То же небо — опять голубое

Если бы я знал, когда видел тебя в последний раз, что это последний раз, я бы постарался запомнить твое лицо, твою походку, все, связанное с тобой. И, если бы я знал, когда в последний раз тебя целовал, что это — последний раз, я бы никогда не остановился.

Друзья. (с)

      Простой крик... да? Крика не было. Была веревка, сжимающая горло, хруст костей, нелепо скрюченные в попытках развязать узел «Я не знал…» пальцы. Еще, кажется, миллиард слез и маленькая вселенная «А если бы...», где он сам задыхался, повиснув на гниющей балке реальности.       Ноги подгибались, как у новорожденного оленя, а тело все равно летело дальше. Он уже очнулся, уже раскрыл глаза, уже понял, где и какая мразь, и сейчас метался от тумбы к столу, от стола — к вешалке, от вешалки — на пол, потому что трясущиеся пальцы уронили палочку.       Зачем-то свалился с лестницы и уткнулся лицом в подтаявший снег. Не отрезвило, только громче защелкала секундная стрелка, кричащая в уши с оглушительностью Биг-Бена. Поднялся, но ничего не сказал, потому что забыл, как выглядел самый обычный покосившийся дом. Гарри закусил губу, почувствовал соль на исцарапанной коже, но в голову приходили только глупые ассоциации с дырой в стене и вывеской «Поющие чайки».       Всхлип заклинания стянул тело и уволок за живот, под дверь веселящегося паба.       — Аккуратнее!       — Эй, придурок!       Измазанные гуталином ботинки опустились на темное пятно лужи, обрызгав. Он видел. Конечно, видел перекосившиеся в недоумении лица, шевелящиеся черви губ, посиневшие глаза и даже отражение безумия в мутном стекле паба, несущееся прочь. Вниз, с холма. Налево. Прямо. По растерявшей камни мостовой, пока стрелка тикала, а до сознания долетала паника, словно он мальчишка, заблудившийся в Лютном.       — Молодой человек!       Его куда-то тянули, кто-то тряс за плечи, цеплялись в проклятые рукава, стягивая. Как из болотной трясины в ледяное озеро, делал шаги, кричал:       — Отпустите! Блять… — почти беспомощно, с застрявшими где-то между век слезами, хрипом, металлом, вырывающимся из горла. — Забирайте… все забирайте…       Пальто осталось, он бежал. Обмирающее сердце облегченно вздрогнуло, ведь так быстрее, так проще. Ткань не билась о ноги, не тянула вниз мокрой тряпкой. Бежал дальше, лихорадочно пытаясь вспомнить, как выглядел тот дом, а не серые глаза мальчика.       — Ричард, только тихо. Она может испугаться.       — Блять!       Задохнулся криком, потому что невозможно дышать, когда легкие распадаются. Память цеплялась за узкий проулок, неслась дальше, не замечая пробежавшую мимо кошку. Тело накренилось, падая руками на острый лед.       — Блять! — он не помнил, больше ничего не узнавал, и это пугало до дрожи в исцарапанных кулаках, бьющихся о потрескавшуюся кладку перекрестка. — Блять! Блять! Блять! Блять!       Неравнодушные. Они собирались за спиной, стучали каблуками, мелькали мантиями, озабочено шептались, ловя его взгляд, строили догадки, ведь не могли пройти мимо, а он не мог больше встать.       Зубы выпустили воздух:       — Мальчик, Алекс… Где живет? Мальчишка, десять лет, светловолосый… — почти не слышно…       Слова со вкусом сливочного пива лопались в ушах фейерверками, мешая слышать.       — А где вы живете? — Алекс положил подбородок на руки.       — Пожалуйста... — Гарри скулил собакой у ног пятящейся от него дамы, полз к краю меховой оторочки, тянул пальцы. — Пожалуйста, скажите!       — Сумасшедший.       