Hyung

Чан просыпается в коконе длинных рук и ног, ощущая, как кожа его груди прилипла к чужой, тёплой, мягкой. Невообразимо душно, но Бан Чан ничего с этим не делает, продолжая лежать и потеть, потому что потревожить Джинни совсем не хочется. Между ними ничего, кроме поцелуев, не было, всё-таки старший до мозга костей рационален, а они выпили, и секс под градусом — не лучшее решение, особенно если он первый, особенно если им нужно еще о многом поговорить. Но отказать младшему спать рядом кожа к коже он был не в силах. Сложно поверить, что за два дня его жизнь так поменялась. Он существовал с мыслью, что Хёнджин для него навсегда останется недосягаемым человеком, смирился, что большим, чем друзья, они не будут по его собственной инициативе. Но Джинни плевать хотел на его планы, заскоки и прочие глупости, и Чан не находит в себе и капли сожаления. Наоборот, он рад, что Хёнджин вот такой — взбалмошный и смелый, что он своими словами и действиями разделил с Чаном ответственность за дальнейшее пополам. Ответственность — штука страшная вдвойне, когда несешь ее за других людей и их поступки. И Чан боялся. И Джинни, он знает, боялся тоже. Но теперь отступать поздно и не хочется, остается лишь надеяться, что им хватит сил идти по выбранному пути и не пожалеть об этом. Что-то теплое и влажное скользит по его груди, и Чан вздрагивает от неожиданности и приятного ощущения, но следом вскрикивает, когда мелкая пиявка вгрызается зубами в сосок. — Господи, Хёнджин! Ты почему такой двинутый?! — орет он, отрывая младшего от себя за ухо. Хван шипит от боли, но умудряется смеяться, довольный своей шалостью. — Ты так напряженно думал, что даже не заметил, как я проснулся, — Джинни отклоняется, сбрасывает одеяло на пол и садится на Чана сверху. — Я примерно понимаю, что в твоей голове творится, и по-хорошему прошу — прекращай, а, — ручонки ползут к шее хёна и несильно, но ощутимо сдавливают ее. — Тебе думать противопоказано, ты приходишь к идиотским выводам! — Будешь указывать, о чем мне думать? — усмехается Чан наглости младшего и вскидывает бедра, чтобы сбросить его, но Хёнджин вцепился крепко и сидит, наслаждается жизнью и притворным сопротивлением. Джинни знает, что Чан при желании может его легко заломать и вдавить лицом в подушку, и громко сглатывает, ярко представив эту картину. Осознание силы хёна всегда делало из него озабоченного дурачка. — Ага, пока не научишься думать правильно, — с придыханием отвечает, облизывается. — Сейчас можешь положить руки на мою задницу и поцеловать своего парня, пожелав доброго утра… — А потом? — мурлыкает Чан, скользя пальцами по бёдрам младшего, на лету схватывая его настроение и подстраиваясь. Они всегда друг друга слишком хорошо чувствовали. Близость будоражит. Понимание, что теперь можно воплотить в жизнь то, о чём запрещал себе даже мечтать, сводит с ума. — А потом накормишь меня завтраком, а я провожу тебя на работу поцелуем, — Хёнджин склоняется к лицу Чана, смотрит в глаза неотрывно. Снаружи он мелкий похотливый засранец, который хочет сбросить напряжение и поесть. Внутри него целый фестиваль — там празднуется его победа и получение так давно и отчаянно желаемого. Бан Чан — его парень. Хён теперь его, а Хёнджин — его. И это лучшее чувство из всех, что он испытывал за всю свою жизнь. Джинни любит так сильно, что вряд ли сможет выразить словами, таких попросту не придумали ни в одном языке. И если Чан чувствует к нему хоть один процент этого эмоционального цунами, то Хёнджин уже самый счастливый человек на этой долбанной планете. — Тогда доброе утро, — шепчет Чан и беспрекословно следует выданным инструкциям, приходя в себя лишь когда оказывается у дверей участка. — Безумие какое-то, — трет он лицо, не в силах стереть с него счастливую улыбку. Хёнджин его околдовал, не иначе. Надо у матери спросить, были ли в роду Хван какие-нибудь ведьмы или шаманки, потому что Джинни просто не может быть обычным человеком. Обычные люди такого не творят и на других так не влияют. — Долго стоять здесь собираешься? — раздается недовольный голос позади, и Чан резко оборачивается, чувствуя смущение. — Ты дверь загораживаешь. Баран, — последнее произносится под нос, когда Бан Чан делает шаг в сторону, и он не уверен даже, что оскорбление ему не показалось. Может, это был голос его подсознания, а не новенького из архива, которого