То же небо — опять голубое

Этот вечер был тускло-палевый, -

Для меня был огненный он.

Этим вечером, как пожелали Вы,

Мы вошли в театр «Унион».

С. Парнок.

      Гарри взмахнул палочкой. Земля перед ним вздыбилась, треснула и вскоре из-под ее завалов выглянули разложившиеся останки рук. Трупный запах едва ударил по носу. Парень отступил назад, палочка уверенно прочертила линию, аккуратно стряхивая остатки почвы с почерневших тел.       В какой-то степени болезненно осознавать, насколько эта жизнь отличалась от привычной современности. Например, Гарри не раз строил догадки о том, почему до сих пор никто не обеспокоился пропажей Гловеров, но, немного познакомившись с местной политикой, понял: пропажа людей — дело постоянное. Незаконные поселенцы мелькали тут и там, кто-то бежал из США, кто-то бежал в США. В конце концов отслеживать маршруты перестали. Маггловский мир находился в не самом устойчивом состоянии. А магический?       Тело взмыло в воздух, немного накренилось, опасно покачнувшись.       С магическим Гловеры не контактировали. И тут перед Гарри расцветал простор для воображения. В нужде изучить уединенное семейство просмотрел склянки воспоминаний, перечитал письма, отсортировал их по датам и даже завел конспект. Облазил дом, перевернул все книги в библиотеке, изучил растения, сжег растения и пробрался в теплицу. Чувствуя себя неудачной пародией то ли на археолога, то ли на криминалиста, попытался воссоздать картину жизни.       Старушка изредка переписывалась с подругами. Описывала красоту единения с природой во всех ее проявлениях от подснежника до кусачей орхидеи. Делилась переживаниями о родственниках во Франции, жаловалась на скуку и… одиночество. В гости никого не приглашала, а на все приглашения отвечала отказом.       Странное поведение поначалу озадачивало Гарри. Парень так погрузился в ее письма, что однажды удивился, поняв, что наступил на игрушку.       Он забыл о Дике.       Пошел собирать информацию по новой, но… Если не обращать внимания на детские вещи и игрушки, можно было представить, что мальчишку выдумали. Гарри не нашел ни единой колдографии, даже малейшего портрета. О внуке миссис Гловер не упоминала, во флаконах хранились воспоминания о молодости дамы. В школе Дик не учился, второй волшебной палочки под половицами не завалялось, никаких учебников в библиотеке или исписанных пергаментов — ничего, что говорило бы, что Ричард Гловер — волшебник.       Тело мальчика опустилось на носилки. Гарри развернулся и, не торопясь, двинулся к недавно присмотренной опушке — широкой, укрытой разросшимися деревьями.       Выводы напрашивались неутешительные, приносящие с собой затхлый запах воющего дома, где отрубленные головы эльфов висели в качестве украшений самопочитанию, а на гобелене черным ожогом значилось имя Мариуса Блэка.       Взгляд Гарри невольно наполнился сочувствием к скрюченному мертвому телу.       Дик Гловер был сквибом, и его бабушка не смогла закрыть глаза на столь не презентабельный факт. Можно ли радоваться, что та так прекрасно скрывала нежелательного ребенка в собственном доме, превратив его в тюрьму, одинокую и дикую, что теперь Гарри мог с легкостью прикрываться именем Дика?       Парень радости не чувствовал. Горькая вина расползалась по грудной клетке, стоило вспомнить, что цветы на могилку будут носить миссис Гловер, а мальчик окончательно перестанет существовать. Его тело он сожжет и спрячет глубоко в лесу, займет место среди живых, может, даже прославит имя, но… Факт преступления, к сожалению, от того не изменится.       Совесть щекотала ладони, но Гарри крепко держал древко палочки, произнося заклинание. Огонь вспыхнул. Дым чернилами заклубился на фоне серого неба, защипал легкие, въелся в глаза выбором, осознанным, однако не менее пугающим.       Выдавать себя за другого человека — непростая задача, учитывая множество мелких и крупных деталей, требующих немедленного разрешения. Гарри уже отследил компанию убийц в Уайтхорсе, стирая следы подмены отовсюду, куда мог добраться. Теперь стоял перед пепелищем, сжигая бабушку и внука, стремясь подогнать историю под себя. Он кропотливо переписывал имя Ричарда под удобный ему лад.       Внутри что-то с треском ломалось.       Гарри вспомнился лохматый человек, с безумием уверяющий, что убил Риддлов. Прекрасная история подмены и внушения, ничем не уступающая истории Гарри. Том исключил себя из уравнения так просто, что хотелось смеяться, понимая, насколько на самом деле они отражали друг друга. Превратность ли это судьбы или роковая случайность — Поттер и Риддл — связанные, сплетенные, не могли пройти мимо и жить собственными жизнями. Том в прошлом, Гарри в настоящем. Обоих связывало будущее. Только одно пророчество, скованное хрустальным шаром, заменилось знанием прошедшего через бега по лесу Дин человека.       