Короткое замыкание

      Игнат приколол очередное Митькино творение на стенку, отошёл на пару шагов, чтобы полюбоваться, и заявил:       – Ромка, мальчику точно нужна художественная школа.       Я отвлёкся на секунду, оглядев иконостас детских рисунков между шкафом и окном, и хмыкнул:       – Ты же хотел отдать Митьку в музыкалку!       И продолжил растирать сына после ванны махровым полотенцем. Тот тихо похихикивал и пытался выглянуть наружу.       – Я хочу рисовать и петь! – радостно сообщил он нам обоим, выбираясь голышом на пол.       – Пижамку надень, – попросил я. Только что Игнат прогрел её в микроволновке, чтобы она была тёплая и мягкая. – Ты уже большой мальчик.       Митька серьёзно кивнул и облачился. А потом с дурашливой улыбкой залез на кровать и принялся скакать на ней с воплями:       – Большой! С душой!       Игнат улыбнулся и быстро сделал несколько фотографий. Он вообще всю неделю снимал Митьку везде и всюду: в зоопарке, в планетарии, в дельфинарии… Куда бы мы ни пошли, у него к вечеру был готов фотоотчёт, как мы провели с мальчиком день. А потом он отсылал его Митькиным бабушке с дедушкой и размещал в своём блоге те фотографии, на которых не было видно ни наших физиономий, ни лица мальчика.       Когда я спросил его, почему, он нехотя ответил:       – На всякий случай. Мало ли всяких придурков.       На третий день число подписчиков перевалило за пять сотен, а к концу недели набралось почти три с половиной тысячи.       – Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал я, прочитав его короткие, но ёмкие трогательные статьи. Он с улыбкой кивнул и обнял меня сзади за плечи, поглядывая в сторону открытой двери в бывшую спальню, где горел ночник и светились флюоресцентные звёздочки на новых обоях.       – Только то, о чём сам мечтал когда-то, – тихо признался он. – Ничего больше.       «У каждого своё детство, – читал я. – Свои игрушки, книжки, радости и печали. Рано или поздно оно пройдёт, ребёнок вырастет. Но память о детстве останется с ним на всю жизнь. И только от нас зависит, какой она будет. Какими он запомнит нас. Ради этого стоит постараться, правда?»       «Каждому ребёнку нужна не забота и опека, а его собственная настоящая жизнь, –  писал Игнат. – Ссадины на коленках и мокрые ноги. Ожог от крапивы и ветер в лицо. Горячий песок под босыми пятками и холодный снежок в руке… Это всё настоящее, и происходит сейчас именно с ним. Из этого и складывается счастье. Из мелочей, не всегда приятных, но самых нужных.»       «Мальчик становится мужчиной тогда, когда сам побеждает себя, – говорил он. – Преодолевает страх, лень, трудности и неудобства. Только тогда он растёт и встаёт на ноги, чтобы идти вперёд. И первый забитый гвоздь, посаженное им самим дерево или нарезанный салат значат ничуть не меньше, чем выученный алфавит или выигранный забег. Это всё – как первые слова, как первые шаги. В добрый путь, дружок.»       «Нельзя научить радоваться жизни или быть счастливым. Но можно помочь это почувствовать, как воду в текущей реке. А плыть дальше ребёнку придётся самому. Это просто навык, не более того. Но их таких навыков и впечатлений складывается вся его жизнь. А какой она будет, зависит совсем не от того, чему он научился. Он будет вспоминать прочитанные книги, а не то, как учил буквы. Хороших тебе моментов, малыш.»       «Иногда приходится ждать, скучать, грустить, волноваться и даже бояться, что у тебя не получится. Но всё равно – делать. Пусть даже не ожидая благодарности или похвалы. Просто так, от чистого сердца. Безо всякой корысти и выгоды. И даже если никто об этом не вспомнит, даже ты сам, в мире станет на одно доброе дело больше. Спасибо за это, ты молодец.»       Я вытер глаза и сипло проговорил:       – Спасибо, Игнат. Ты молодец.       Он кивнул и положил мне свой подбородок сзади на плечо.       – Я хочу сделать так, чтобы Митька жил на полную катушку, – просто признался он. – Каждый день, каждый час.       И показал мне сегодняшние фотографии и текст:       «Каждый день, как по крупице, складывается в одну большую кучу, которая называется “жизнь”. И от того, что ты всякий раз в неё складываешь, зависит, чем она окажется – грудой сокровищ или кипой мусора. Поэтому не стоит, наверное, есть дешёвую колбасу или питаться фаст-фудом в забегаловках – ведь из того, что ты ешь, ты и состоишь на самом деле. Вкусной тебе жизни, мой мальчик.»       Я ткнул пальцем в последнюю строчку и смущённо пробормотал:       – Это может их взбесить, Игнат.       Он разогнулся и усмехнулся, сложив руки на груди. И небрежно ответил:       – А почему бы и нет? Визы готовы, приглашение на работу ты получил, согласие на вывоз ребёнка у нас есть…  Мы готовы. А они пусть бесятся!       Я осторожно качнул головой:       – Не надо нарываться, – мягко проговорил я. – Наша цель не в этом, правда? Мы просто хотим дать Митьке хорошую жизнь. С тёплым домом, любящими родителями и добрыми друзьями… Можно ведь постараться обойтись без лишних приключений? Ведь это может невольно ударить и по нему.       Он сначала насупился, а потом кивнул:       – Да, прости, я не подумал, – и одним кликом мышки выделил слово «мой.» Нерешительно поднял палец над кнопкой удаления – и вдруг отчаянно заглянул мне в глаза. Как тогда, в парке, на второй день нашего знакомства, когда я не поцеловал его. Он этого ждал, а я не сделал. Не помню, почему. Наверное, кто-то был рядом с нами… Да нет, я просто струсил!       И сейчас он ждал, что я остановлю его. Не дам стереть такое важное для него слово: «мой… мальчик». Он так чувствовал сейчас, спроси его в лоб – и он бы ответил: «Митька – мой мальчик».       Но это пока ещё было не так. Не совсем ещё так... Да я и сам для себя был ещё не готов признать тот очевидный факт, что мой сын не просто принял Игната, прозвав его попросту «дядей». Митька даже уже рисовал нас обоих на каждой картинке вместе с собой. И писал на запотевшем окне автобуса три слова, выводя их пальцем по стеклу:       «Папа».       «Дядя».       «Митя».       И поэтому я не торопил Игната, а просто молча дожидался, пока он сотрёт одно слово и отправит текст с фотографиями на свою страницу. Он грустно посмотрел на меня, словно я заставил его съесть какую-то гадость или побриться наголо. Сделать что-то ужасное.       – Твой Митька спит в соседней комнате, – сказал я, развернувшись на стуле и обнимая его за талию. – Он любит тебя и ждёт от тебя только хорошего… Главное, помнить об этом, когда что-то делаешь.       Он провëл мне рукой по волосам и тихо вздохнул. Потом я понял, что это было второй моей ошибкой, и не последней, к сожалению. Маленькой трещинкой в стене, которую трудно заметить, если не знаешь.       Но о которой не забудешь никогда.