Hyung

Любовь Чана была тихой. Она выражалась в заботе, маленьких, но важных жестах, в поступках, которые сложно заметить и легко принять за повседневность. Во вкусном завтраке, в толстовке, накинутой на плечи младшего. В том, как он внимательно слушал всё, что тот ему говорил, и запоминал. Хёнджин любил громко, всем телом, всей душой. Стоило остаться наедине, как он намертво приклеивался к хёну, громко чмокал в шею, оплетал конечностями, закрывая собой половину экрана и мешая смотреть фильм. Сам того не зная, он своим громким присутствием, которое проигнорировать просто невозможно, спасал Чана от разрушительных мыслей, которые, казалось, всегда жили в его голове и внушали, что его недостаточно. Неважно в чём, где и кому. Просто недостаточно. Порой, в редкие моменты тишины, он думал, что и Хёнджину его тоже скоро станет недостаточно. Но тот наваливался всем телом, что-то пищал на ухо и тут же кусал за него, и губы старшего непроизвольно расплывались в улыбке. Счастливой такой. Конечно же, близкие рано или поздно это заметили бы. По крайней мере, госпожа Бан. На самом деле именно в родителях заключалась самая большая проблема. Чану по большому счету было плевать на мнение других людей, он даже рассматривал вариант переезда в другую страну, если станет совсем уж невыносимо. Знал, что сможет выжить и пустить корни везде, как живучий сорняк, знал, что потянет и Хёнджина. Но мнение мамы с папой ему было важно, он их любил, и если бы те отвернулись от него из-за его выбора, то Чан не был уверен, что смог бы нормально это пережить. Мать с отцом не были ярыми гомофобами, но относились скорее к той категории людей, которые гомосексуальность могли воспринимать адекватно, только когда та находилась за пределами их ближайшего круга. Именно поэтому Чан не собирался совершать внезапных каминг-аутов или приходить домой с Хёнджином под руку и со словами «Мам, пап, это мой парень». Собственно, младший придерживался того же мнения и, когда Чан заикнулся об ужине с родителями, сам попросил пока ничего им не говорить. Они старались ничем, ни словом, ни делом не показать, что между ними что-то изменилось. Вели себя как обычно, подшучивали друг над другом, Хёнджин отвечал на расспросы родителей об армии, сам интересовался, как у них дела и здоровье, хвалил стряпню госпожи Бан и просил добавки. Казалось, что они справились просто великолепно. Поэтому Чана будто по голове ударили, когда на следующий день, пока отец был на смене, мать спросила: — Вы с Хёнджином вместе? — настолько тихо, что сначала он подумал, что ему показалось. Но женщина, поджав губы, упрямо смотрела на сына, перебирая в руках кухонное полотенце. — Что? — тупо спросил Чан, обливаясь холодным потом. Лихорадочно пытался вспомнить, где они могли спалиться, в панике перебирал варианты оправданий. Он чувствовал себя ребенком, которого ждет выговор, хотя прекрасно понимал, что уже взрослый, и даже если его выгонят из дома, он не пропадет, но дело ведь не в этом. Дело в отношениях, которые хотелось сохранить. — Сложно не заметить, — пожала плечами мама, отводя взгляд в сторону. Ей тоже было неловко заводить этот разговор. — Раньше я думала, что это одностороннее, Джинни так на тебя смотрел всегда, что только слепой, да твой отец не заметили бы… Чан осторожно отодвинул от себя полупустую кружку кофе, которым по привычке заливался с утра, опустил руки под стол и с силой сжал вспотевшие ладони. — Осуждаешь? — Мне сложно это принять… Твоему отцу точно лучше ничего не знать об этом… Но я всю ночь об этом думала и, наверное, если ты счастлив… — слова ей давались с огромным трудом, будто сердце знало, что нужно сказать, пока разум вовсю противился этой неправильной связи. Госпоже Бан, как и другим мамам, хотелось для своего сына иного. Хорошей любящей девушки, детей, успешной карьеры, спокойной жизни. И всё же счастье единственного ребенка было важнее — к такому выводу она пришла, ворочаясь ночью, так и не сумев сомкнуть глаз из-за тяжелых мыслей. И если он счастлив с парнем, то ей остается лишь переступить через себя и попытаться привыкнуть. — Только отцу не попадайтесь, ему тяжело будет со всем этим… — Спасибо, — тихо, но с чувством произнес Чан, встав из-за стола и сжав хрупкую фигуру матери в крепких объятиях. Он так давно не делал этого, что прикосновение казалось неловким, но необходимым. То, что мать постаралась его понять и пусть через силу, но приняла отношения сына, больно ударило по Чану, и облегчение затопило его вместе с чувством вины и каким-то глупым желанием расплакаться. Но он сдержался. Взрослый уже, не пристало ему в плечо матери рыдать. — Спасибо… — Только перед отцом… — снова начала женщина, а потом махнула рукой и отвернулась, чтобы быстро стереть слезы с ресниц. — Иди уже. И не заставляй меня пожалеть об этом… — Спасибо, мам. Люблю тебя. — Иди уже, подлиза, на работу опоздаешь.

