Елена осталась одна. В роскошной, бархатной клетке. С черным железным «Парабеллумом» на ковре. И с сознанием, что отныне ее тюремщик подарил ей ключ от своей собственной смерти. И этот ключ оказался тяжелее всех цепей на свете. Ее рыдания, наконец, прорвались наружу — громкие, безутешные, полные страха перед этой ужасающей свободой и перед той извращенной, всепоглощающей одержимостью, что оказалась сильнее смерти.