Кто-то вздернул вверх, ставя на ноги, ударил по спине, почти отрезвляя. Сухие морщинистые пальцы похлопали по испачканной ладони, пока выцветшие глаза сочувственно вглядывались в искаженное от бессилия лицо:       — Тише, сынок, тише. А вы чего уставились? — рявкнул старик на зевак. — Или не слышали еще чего у Беляв случилося? Дурни. Слушай, сынок, успокойся, тама мальчонка-то…       Брусчатка сменилась обледеневшей грязью, золой сугробов у крепких ворот, под подошвой скрипел песок, цепляющий ноги, не дававший упасть раньше времени: потому что еще не добежал, еще не увидел собственными глазами.       — Вы часто видите зверей, да? Ну оленей там, птиц всяких. Я тоже хотел бы посмотреть, — прошептал мальчишка в ладони.       Гарри выдохнул, провел ботинком по луже, сбивая камень, запнулся, чуть не полетел следом, но вовремя ухватился за край шатающегося забора, на другом конце которого столпились люди. Мантии, цилиндры, котелки, шляпа с чучелом — типичные «мэм» и «сэр» у на первый взгляд заброшенного дома с обвалившимся полом крыльца, чужеродные, с этими поджатыми губами и дрожащими бусинками глаз.       Его тошнило. Мог бы выблевать презрение, но желудок пуст, только подрагивал умирающей птицей — беспомощными спазмами, знал — не получится. Прошел медленно, шаг за шагом переставляя ноги, почти проскочил к выщерблине калитки, но кто-то такой же оттолкнул в сторону, скользнул тенью, лишь хрустнул снег под квадратами каблуков.       — Миссис Зайдель, дождитесь офицеров! — заранее обреченно выкрикнул мужчина, потянулся вперед, цилиндр в руках завертелся сильнее, пока взгляд не споткнулся об опустошенно застывшего Гарри. — Молодой человек, вы в порядке?       Как отражение в зеркале, отчаянно безумное. Лицо женщины, летевшей по заваленной снегом дорожке, лихорадочный блеск глаз, кривившийся в немом плаче рот — Гарри не мог ответить, вглядываясь в оттенки собственного бессилия. Он попытался подняться, оттолкнул протянутую руку, человека перед собой, шагнул в сторону, тоже хотел понестись, бежать дальше, а не содрогаться, привалившись к столбу.       Сзади раздался громкий хлопок. Мимо прошел сотрудник в мантии Отдела магического правопорядка.       — Директор Одли, меня коротко посвятили в дело. Где мальчик и его родители?       — О, офицер, — всхлипнула в расшитый платок полноватая дама средних лет, — мы не представляем даже, как… как это могло случиться?       — Мальчик… в бане, — выдавил мистер Одли. — Мы не хотим мешать следствию, поэтому… он еще там, но миссис Зайдель... Эта девушка еще слишком не разумна. Кажется, — мужчина сглотнул, — она, а вот она! Миссис Зайдель!       Сколько же прошло времени? Гарри протиснулся вперед на пару шагов, а она уже бежала по ступеням крыльца, смахивала слезы с покрасневших глаз и никого не видела. Дверь с грохотом распахнулась.       Офицер нахмурился.       — Почему здесь Анна?       Он спросил почти шепотом, но мистер Одли отчетливо услышал и принялся нервно объяснять:       — Видите ли… Миссис Зайдель — классный руководитель погибшего мальчика.       Ни слез, ни криков, ни сожалений — Гарри застыл среди комка бюрократии, сухой как их бумажки. Нервничающей, причитающей в понимании, что отвечать придется не только родителям. Парень выдохнул и вошел во двор, заплетающиеся ноги вели к тому, что натворил.       Дверь с грохотом ударилась о стену. Зайдель выволокла за руку сопротивляющуюся худую женщину. Лохматая, выкрикивающая ругательства «мать» Алекса казалась слабее хрупкой на вид учительницы. Заметив толпу за оградой, застыла, опустила голову, скрывая заспанное лицо.       