✦✦✦✦✦

Когда Чан приглашает Минхо в бар с его друзьями в вечер пятницы, Ли теряется и поначалу собирается отказать, но потом решает согласиться, ведь у него жизнь с чистого листа, а значит, пришло время обрастать новыми знакомствами, связями и, может быть, друзьями, которых у Минхо никогда не было. Джисон не в счет, ведь тот входил в категорию близких людей, название которым очень сложно дать. Соглашается еще и потому, что вчера вечером его внезапно накрыло, и он почти написал, почти позвонил, почти сдался. Но удержался каким-то чудом. Хочется доказать самому себе, что сильный, что справится со всем, что не поползет обратно с перебитым внутренним стержнем, понимая, что ничего его там не ждет, но не имея воли отказаться. — Спасибо, что позвали, — тихо говорит он, когда компания рассаживается, занимая прямоугольный стол в углу бара. Здесь пока еще тихо и малолюдно, но народ начинает понемногу подтягиваться. — Да без проблем, — улыбается Чан. Хёнджин с нового человека глаз не сводит, видит в нем какой-то подвох, а в чем он заключается, понять никак не может. Но вливается в общий разговор, задает Минхо вежливые поверхностные вопросы и незаметно садится ближе к Чану, чтобы соприкасаться бедрами. Будь его воля, он бы к Чану на колени забрался, но вряд ли готов к реакции общественности, которая за таким откровенным проявлением нетрадиционных наклонностей последует. Хоть и прошло уже несколько дней, но младшего до сих пор потряхивало от того, что госпожа Бан их вычислила и при этом не попыталась разлучить любыми способами, а старалась принять. Хёнджин, выслушав Чана, не сдержался и заплакал, не понимая, чем заслужил таких людей рядом. Может, это была компенсация от небесной канцелярии за собственных родителей, с которыми он так и не связался. Не горел желанием, как, впрочем, и они не пытались снова появиться в его жизни. Это не страшно, ведь у него есть Чан. Есть семья Чана. Есть Бинни, Минни и мелкий подлец Чонин, которому Хёнджин еще долго будет припоминать влюбленность в его парня. Ближе к ночи, когда алкоголь в крови раскрепостил людей достаточно, чтобы выйти на маленький танцпол, Хёнджин с легкой завистью наблюдал за парочками и все больше думал о словах Чана про переезд в другую страну, которые он бросил как бы между прочим. Для Джинни фантазии о свободной жизни были отдушиной в бесконечной череде собеседований и попыток держать свои чувства на людях в узде. Когда Чан не оставался на ночь, он листал путеводители разных стран и представлял себя на улочках того или иного города, в антуражах разных стран, и все больше желал этого, все сильнее загорался идеей. Хотя реальность быстро спускала его с небес на землю. Чан хорош в английском, когда-то родители нанимали ему репетитором носителя языка, и теперь он мог говорить почти без акцента. Зато Хван, кроме «thanks», «please» и «fuck», ничего не помнил. Опять же вопросы денег, визы, жилья, работы стояли очень остро. И Джинни недоумевал, как некоторые люди просто покупали билет на самолет и улетали в новую жизнь. То ли они врали, то ли Хёнджин не владел секретными техниками. И всё же когда-нибудь… С такими мыслями он засыпал каждый день этой недели. «Когда-нибудь» звучит как цель, как план. Как морковка, за которой Хёнджин готов был идти, представляя, что однажды он сможет не скрывать своих чувств к самому лучшему человеку в его жизни и, может быть, — от одной только мысли щеки предательски краснели и уголки губ ползли вверх, — может быть, когда-нибудь он смог бы назвать Чана своим мужем. Джинни этого очень хотел.