несколько дней назад отделу представил капитан. Чан — парень наблюдательный, и даже наваждение в лице Джинни не способно настолько затмить его разум, чтобы он отказал себе в привычке замечать любые мелочи в своем ближайшем окружении. Например, в участке. Его умение видеть то, что порой пропускают другие, очень помогало в работе и повышало раскрываемость, а еще благодаря этому Чан знал, кто с кем встречается, кто кому нравится, кто кого бесит. Знал, когда приходил Чанбин — в такие дни у капитана Со было прекрасное настроение, потому что он любил обеды с сыном. Чан знал, кто виноват в том, что сломалась кофеварка, знал, кто является расхитителем чайных пакетиков. Он даже знал, кто именно повадился трахаться в душевой на втором этаже во время ночных дежурств. Поэтому Чан сразу понял, что Ли Минхо не ненавидит персонально его, он весь отдел терпеть не может, и, предполагая, что могли учудить коллеги, парня не винит. Помнит, как сам отработал первую неделю, как загонялся из-за отношения людей к себе. Но так же он понимал и полицейских, многие из которых годами работают в сложившемся коллективе, и каждый новенький означает, что ряды старожилов покинул еще один рядовой, к которому успели прикипеть всей душой. А значит, нужно снова знакомиться, привыкать и учиться доверять. Порой откровенно скотское отношение это не оправдывает, конечно, но не все люди милые и чудесные, с этим можно только смириться, потому что пытаться исправить — бесполезно. А еще Бан Чан добрый, и ему жаль новенького, которому приходится весь день просиживать штаны в подвале в одиночестве, среди кучи бумаг и улик. Поэтому он заказывает перекус в «Кофе Ким», ведь что может объединить людей сильнее, чем общий враг, алкоголь или вкусная еда? Подружиться с новеньким — не идея фикс, но парень не только в участке пару дней, он в город совсем недавно переехал, поэтому Чан чувствует острую необходимость человека поддержать, даже если его пошлют на все четыре стороны. Заказ доставляет задолбавшийся Сынмин с таким видом, что аппетит пропадает. — Один наш курьер уволился, второго посадили, третий влюбился и сбежал с женой своего друга, — мрачно вываливает объяснения Ким, поставив пакет перед старшим. — Что, блядь, с людьми не так, я искренне не понимаю. Весь день по городу мотаюсь, как в жопу ужаленный, вместо того чтобы сидеть себе тихо в кабинете да выручку считать. — Хёнджин хотел работу найти, — нехотя говорит Чан. Он все еще хочет, чтобы младший продолжил учебу, но и ограничивать его не имеет права. Если желает поработать, пожалуйста, пусть только будет здоровым и довольным. — Может, поговоришь с ним? — У него права на мопед есть? — оживляется Ким, а Бан Чан, наоборот, сдувается. Точно, в кофейне семьи Кима нет пеших курьеров. Заведение одно, а заказы приходится по всему городку доставлять. Не то чтобы он большой, но за день пешком много не находишь. — Нет. — Отстой. Ладно, погнал я дальше на доставку, — Ким недовольно цокает языком, вздыхает и поправляет форменный жилет. На прощание машет рукой, выходит из участка и садится на мопед веселенького зеленого цвета. Сынмин себе вообще не такой жизни хотел. Работать в семейной кофейне, основанной еще его дедушкой, сводя дебет с кредитом, — не его мечта. Кто вообще может мечтать о таком? Наверное, всё же кто-то может. Но не Сынмин. Проблема младшего Кима заключалась в том, что всякое занятие, которым он проникался, раз за разом оказывалось дорогой в никуда и делом жизни не становилось. В средней школе он мечтал стать бейсболистом и попасть в национальную сборную. Он играл в школьной команде и даже показывал неплохие результаты, а потом травма и безжалостные, но правдивые слова тренера эту мечту разрушили. В старшей он хотел петь и даже собирался на прослушивание, но в день икс внезапная метель подкорректировала планы, парализовав транспортное движение, и в столицу Ким не попал, а после посчитал это знаком свыше, что певцом становиться ему не стоит. То ли так успокаивал себя, то ли правда верил. Он уже и сам запутался. В последнее время новым увлечением Сынмина стало коллекционирование бобин с пленками, на которых было записано чёрно-белое кино. Всё началось с пары лент, обнаруженных у мусорных баков, а Ким почему-то не смог пройти мимо и, сгорая от стыда, ухватил их и принёс домой. А потом всё как-то закрутилось, парень и