Мальчик заглянул в комнату. На потрепанном временем диване спала красивая женщина. Мама.       Гарри отвернулся. Заставил ускориться слабое тело и запнулся о порог бани.       Не вглядываться, не застывать поломанным человеком у края белой простыни, не задыхаться так надрывно, потому что синее лицо мальчишки красными капиллярами глаз смотрело прямо на него. Биг Бен раскололся, стрелка больше не отсчитывала удары. Оглушительная тишина «опоздал» ворвалась в горло к сжавшимся легким, пропитывая гнилостным запахом разлагающегося трупа.       — Пошел прочь!       Кто-то схватил за плечо, пытаясь оттащить, но Гарри рванулся к стене, впился пальцами так больно, что скороговорки иллюзий не осталось.       Тело заслонили две скрюченные фигуры, одна из которых давила на шею другой.       — Ал, сынок, мальчик мой! — закричала женщина, лихорадочно осматривая ребенка, — Нет, ну как же… мальчик мой…       — Зачем звали?       — Я тебя не звал.       — Да? — улыбка искривилась на обветренных губах ломанной дугой. — А мне показалось, что звали.       В комнату ворвался мужчина и тут же, хватая ртом воздух, осел на пол у ног застывшего Гарри. В сердце что-то рвалось на части.       Рядом с ней, улегшись вальтом, обнимая ее стройные ноги, спал папа. Тоже… очень красивый папа.       Сзади послышались еще голоса, топот ног. Слишком маленькое пространство заполонила толпа. Все с немым ужасом смотрели на сгорбившуюся учительницу.       — Какие любящие родители, — прохрипела Зайдель.       Она бросила ненавистный взгляд на «отца» и, как котенка, вздернула того в воздух, подтащила к мальчику и выдавила сквозь зубы:       — Вы так его любили? Вы знаете, нет, — она сморгнула слезы, голос опустился почти до шепота, — вы знаете, как давно? А? Я, блять, вас спрашиваю! — сорвалась на крик и надавила на шею, чтобы нос хорошенько прочувствовал трупный запах. — Это же совершенно нормально, что сын не появляется дома как несколько дней подряд! Ублюдки… Не думайте, что все закончится парой слез и жалкими причитаниями, — прорычал она над склоненными немытыми головами.       — Мне так жаль! — взревела мать, — Хватит говорить! Какое ты имеешь право?! Мой сын умер, мой! Мой хороший мальчик…       Хороший мальчик? Гарри болезненно скривился, пальцы сжали переносицу, он не собирался вмешиваться и терпел, чтобы не вторить Зайдель, чтобы не сделать что-то хуже сдавливания шеи.       Толпа зашевелилась. Мистер Одли потянулся к обезумевшей женщине:       — Миссис Зайдель, Анна, успокойтесь, это же их горе...       — Их горе началось пять минут назад, — Зайдель впилась в директора ледяным взглядом. — А его? Или вы думали, петля сама появилась на этой балке, а мальчишка из любопытства вздумал встать на табурет и засунуть в нее голову? Вы когда-нибудь слышали, как ломается шея одиннадцатилетнего ребенка?       Кто-то в толпе всхлипнул.       — Хватит! Перестань…       Мать прижала к груди холодные пальцы сына. Отец зарычал что-то невнятное:       — Мы… мы не…       — Да вы даже не имеете права говорить, — с мукой в голосе протянула женщина. — Вы потеряли это право, когда в последний раз не посмотрели, во сколько он лег спать! Господи, когда вы вообще… хоть что-то…       Спасите меня…       Воспоминания Алекса оборванной кинолентой продолжали наматываться на шею Гарри. Предсмертные хрипы смешались с его собственными и задушенные, не могли добраться до того, кто мог бы спасти.       