Короткое замыкание

      Первую неделю я нёсся с работы домой, как настёганный. По дороге обносил магазины, сметая с полок всё, что в голову приходило. Пока через три-четыре дня Игнат не заглянул при мне в холодильник и не проговорил огорчённо:       – Полным-полно всего, а приготовить нечего!       И поднял на меня свои ярко-голубые глаза:       – Ромка, давай, лучше я тебя кормить буду? А то мы на твоей колбасно-сырной диете кони двинем скоро…       Я раззявил рот и не стал возражать. Мои кулинарные таланты тогда простирались не дальше макарон с сосисками и горячих бутербродов. Нет, я нормально питался в кафе и столовых, но готовить дома для себя самого, если честно, было лень.       На другой день вечером меня ждало ризотто с лисичками, греческий салат и морс из клюквы со смородиной.       – Что празднуем? – слегка опешив, насмешливо спросил я, целуя своего мальчика в оттопыренное розовое ушко.       Игнат пожал плечами и несмело улыбнулся:       – Просто хороший вечер. Ты домой пришёл. Устал, наверное… Хочешь, сходи в душ, сполоснись. А потом мы поужинаем, и я тебе массаж сделаю, идёт?       Я поморгал, приходя в себя. Я уже отвык от того, чтобы обо мне кто-то заботился. Тем более, так – просто и ненавязчиво, как этот русый парень с острыми локтями и коленками, торчащими из-под кухонного передника. Мой парень.       Я как-то сразу с этого момента понял и поверил, что он – мой. Обнял его и всё, что смог сказать, это: «Спасибо, Игнат. Может, поужинаем и куда-нибудь сходим? В кино, например?»       – А что там идёт? – серьёзно поинтересовался он.       – Какая разница, – отмахнулся я. – Если глупая комедия, посмеёмся. Если боевик, попугаемся и попереживаем… Главное – вместе!       И тогда он первый раз разревелся. Его просто прорвало, как трубу, водопадом. Как будто его никто никогда никуда с собой не звал! Я слизывал с его ресниц солёные слёзы и шептал ему всякие глупости. Пока он не прижался ко мне и не пробормотал:       – Ага, давай.       И не шлёпнул меня сердито по попе:       – Дуй в душ, а то всё остынет!       Вот такой он, Игнат: тонкий, душевный, чувствительный – и практичный. Во всём, даже в мелочах.       – У тебя подошва на левой туфле лопнула, – сообщил он, выходя из ванной с моей обувью в руках. Он всегда мыл обувь вечером и ставил сушиться, а днём обязательно протирал влажной тряпкой, даже если просто мусор выносил. – Завтра одень что-нибудь другое, я их по дороге в ремонт отнесу.       – У меня нет другой обуви, – беззастенчиво признался я.       Он вопросительно посмотрел на меня, чуть откинув голову назад. Ничего не спрашивая и не предлагая.       – Завтра куплю другие, – нехотя согласился я, предчувствуя стёртые до мяса пальцы и косточки на запятках. И точно: к вечеру следующего дня носки пропитались кровью, как бинты, присохшие к ране. Пришлось их отдирать от ног, негромко матерясь.       – Ого, – воскликнул Игнат, испуганно округлив глаза. И требовательно приказал:       – Раздевайся и садись на стул!       Припёр в комнату тазик с тёплой водой и бережно начал мыть в нём мои многострадальные стопы, как библейская блудница. Вода щипала мне кожу, как перекись, но он только проговорил сочувственно:       – Потерпи, Ромка, сейчас легче станет.       Промокнул мои ступни полотенцем, намазал какой-то вонючей зеленоватой дрянью и виновато заглянул мне в глаза:       – Прости, это я виноват, что заставил тебя поменять обувь.       Я попытался улыбнуться:       – Ты тут не при чём. Это у меня ноги такие, неформатные. С детства так и мучаюсь, пока новая обувь ногу под себя не обтешет. Даже самая мягкая…  Не бери в голову, пройдёт! Не в первый раз.       Он натянул на меня чистые носки и посмотрел снизу вверх исподлобья. А потом поцеловал мне одну коленку за другой и молча унёс тазик.       И следующим вечером потащил меня в какую-то полуподвальную контору, где шьют обувь на заказ. Седовласый старичок-армянин с изрезанным морщинами лицом снял с меня мерку и едва заметно улыбнулся щербатым ртом:       – Вай, зачем раньше не пришёл? Всё было бы давным-давно в порядке!       Я молча выразил сомнение, скосив глаза на свои облепленные пластырями пальцы.       – Послезавтра приходи, – сказал старик, – и ни о чём не волнуйся, дорогой!       Через пару дней в первый раз в жизни я надел обувь, которая на удивление нигде не жала и не тёрла. Вообще, я точно не чувствовал её у себя на ногах…       – Сколько я вам должен? – спросил я с замиранием сердца. А когда старик ответил, положил на прилавок в два раза больше и прочувственно поблагодарил: «Спасибо».       Старик нахмурился, отодвинув в сторону половину денег:       – Ай, зачем? Так не надо!       Я смущённо стал лепетать что-то про благодарность, а Игнат стоял рядом и с любопытством разглядывал мастерскую и её хозяина.  Он даже чуть не пританцовывал на месте, вытягивая шею и чуть ли не принюхиваясь к острому вязкому запаху обувного клея и сырой выделанной кожи.       – Хороший ты человек! – расчувствовался старик-сапожник. Стряхнул с лацкана потёртого пиджака несуществующую ниточку и, подмигнув, предложил:       – Давай, я тебе вторую пару сошью? – нашёл он выход. И все остались довольны: у старика появилась новая работа, у меня – ещё одна пара удобной обуви, а у Игнатика – радость от того, что всё так удачно сложилось.       У него всё в жизни так: удачно, удобно, уместно. Как у него так получается, не понимаю. Но мне это нравится.