сам не понял, когда появилась пятая, десятая или двадцатая плёнка. Всё было как в тумане. Через некоторое время на онлайн-барахолке обнаружился работающий проектор — Сынмин спустил на него отложенные на новые кроссы деньги. Теперь его мечтой стал маленький кинотеатр в ретро-стиле. Чтобы с проектором и пленками, чтобы кресла большие, обитые бархатом, и потрескивающий звук, который могут издавать лишь старые штуки, в которых наверняка есть душа. Сынмин бы носил бархатный пиджак и курил трубку, а к сорока отрастил бы усы. Но вместо кинотеатра у Сынмина крохотный кабинет за кухней кофейни, а теперь еще и доставки целый день, и это неимоверно злит. Да, ему всего двадцать, и вся жизнь впереди, хотя это спорное утверждение, ведь завтра на него может упасть кирпич или его мопед собьет грузовик, и тогда никакой жизни впереди уже не будет. Да, он сам решил не поступать после школы, а сразу пойти работать, хоть этот выбор и спровоцировал скандал в доме Ким, не утихавший пару дней. Не потому, что Сынмин хотел нагуляться или быстрее начать взрослую жизнь, а потому что не знал, чем хочет заниматься, но теперь даже жалел немного, ведь душа рвалась к большому и недостижимому, а старый городок и родительская кофейня будто на другой дороге, параллельно той, на которую так хочется. Он вздыхает, надевает шлем, садится на мопед и бросает быстрый взгляд на участок, которого хватает, чтобы заметить за окном нового сотрудника архива, который греет руки о стаканчик кофе, только что привезенный Сынмином.

✦✦✦✦✦

— Прикинь, пошел сегодня на собеседование на вакансию официанта, — делится Хёнджин за ужином — он таки купил Чану говядины, как и хотел, и даже сам приготовил. Хоть и не без помощи интернета. — И сначала всё нормально было, красивое заведение такое, а потом этот баклан толстый открывает рот и начинает лить в уши, да так складно, что я не сразу и понял, на что он намекает, — Чан хмурится, собирается что-то сказать, но парень продолжает: — Погоди, дай договорю. Так вот, оказывается, что это никакое не кафе, а хостес-бар, но потом понимаю, что этот чёрт дальше идет — не только компанию составлять, но и спать с клиентами. И руку мне на задницу укладывает… — Блядь! — Чан давится, кашляет, при этом очень красочно осыпает матами неизвестного — пока неизвестного — толстого баклана. — Дай мне адрес этого притона, я там завтра же шороху наведу! — Успокойся, — Хёнджин хлопает его по спине заботливо, а потом делает максимально невинные круглые глазенки. — Я ему в табло прописал. Как бы он на меня заяву не накатал… Чан на секунду замирает, не понимая, что ему делать с этим чудом. То ли пойти его честь защитить от посягательств, то ли самого Хёнджина от иска. Наверное, именно в этот момент к нему приходит абсолютное понимание, что спокойная жизнь закончилась. А еще, что скучно точно не будет. На следующий день Чан приезжает по адресу, который младший всё же сказал после того, как его любимый хён провел «допрос» с пристрастием. Он бросает удостоверение на стойку ресепшена перед напуганной девушкой и, осматриваясь, говорит низким голосом, припасенным для бесед с преступниками: — Босса позови. Попробует сбежать, каждую ночь здесь будут рейды. «Баклан» бежать не рискнул, только дрожащими руками промокал потный лоб салфеткой, а Чан не мог налюбоваться на синяки под обоими глазами и распухший нос — видимо, мелкий вмазал прямехонько в центр круглого лица. «Моя школа», — с гордостью думает Бан, вспоминая, как тренировал тощего мальца на старой груше, списанной из пожарной части. Отец тогда ее приволок, и восторгу пацанов не было предела. Разговор выходит коротким, ведь проблем с полицией такие заведения не любят, а Чан умеет быть убедительным. Его очень выбесил тот факт, что Джинни кто-то предложил продавать свое тело, а после еще и облапал, но только вечером, в конце рабочего дня, на него снизошло озарение — он не просто переживал, он ревновал. Чувство, ранее неведомое, очень неприятно горело внутри, пробуждая в нем худшую часть, которую улыбашка Чанни прятал очень глубоко. Вечером Джинни рассказывает о том, как обошел полгорода, бегая с собеседования на собеседование, бурчит под нос, шипит, ругается, фыркает, а Чан завороженно наблюдает за быстрой сменой эмоций на его лице, подперев руку кулаком. Улыбается и сам не верит, что был таким дураком и отказывался от него.