Ах, эти слова такие дорогие… Вы не можете их сказать — вы не знаете.       «Если бы я знал…»       Гарри поднял голову, рассматривая скорбящих, ошарашенных родителей.       Я тоже не скажу. Больше ничего не скажу.       Хорошие дети молчат.       Зайдель разжала пальцы и сама опустилась на пол. Слезы лились по ее лицу.       Слезы лились по лицу Гарри.       Родители оплакивали ребенка.       Пока сотрудники Министерства взмахивали палочками и о чем-то переговаривались, ослепительно-голубое небо оставалось безжалостным.       — Мне так жаль…

***

      Гарри еле перебирал ногами, аккуратно держа в руках пакет, корзину с мяукающими внутри котятами и скребущейся в попытках сбежать кошкой. Он не помнил, как нашел их, не помнил и того, как оказался здесь, на припорошенном снегом поле в нескольких шагах от смотрящего на него Августа.       — Возьми их, — горло сорвано, голос сипло свистел, но Гарри старался улыбаться не жертвой апокалипсиса, передавая корзину, — я потом заберу. Завтра, наверное.       Говорить еще что-то не хотелось. Хотелось развернуться, уйти и спрятаться в безлюдном доме, нажраться до беспамятства среди заколоченных окон.       — Почему ты в таком состоянии? — короткий вопрос дал понять — все Август увидел, разобрал и только врожденный такт не позволил немедленно утащить в тепло дома.       Аккуратно взял корзину, поставил на носки сапог, нахмурился, когда бестия чуть не сдвинула крышку в попытках сбежать. Одной рукой снял полушубок, быстро накидывая на плечи Гарри.       Гарри опустил глаза, разомкнул губы, но не знал, что сказать.       — Присмотришь?       — Присмотрю.       Август протянул руки, застегивая гладкие кругляшки пуговиц. Сухие пальцы задели кожу горла в старании натянуть воротник выше.       — Ну… я пошел?       Недовольный, почти раздраженный взгляд. С ним не случилось ничего такого — Гарри захотелось оправдаться или просто отодвинуться от горячей ладони, подхватившей разбитый кулак.       — Спасал котят?       — Да?       — Такой неуверенный, — усмехнулся Август, одним взглядом говоря — не поверил. — Домой пойдешь?       — Да, — Гарри кивнул и все-таки забрал руку, засунул ее в теплый карман.       Август отступил на шаг, поднял корзину, из которой незамедлительно послышалось недовольное шипение. Его взгляд прошелся по черному пакету с звенящими бутылками.       — Где твой дом?       Наверное, Вилсонов давно интересовал этот вопрос. Гарри появлялся из ниоткуда и уходил в никуда. Сами они не смогли бы его найти, даже если бы и захотели, а он и не хотел быть найденным, ведь все так эфемерно — его существование, его действия, его проклятие в виде сжавшейся в кармане Книги. Теперь мозг терзался другими вопросами, читающимися на зареванном лице гигантским знаком SOS.       — За рекой, на северо-востоке леса.       Изменилось все... и следовало смириться, затолкать панику под бетон и довериться хоть кому-то.       Следующие слова Августа о «Если что-то случится, приду» и Гарри «Только не сегодня» — он прогонял по кругу, взмахивая палочкой над водой. Видел в глазах: если не явится сам, придется молиться об утонувшем герое, рвущимся спасти принцессу из лап Зеленого Змея. И зимнее теченье не остановит — в брод пойдет. Поэтому строил сейчас мост. Никаких похорон в ближайший век, пожалуйста. Он не переживет.       Во рту дрожала сигарета. Гарри подхватил пакет и перешел на другой берег. Доски выдержали, только недовольно поскрипели, что из гвоздей и палок понадежнее было бы, но он уже отогнал паранойю на дальний план. Впереди еда, тепло камина и пара литров огневиски. Окурок полетел в топку.       