✦✦✦✦✦

Минхо просыпается и сразу же жалеет об этом. Тошнит невыносимо, голова раскалывается, и лучше бы его вчера грузовик переехал, чем вспоминать, почему он ненавидел похмелье и старался реже пить. Нормы он никогда не знал, накидывался быстро, а потом еще долго с содроганием вспоминал об этом и сам себя бесил — знает ведь, чем всё кончится, а всё равно вливает, как в бездонную бочку. Он до сих пор чувствовал себя пьяным, не протрезвев за часы сна ни капли. Стонет, кряхтит, сползая с кровати, по стеночке добирается до ванной, опускается на холодный кафельный пол и засовывает два пальца в рот — отвратительный, но действенный способ быстрее прийти в себя. После — чистка зубов, несколько больших глотков холодной воды прямо из-под крана, ведь ему сейчас никакие бациллы и тяжёлые металлы не страшны. Ледяной душ с едва сдерживаемым желанием завизжать, как Бэй при виде паука. Но Минхо держится, сцепив зубы, и пытается вспомнить, что вообще вчера было и как он оказался в своей постели в одних трусах. Но в голове лишь неясная мешанина, из которой не удаётся вычленить ничего толкового. — Какого хрена?! — вырывается громко, когда он заходит в кухню. Рука сама взлетает к груди — сердце от испуга начинает биться как безумное, пока лохматое чучело, сидящее на его кухне, за его столом, пожирает неизвестно откуда взявшуюся пиццу. Сынмин морщится от крика, но пиццу в рот упрямо запихивает — голод был сильнее здравого смысла и элементарных правил приличия. — И тебе доброе утро, — отвечает он, проглотив очередной кусок, — мистер «дайте мне позвонить, иначе я тут всё разнесу», — и улыбается подленько так, что единственное желание, посетившее Минхо — вмазать внезапному гостю. — Что ты несешь? — шипит, в глубине души догадываясь. — И что ты делаешь у меня дома? — Вот она — благодарность герою, который не дал тебе сгинуть в канаве, захлебнувшись в собственных слезах, — обращается Сынмин к кому-то невидимому, глядя в потолок и качая головой в знак глубокого осуждения. — Я тебе врежу, — угрожает Минхо, но пододвинутый бумажный стакан с крепким сладким кофе принимает и жадно пьет. — А я отвечу, — спокойно отвечает Ким. Новенького он не боится, не после того концерта, который пережил этой ночью. Знал бы, чем закончится приятный вечер, остался бы дома от греха подальше. Спина до сих пор болела, а на голени расцветал синяк от пинка пьяного кошака, который драматично пытался самоустраниться на каждом шагу, и если бы не неземная доброта Сынмина, ему бы это удалось. Кто ищет, тот всегда найдет, а Ли искал очень упорно, пытаясь заглушить боль разбитого сердца болью физической. Чан по телефону ему сказал, когда младший под утро позвонил отчитаться, что алкоголь, наверное, просто вытащил наружу всё, что Минхо так тщательно прятал за маской равнодушия. Сынмин не альтруист, но и не сволочь, чтобы бросить человека одного в таком состоянии. Чанбин слился самым первым, сославшись на усталость, а у Хёнджина и Чана была бронь на горячих источниках, куда эти двое решили сбежать на выходные. Вот и оставался только Ким с буйным пьяницей на руках. Минхо в какой-то момент, судя по всему, понял, к чему всё ведёт, отдал свой телефон Сынмину и заставил пообещать, что не вернёт, пока он не протрезвеет. Честно говоря, было несколько моментов, когда Киму хотелось швырнуть телефон в лицо придурку и уйти домой, но опять же — неземная доброта… Вот и пришлось слушать про невзаимные чувства, разбитое сердце и какого-то Джисона, который то «самый лучший парень на Земле», то «козлина распоследняя». И Ким не знал, как ему