Парень наклонил голову, прикидывая, стоило ли усилить огонь. Сколько требовалось для кремации? Хотелось закончить быстрее…       Впрочем, отличия все же были. По крайней мере, Гарри не собирался убивать ребенка.       «Для многих сама идея детской психопатии кажется немыслимой», — всплыло в памяти. «Однако мы знаем, что некоторые признаки этого расстройства проявляются в самом раннем возрасте. Людям просто неудобно называть детей психопатами — они ссылаются на этику, на проблемы с "лейбелизацией" несовершеннолетних. Но расстройство не возникает из ниоткуда. Оно видно с самого начала».       Опираясь на этот отрывок из когда-то прочитанной книги, Гарри пришел на консультацию. Ему нужно было понять, как укротить зарождающегося монстра, чтобы вместо гениального чудовища получился гениальный — пусть и странный — волшебник.       Тот ужас, что накрыл его тогда, заставил пересмотреть страх Тома перед докторами.       — Это врожденное моральное помешательство, — уверенно произнес мужчина в строгом костюме, накрытом белым халатом, — Немецкий психиатр Кох еще в 1891 году доказал: такие дети рождаются с «дефектом души».       Он сделал паузу, изучая Гарри взглядом, затем продолжил:       — Также отвезите его к доктору Леблану в неврологическую клинику. Пусть сделают энцефалограмму, вдруг это опухоль лобных долей. Хотя… — он нахмурился, — если мальчик так хитер, вряд ли.       Врач пододвинул к Гарри листовку и указал пальцем на адрес, напечатанный мелким шрифтом.       — В Онтарио есть заведение с трудовой терапией. Там применяют гипноз и гидротерапию. После вернитесь на консультацию с подопечным.       Внезапно его голос понизился. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — А у него есть судороги или лунатизм? — доктор замолчал, затем добавил, тщательно подбирая слова. — Проявляет ли Том… гомосексуальные наклонности? Если это так… Между нами… я бы предложил стерилизацию. Но сейчас Канада отходит от евгенических законов, так что не стоит спешить с выбором последнего, опять же…       Еще одна стена современности, о которую пришлось больно удариться, чтобы понять — простым путем пройти не получится. Стоит ему заикнуться о «странностях» Тома, как специалисты решат предпринять такие меры, что отправка трудного подростка в лагерь, сопровождаемая гидротерапией с молитвой, покажется простым развлечением.       Поэтому полз теперь через пески планов, выстраивал репутацию, прогнозировал, подчищал следы, молясь не найти что-то новое, что перевернуло бы все в очередной раз. Эти драккловы планы менялись каждый день. Гарри дико устал и мечтал, чтобы ближайший месяц прошел стабильно.       Прах неровными тропами плавно собирался в погребальную урну, оседал на фарфоровом дне. Рядом стояла урна поменьше, уже запечатанная разрисованной острым узором крышкой.       Если Том вообще был психопатом. Синдром Киминса, Аспергера или что там еще, может вообще ничего и не было — просто неудачная жизнь. Ясность? Ясность? Гарри ничего не знал. Страх за выбор, хрупкий, как снег под ногами, царапал губы, выговаривающие заклинание. Плечи сутулились то ли от тяжести предстоящего, то ли от бремени решений, взваленных на спину. И даже вся их продуманность не гарантировала результата.       Гарри усмехнулся и опустил в яму урну.       Продуманность зиждилась на предположениях. В некоторых случаях убить — единственный надежный выбор.       «Неприемлемо» — кривились губы.       И он шел дальше, вспоминая себя в четырнадцать. Бежал в министерство, к гробовщику — «Да. Бабушка умерла. Да, Ричард Гловер» — а в голове крутились даты арестов Жнецов. Из одного отдела в другой, из курса на курс. Связи, люди, мелкая помощь, капризы Эйдис, зубрежка в три часа ночи — Гарри терялся в мешанине образов. Гнался за «общим благом», как за сбежавшей девушкой. Одержимый, готовый вводить кофе внутривенно, выписывал статьи в научные журналы: «Слоговая структура «Сек-тум-сем-пра» подобрана для резонанса с 4-й гармоникой, с хаотично...», хаотично менял партнеров с легкостью куртизанки. Сверкал в вспышках заклинаний, оказавшись неподалеку от «секретного» рейда, капал кровью на ладошки годовалой девочки, ревущей под грохот обваливающихся стен.       Два года жизни пронесутся над головой той вьюгой, которая встретила у поваленного божеством дерева, а пока он сжимал в руках перо. Капля чернил упала на пергамент — не лучшее начало, — и думал, как сообщить «двоюродной сестре» и «тетушке» о смерти бабушки.       «Дорогая Юфимия! С прискорбием сообщаю…»