✦✦✦✦✦

Хёнджин весь день витает в облаках, вспоминая прошедшую ночь, и ожидаемо заваливает собеседование, потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на вопросах эйчара, он вспоминает, что с ним вытворял язык Чана и как стыдно было утром за свое бесстыдное поведение ночью. Он в полной мере ощутил свою неопытность и понял, что его единственный секс до Чана и за опыт считать не стоит. Тогда было как-то скомкано, неприятно, грязно, быстро и бесчувственно. Хёнджину пришлось как следует поработать рукой, чтобы получить хоть какую-то разрядку. Оральный секс им воспринимался как способ доставить удовольствие партнеру, но он не понимал, как можно получить удовольствие самому, отсасывая чужой член. Что ж, глупенький Джинни понял, как ошибался. Ему понравилось доводить своего парня до состояния, когда тот и двух слов не мог произнести, и осознавать свою власть над ним в тот момент. Может, он был недостаточно умел, но Чан точно не жаловался. — Земля вызывает Хёнджина! — перед глазами щелкают пальцами, и Хван недовольно морщится, глядя на нарушителя своего спокойствия. Точно. Чанбин позвал его пообедать в кафе, но пока ходил за заказом, младший успел погрузиться в воспоминания и теперь сверкал красными щеками со стыдливым блеском в глазах. — Даже знать не хочу, о чём ты там думал. — Пф… Можно подумать, я собирался тебе рассказывать, — фыркает Хёнджин смущенно и прячется за большим стаканом орехового латте. — О Чане же, — говорит Со как само собой разумеющееся и посмеивается над округлившимися глазами друга. — Да у нас только слепой не в курсе, что ты по нему сохнешь со средней школы. Хёнджин почувствовал, как сердце подпрыгнуло к горлу. Он отставил стакан, не доверяя задрожавшим рукам, и вытер рукавом толстовки проступивший на лбу пот. Он знал, на что шёл, когда давил на Чана. Знал, что будет, когда (если) они начнут встречаться. Предполагал ситуации, которые могут с ними случиться. И ему казалось, что он готов ко всему. Но армия всё же не прошла бесследно, и оказалось, что некоторые события оставили зарубку в его памяти, сейчас заставляя дрожать, как кролик, услышав лишь, что чувства Джинни ни для кого секретом не были. И стоило бы выдохнуть, ведь за столько лет никто ему слова не сказал, никто не отвернулся, не оскорбил, однако в памяти упорно звучит смех гиен и слова в адрес мелкого паренька с татуировкой бабочки-голубянки на лопатке: — Так ты у нас пидор, малыш Пак? Ким тогда быстро увел Хёнджина из душевой. Обоим стало понятно, к чему всё шло, но ни у одного не хватило смелости это остановить. — Нам еще больше года здесь служить, — вбивал здравый смысл в голову Хвана приятель. — И я хочу, чтобы мы с тобой дослужили без приключений, понимаешь? Мы вдвоем против них не потянем. — Мы можем пожаловаться командиру части! Это ненормально! Они должны принять меры! — У Хвисона дядя генерал, их все равно отмажут, и ничего им не будет! Включи мозги, а! Тут каждый сам за себя. Хочешь поменяться с Паком местами — вперед! Только меня не втягивай. Совесть грызла нещадно при каждом взгляде на хрупкого парня, который не заслужил того, что с ним делало стадо одичавших от своей безнаказанности животных, но Хёнджин понимал, что Ким прав. А ещё Хёнджин был всего лишь человеком, и ему было действительно страшно оказаться на месте Пака. Сколько это продолжалось, Джинни не помнит, но однажды ночью он проснулся от шума. Хёнджин спал на нижней койке, Ким — прямо над ним, и по шевелению сверху он догадался, что парень тоже проснулся. Скудный свет от уличных фонарей почти никак не освещал казарму, и оставалось надеяться лишь на слух, потому что зрение было бесполезным. Хёнджин слышал слабый, приглушённый скулёж, будто кого-то ткнули лицом в подушку, скрип старой койки, хлюпанье, шлепки, шепотки и смех, вперемешку с редкими стонами. — Давай быстрее, ты тут не один, — донеслось до Хвана. — У него еще