хватило терпения слушать всё это, а потом вытерпеть попытки Минхо забрать свой телефон и позвонить этому самому Джисону, да излить свои чувства. Новенький оказался мало того, что геем, так еще и придурком. Правда, мнение Сынмина в какой-то момент изменилось. Он тогда достал Минхо из ямы, в которую тот зачем-то свалился, радуясь, что буйный немного притих и больше не пытается выбежать на проезжую часть или залезть на столб, чтобы повеситься на проводах. — Тебе лечиться надо! — орал Сынмин полночи. — Протрезвеешь, я тебя сам в психушку отвезу, долбоеб ты конченный! Хочешь повеситься из-за невзаимных чувств, серьезно? Минхо сидел на тротуаре, спокойно выслушивал поток ругательств от сорвавшегося парня и смотрел так, что Сынмину стало совестно за свои слова. Ему и так хреново, еще и он орет. Потом пришлось тащить Минхо на спине, с трудом вызнав адрес, потому что внутренняя батарейка у Ли наконец села окончательно, и он даже пошевелить конечностями отказывался. Тогда и полилось из него куда более глубокое, куда более болючее — о травме, об отношениях с родителями, о том, как самые близкие люди никогда его не поддерживали и любой самостоятельный выбор осуждали, из-за чего каждый шаг в сторону желаемого казался таким тяжелым, будто к ногам кандалы привязаны. И Сынмин подумал тогда, что не такие уж они и разные. Новенький уже не бесил, а вызывал чисто человеческое сочувствие и понимание. Минхо, может, и не нужен никакой Джисон, но он вцепился в него, как в менее болезненный источник страдания, чтобы одну боль заменить другой, помягче. И вовсе не разбитое сердце толкало его на пьяные попытки закончить всё хоть как-нибудь. Но понимал ли он сам это? Может, поэтому, благополучно доставив Ли до дома и уложив его спать, Сынмин не ушел, а остался. Просто побоялся оставить его одного. Сидел до утра на диване, прислушивался к каждому шороху, доносящемуся из спальни, а под утро написал смс Чанбину с просьбой купить и завезти еды, потому что в холодильнике Минхо были лишь бутылки с водой, несколько баночек йогурта да одинокое яйцо. В шкафчиках и на полках даже рамена не обнаружилось, и Сынмин искренне недоумевал, как этот бедолага выживал. — Чем ты питаешься? — спросил он, не выдержав, пока хозяин квартиры, допив кофе, воровал с пиццы сыр. — Едой на вынос, — закатил глаза Минхо, подобревший после порции кофеина и сахара. — И я тебе не разрешал шарить по моей квартире. — Я жрать хотел, вполне себе человеческое чувство, знаешь ли, — огрызнулся Сынмин. — Так чего домой не пошел? — Чтобы ты воспользовался одиночеством и на люстре повесился? — вырывается у Кима, и он тут же жалеет об этом, увидев, как скривился Ли. — Я похож на суицидника? — злобно зыркает он, бросив сыр обратно на пиццу. Аппетита и так не было из-за тошноты, но тут уже совсем кусок поперек горла бы встал. — Не похож. Но пытался же… — уже более осторожно говорит Сынмин, наблюдая, как после его слов Минхо тяжело вздыхает и лохматит все еще влажные после душа волосы. И впервые за все время понимает, что Минхо очень красивый человек, но красота эта печальная какая-то — таких людей хочется обнимать, поддерживать, в плед кутать. При взгляде на них почему-то всегда щемит что-то в сердце и слезы без причины подступают. — Что я вчера делал? — обречённо спрашивает Минхо, на самом деле не желая слышать ответ, но и незнание ему покоя не принесёт, будет сидеть внутри и грызть. И Сынмин рассказывает. Достает телефон, который до сих пор носил в кармане толстовки, кладет на стол и рассказывает про просьбу Минхо, про его слова о