В кресле сжался комком саморефлексии со стаканом в руке. За месяц жизнь русскими горками пролетела из объятий в смятой постели до рыданий у тела малознакомого мальчика. Последнее воспоминание, лелеемое душой, где наслаждался объятьями, наготой распаленной кожи, погружаясь в любовь с головой и слушая обещания поцелуя на голове Сфинкса, ведь скоро поездка в Египет, пора бронировать билеты. Последнее и неприкосновенное. Умирать с ним слишком больно, а о жизни Гарри не думал.       Он вообще не думал. Хорошо плыть по течению, принимать простые решения. Одно такое решение привело в кабинет Робартса. Одно решение выкинуть все тревожные мысли в мусорку привело к смерти Тео и нахождению Гарри здесь. Одно решение привело к трупу никому не нужного мальчика. А… Гермиона могла не родиться.       Гарри всучили инструкцию, но сказать, как пользоваться ей, забыли, велели наслаждаться и слушаться, потому что он всегда был хорошим мальчиком и никогда не нарушал правила, не так ли? Дамблдор мог бы поспорить.       Гарри прикрыл глаза, вспоминая вечно заросшее лицо. Сколько он не просил, Тео не успевал сбривать колючие иглы, в которые превращалась щетина. Поцелуи болезненные, кожа раздраженная, Гарри злой, парень его мечты — самодовольный идиот. Привычная рутина, превратившаяся в шутливый фрагмент повседневности с душащими объятьями на диване. Дурацкие истории в четыре утра, вместо ответа на «Почему спать еще не ложился?». Первый салат по рецепту миссис Уизли, который Гарри с пылающим от стыда лицом собирался выкинуть, но обнаружил Тео с набитыми ртом и вилкой в руках «Да, нормально все. Я съем». Щекочущее дыхание у шеи, когда широкие ладони обхватывали его, скользили, заставляли раскрыться больше, отдать себя полностью, толкаться навстречу, утопать в неотрывно смотрящих серых глазах.       Как просто оказалось потерять все.       Как просто можно было этого избежать.       Гарри опрокинул стакан, глотая огневиски как воду. Пролил. Капли скатились по пальцам, оставили на коже липкие дорожки, бликующие в свете камина больными воспоминаниями: вот его пальцы, сминающие простыни, голос, срывающийся на хрип, шепчущий «Гарри» так, словно это единственное слово, которое он знал…       — Я скучаю. Я так безумно скучаю по тебе… — легкий шепот соскальзывал заезженной пластинкой, Гарри сделал все, чтобы сейчас скулить, сжимаясь в кресле больным человеком. — Простите! Простите меня… Тео… Тео… Тео, я не могу. Я так больше не могу. Тео…       Гарри повторял его имя, повторял так много и настолько отчаянно, что мираж размылся, подталкивая поверить, что лицо, склоненное над ним в беспокойстве — то лицо, бесконечно нужное, до тошноты недосягаемое. Обезумел. Тянулся трясущимися руками к этим небритым щекам. Срывался на признания. Всхлипывал от их бессмысленности. Умирал в конечности видения, ведь так много хотел сказать, так много, что ногти сами впивались в горячую кожу.       — Тео, ты пришел, ты пришел. Почему все так? Я не хотел без тебя… зачем жить вот так… Я… я… Прости, пожалуйста… прости… Я люблю тебя, я так люблю тебя…       Слезы смешивались с всхлипами. Ему что-то отвечали, что-то шептали, но он не слушал. Поцелуями блуждал по шее, оглаживал сильные плечи, ища утешения в том, кого любил так безумно, что хотел умереть.       — Это так невыносимо, — шептал он, разрывая поцелуй и проскальзывая языком дальше, углубляя, сплетая их.       Он горел.       Эгоистичный ублюдок.