рот есть, можешь туда присунуть, если так невтерпеж, — огрызнулись в ответ. — А вдруг укусит? — Значит, выбьем ему зубы, — фраза, которая очень развеселила сообщников говорившего. — Малыш Пак дорожит своими зубами, верно? Хёнджин медленно накрыл голову подушкой, закусил губу и зажмурился. Его тошнило. От ситуации. От людей. От того, что те могут быть вот такими: днём безукоризненно выполнять приказы, быть на хорошем счету у командования, целовать своих девушек, обнимать родителей, а потом насиловать толпой другого человека просто потому, что им так захотелось. Просто потому, что он отличается. Но больше всего Хёнджина тошнило от своей трусости. Он себя в тот момент ненавидел и очень хотел оказаться как можно дальше отсюда. После той ночи никто Пака в части больше не видел. Ходили слухи, что его перевели на гражданскую службу, и, честно говоря, Хёнджин тогда вздохнул с облегчением, как бы стыдно ему за это ни было. Он постарался стереть эти воспоминания из своей памяти, Ким, не сговариваясь, вел себя так же, будто ничего и не было. Они больше никогда не говорили о мелком парне с татуировкой бабочки на спине, но вся ситуация вставила мозги Джинни на место, и он наконец в полной мере осознал, почему Чан просил его не светить своими нетрадиционными предпочтениями. К Паку стали приставать вовсе не из-за татуировки или по-женски хрупкого телосложения. Просто ему не повезло оказаться в одной части с парнем из своей школы, который растрепал всем про то, как старый знакомый целовался с одноклассником в подворотне. И поэтому сейчас голова Хёнджина взорвалась от тошнотворных воспоминаний, и всё разом нахлынуло на размякшего парня: и стыд, и бессильный гнев, и страх. А вдруг и про него кто-то «добрый» так же разболтает? И что ему тогда? В одиночку из дома не выходить? Избегать малолюдных мест? Бежать на другой конец страны, делать пластику и менять имя? — Эй, ты чего? — переполошился Чанбин, увидев, как побледнел Хван. — Джинни, да ты чего? Успокойся. Всё нормально, слышишь? Ты из-за ребят переживаешь, что ли? Да им вообще всё равно! Сынмин и Чонин максимум подколоть могут, но осуждать уж точно не будут, ты же знаешь, они нормальные. — Только они? — прохрипел с облегчением Хёнджин, успев накрутить себя до того, что уже полгорода в курсе его чувств к хёну. Джинни никогда своих взглядов на него не прятал, со всей подростковой наивной искренностью к нему тянулся. Конечно же кто-нибудь бы заметил. Он откинулся на спинку кожаного дивана и прикрыл лицо руками. Его так резко отпустило, что голова закружилась. — Конечно, только они! — громко начал уверять Бин в своей экспрессивной манере. — Господи, да чего ты так разволновался? Мы же современные люди. Да у нас каждый третий хоть раз сомневался в своей ориентации. — И ты? — Не, ну у меня сомнений не было, — почесал затылок Со. — Но Чонин тоже по хёну сох. — Чего?! — сиплым шепотом заорал Хёнджин. Мог бы — заорал в полный голос, да только тот, зараза, в последний момент пропал. От таких новостей из головы Хвана всё остальное вымылось волной шока и раздражения. — Он уже всё осознал и исправился, — посмеивается Чанбин над реакцией младшего и уворачивается от летящей в него трубочки. — Это было давно. Думаю, мелкий просто перепутал восхищение с любовью, перечитал слешной манги и не под тем флагом хотел поплавать. У него девушка есть, у них любовь-морковь, так что на твоего драгоценного Чана никто не претендует, редиска ты ревнивая. — Да пошел ты, — обессиленно выдохнул Хёнджин, чувствуя себя опустошенным после того, как минуту балансировал на грани истерики, а потом вдруг рассмеялся, уронив голову на сложенные на столе руки. Над собой, дураком таким, над влюбленностью Чонина. Стало вдруг так легко на душе, ведь рядом с ним и Чаном есть минимум три человека, которым они могут доверять. И это, на самом деле, очень много для такого несправедливого мира.