Джисоне, родителях, танцах. О том, как несколько раз чуть под машину не угодил и вообще вел себя не очень адекватно. Минхо лишь с каждым словом становится все мрачнее. А потом берет телефон в руки, стучит пальцами по дисплею и, замирая на секунду, сжимает челюсти, жмет на экран намного сильнее нужного, блокирует, бросает смартфон обратно на стол и зарывается лицом в ладони. Ким замолкает, прикидывается частью мебели, даже дышать старается потише. У него нет опыта в утешении людей, он не знает, как себя вести с теми, кто кажется на грани. Поэтому предпочитает молчать, чтобы не сделать хуже. — Спасибо, — сдавленно произносит Минхо спустя вечность тишины. — Правда, спасибо… Он не говорит, что наконец-то сделал то, что давно надо было сделать — удалил номер Джисона. Да, при большом желании он все еще может найти его через социальные сети, но это шаг. И шаг большой, важный. После него сначала становится очень больно, но потом отпускает, и Минхо будто становится легче дышать.

✦✦✦✦✦

Сынмин сам не знает, почему до сих пор находится в чужой квартире. Время близится к вечеру, и давно бы пора уехать домой, принять душ, переодеться, но вместо этого он ест лапшу из доставки в компании того, кто еще вчера его раздражал. — Вау, — произносит он восхищенно, разглядывая содержимое стеллажей. Он уже видел их, конечно, но то, что сначала в полумраке комнаты принял за книги, оказалось кассетами и DVD-дисками с фильмами. Сынмин трепетно проводит кончиком пальца по корешкам, читая названия. — Откуда у тебя их столько? Ты с собой привез? — Нет, — Минхо выглядит и чувствует себя намного лучше, чем утром. Он пьет травяной чай, прислонившись к стене неподалеку, и наблюдает за восторгом гостя. — Соседка собиралась их выбросить. Это коллекция ее умершего отца, ей не нужна была, а продавать подобное долго. Вот я и забрал за чисто символическую цену. — Зачем? Любишь кино? — Люблю. Но не поэтому, — Минхо удивительно легко открываться парню, похожему на актёра. Тот про него теперь и так всё знает и всё ещё здесь, всё ещё даже не разбил лицо со словами «фу, педик». — Напоминает мне о доме… Мой отец режиссёр, снял несколько популярных сериалов. А мать была актрисой до моего рождения. Отчасти поэтому они не соглашались с моими желаниями. У людей их статуса обычно расписан сценарий для детей, и любое отклонение от него доводит до трясучки, — горько усмехается парень. — В общем, в нашем… в их доме есть кинозал и комната, в которой хранится огромная коллекция кассет и старых плёнок с фильмами из разных стран. В детстве мне очень нравилось то место… Для маленького Минхо огромная комната была похожа на музей. В ней же хранились награды родителей, афиши фильмов и даже свадебное платье матери, которое Минхо однажды изрисовал красками, потому что цветы на подоле показались ему слишком скучными — им не хватало цвета. Потом ему самому неделю не хватало сладкого. Хорошо, что химчистке удалось вывести с ткани карандаши, иначе не видать бы ему шоколада до самой школы. — Это очень круто, — почти шепчет Сынмин, иначе глядя на нового знакомого. — С недавних пор я коллекционирую старые пленки. У меня даже проектор есть. Хочу открыть кинотеатр. Такой, как раньше были… — последние слова произносит совсем тихо, потому что смущение охватывает внезапно, заставляя замолчать. Зачем он вообще говорит об этом? Но Минхо внезапно улыбается. Легко, почти незаметно, но искренне, и эту искренность Сынмин всем существом чувствует. — Это очень красивая мечта. И Сынмин улыбается в ответ, бросая в тишину между ними не менее искреннее «Спасибо».