***

      Снег укрывал одеялом кладбище, лишь на краю виднелось темное пятно новой могилы с надгробием сидящего на камне мальчика. Рядом, одетые в черные траурные мантии, стояли двое: Анна Зайдель — низкая, изрядно худая женщина лет тридцати и Гарри Поттер. Оба, не отрываясь, смотрели на улыбающееся лицо, вырезанное из мрамора.       — Выпьем? — неожиданно прервала тишину Зайдель и перевела ожидающий взгляд на Гарри, — Я слышала, вы были последним, кто видел Алекса.       Парень поморщился. Алкоголь, казалось, заменил в нем кровь и теперь звенел в голове.       — Вы хотели обсудить…?       — Нет, — женщина засунула руки в карманы мантии и подошла ближе к надгробию, — Просто хочу напиться с тем, кому не все равно.       — Вы не вините меня? — Гарри приподнял бровь в иронии.       Зайдель развернулась и усмехнулась.       — А вы меня?       — Какой глупый вопрос.       Они громко рассмеялись и тут же затихли, смотря друг другу в глаза.       — Тогда, наверное, пить не стоит, — кивнула женщина.       Снег хрустел под ее ботинками, когда она сделала шаг назад, окидывая взглядом могилу. Губы дрогнули в странной, почти циничной усмешке.       — Хотя, если честно, я уже успела. Вчера. В компании бутылки виски и старого фотоальбома, — она провела рукой по холодному камню, смахнула снег с плеча каменного мальчика. — Боже, я ненавижу это место.       Ветер подхватил ее слова, унес за ограду, к голым ветвям деревьев. Гарри почувствовал, как снежинка прилипла к ресницам, но не стал смахивать. Пусть тает. Достал из кармана пачку мятных сигарет, сунул одну в зубы.       Зайдель молча протянула руку, он молча протянул пачку в ответ.       Гарри затянулся, выпустил дым в морозный воздух.       Бесстыдная женщина. Бесстыдный мужчина. Они шли к выходу с кладбища. Дым сигарет стелился за ними сизым шлейфом.       Анна ушла, не оглядываясь, ее черная мантия растворилась в сером зимнем тумане.       Гарри еще минуту постоял у входа на кладбище, потом повернулся и пошёл в другую сторону.       Снег хрустел под ногами.       Мир продолжал жить.

***

      Мир действительно продолжал жить. Бьерн управлялся в стайке, Эйдис тараторила о проказах котят, запрыгнув на колени Гарри, сами котята уже раскрыли глазки и теперь робко исследовали новую вселенную и мамочку, смирено лежащую на подстилке из старых тряпок.        — А брат? Ну, он еще утром уехал, — Эйдис подобрала ноги и откинула светлую головку на руку Гарри. — Хмурый такой был. Вы поссорились?       Парень ущипнул девочку за пухлую щечку и потянул. Что-то объяснять не хотелось, поэтому молча издевался над малышкой, показывая свое недовольство. Когда кожа стала румяной, Эйдис поняла намек и обижено вскрикнула:       — Это нечестно! Мне никогда ничего не рассказывают, а еще к тебе в гости не разрешили пойти! Почему ты меня щипаешь?!       Маленькие ладошки крепко схватили его пальцы и отодвинули подальше, насупленная, девочка продолжала бормотать:       — Все вы мальчики такие. Я, вообще-то, тоже переживала. А когда Август вернулся, еще сильнее него! А ты щипаешься!       — Откуда вернулся? — потерялся в нити разговора Гарри.       — Ну от тебя, конечно. Тебя дома не было? Понятно, почему брат такой кислый пришел. А можно мне сегодня к тебе пойти в гости? Я помогу котят нести. Они милые такие. Я, кстати, с пятнышком назв…       Сердце упало и испугано сжалось. Гарри смутно помнил вчерашний вечер, но бред, привидевшийся на второй бутылке огневиски, врезался в сознание с болезненной четкостью. Губы помнили — слишком хорошо помнили — вкус лихорадочных поцелуев, горячую кожу плеч и...       О, Мэрлин. Нет.       — Когда Август вернется? — перебил девочку Гарри, щеки его опалил жар, взгляд стыдливо метнулся в сторону.       — Летом, — грустно сказала Эйдис. — Он, вообще-то, из-за Брук приезжал, но в этом году она с дядей Мартином на благовестие уехала.       До этого Гарри никогда не интересовался личностью Брук, но тут и там хоть раз кто-то с теплом вспоминал ее. Нехорошее предчувствие задрожало на губах болезненным покалываем.       — Эйдис, а кто такая Брук?       Девочка распахнула глаза и широко улыбнулась:       — Невеста брата, конечно!       Блять.