✦✦✦✦✦

После работы Чан заезжает домой только чтобы поздороваться с родителями, принять душ и переодеться, а потом снова бежит к Хёнджину, слыша, как за спиной мать просит позвать мелкого на ужин — они тоже скучали по нему. Чан обещает привести его в другой раз, ведь на сегодня у него есть план. — Ужин в кафе, а потом погуляем по старой набережной? — с порога спрашивает он, едва Хёнджин открыл ему дверь. Заходить внутрь не спешит, надеясь на положительный ответ. — Это свидание? — довольно щурится мелкий, становясь похожим один в один на хорька с картинки, увиденной Чаном в интернете. Так бы и затискал! — Это свидание, — понижает голос Чан и, наклонившись, быстро целует Джинни. — Собирайся. Подожду тебя в машине. Они ужинают в небольшом семейном ресторанчике традиционной кухни. Чан всё время что-то подкладывал на тарелку младшего, суетился и вел себя как… Чан. Просто Хёнджин успел отвыкнуть от того, что с него буквально пылинки сдувал один конкретный человек. Раньше воспринимал это как должное, и только пожив без этой заботы, понял, насколько ему ее не хватало. Насколько ему не хватало Бан Чана. Даже странно сейчас думать, что он надеялся жить вдали и позабыть о нем. — Ты сегодня рассеянный, — замечает старший, когда они гуляют по заросшей травой старой набережной. Люди здесь бывают редко, в такое позднее время — тем более, но парням это только на руку. Чан специально их сюда привез, чтобы прогуляться вдвоем. — Вспомнил кое-что неприятное, — Хёнджин сжимает чуть сильнее ладонь Чана. Он не хочет между ними секретов, но говорить о своей трусости очень стыдно. — Расскажешь? — тихо спрашивает старший. — Расскажу, — вздыхает Джинни, вжимая голову в плечи. И говорит через силу, пряча глаза. Смотрит на рябь тёмной водной поверхности, пока слова вылетают изо рта, потому что боится увидеть в глазах Чана разочарование. И заканчивает неловко, почти шёпотом: — Вот так вот… — Твой друг был прав, Джинни, — серьезно говорит Чан, разворачивая парня лицом к себе, и приподнимает пальцами его лицо, чтобы посмотреть в глаза. — Я понимаю, что тебе тяжело и ты можешь винить себя за бездействие, но иногда нам приходится идти против совести и совершать или не совершать поступки во благо себе, даже если при этом кто-то другой пострадает. Не ты стал причиной, не тебе должно быть стыдно и не тебя должна мучить совесть. — Я знаю, — честно отвечает Хёнджин. Он правда знает, просто это знание груз на душе легче не делает. — Просто… Я вдруг понял, почему ты так испугался, когда я поцеловал тебя тогда, почему сказал, чтобы я был осторожнее... — Ты боишься? — Чан ведет их в сторону припаркованной неподалеку машины, но все его внимание все равно сосредоточено на младшем, который над его вопросом задумывается, нахмурив брови и закусив нижнюю губу. Он понимает. В нем самом тоже живет этот страх. Не за себя даже, а за младшего. — С тобой я ничего не боюсь, — в конце концов отвечает Хёнджин. С Чаном ему действительно не страшно, даже если весь мир будет против них.