***

      29 декабря 1940 года. Лондон.       Узкий коридор пах щелочью. Как и лестница вниз, как и большой зал, где толпилась кучка детей, прижавшаяся к окнам. Над ними стояли две женщины с лицами, словно вырезанными из старой бумаги. Их тощие потрескавшиеся пальцы сжимали плечи неудачливых воспитанников. Небо стремительно темнело.       Никто так и не заметил, как, тихо прикрыв дверь, на улицу аккуратно вышел мальчик.       Его потрепанные сапоги быстро перебирали каменную кладку дороги, постепенно разгоняясь и переходя на бег. В кармане звенели монеты. Он потратил их на поездку до Чаринг-Кросс. Автобус, сердито пыхтя, остановился у станции метро, выпуская на морозный, казавшийся густым воздух. Подросток огляделся и припустил вниз по улице. Еще требовалось вернуться обратно, пока воспитательницы не заметили исчезновения.       Декабрь сковывал лужи между булыжниками, превращая их в грязное стекло. Война висела в воздухе: плакаты с призывами экономить уголь, заклеенные крест-накрест окна, вонь дешевого керосина из переносных печек.       Раздался тихий треск, заставивший его остановиться и недовольно опустить взгляд на закопченный тротуар. Бледная желтоватая пуговица отлетела под неразобранные обломки погоревшего здания. Мальчик поджал губы и наклонился. После всего случившегося, он не мог позволить себе разбрасываться пуговицами, сколько бы пенни те не стоили.       Куртка распахнулась у горла. Замерзший, он тихо шмыгнул покрасневшим носом, желая согреться в теплом пабе. Особенном пабе.       Тонкая сеточка облупившейся краски расползлась от резкого стука двери о стену. Из помещения в яркой голубой мантии вывалился старик с крючковатым носом, бормочущий гадости о Томе и его вкусах. Телятина, к сожалению, выдалась недостаточно мягкой.       Мальчик юркнул в паб, успокоил шаг и, обойдя шумную компанию гоблинов, направился к выходу в маленький двор, со всех сторон окруженный стенами. Здесь не было ничего, кроме мусорного бака, притаившегося в углу. На ходу достал палочку, белую, невероятно теплую, и тихо постучал по кирпичу.       Арка открыла присыпанную снегом улицу, украшенную к рождеству. Огни витрины ярко мерцали, тут и там взрывались хлопушки, звучала какофония звуков на разные лады, все дышало в моменте праздника. Мягкая улыбка мальчика стала искреннее. Танцующие у витрины сладости вспорхнули вверх, уносясь в сторону, чуть не задев макушку темных волос. Он отпрыгнул и тяжело вздохнул. Даже здесь приходилось лавировать между толпой и их покупками.       Мадам Малкин встретила румянцем на пухлых щеках и посмеивающимся прищуром карих глаз.       — Мистер Риддл! Мальчик мой! — она всплеснула руками. — Где же твоя шапка? В такой мороз очень просто простудиться.       — Погода замечательная, мадам, — вежливо ответил Том и развернулся к пустому постаменту. — Но вы правы, я бы хотел купить что-то потеплее.       Женщина довольно хмыкнула, и в ее руках ожила мерная лета.       — Тогда скорее становись. Что бы ты хотел?       — Мне нужна зимняя школьная мантия. Я так вытянулся, что сам не заметил, как предыдущая стала мала, — подросток послушно расправил руки, позволяя ленте делать замеры.       — Ты и еще подрастешь, — мадам Малкин покачала головой, что-то прикидывая в уме. — К следующей зиме рукава станут совсем коротки, но надбавку я, конечно…       Стоя у двери паба, Том медлил. Еще мгновение и минуты спокойствия, секунды праздника придется обменять на гул чужих голосов, натянутые улыбки и взгляды, полные нервного ожидания.       Стрелка часов показывала 18:10.       Дверь со скрипом распахнулась. Темнота улицы на мгновение ослепила. Он сделал шаг, возвращаясь в мир, где был абсолютно чужим. Впрочем, Том отвечал миру тем же.       Воздух, минуту назад наполненный запахом жареного мяса и смехом из паба, вдруг застыл. Вдали проехала машина, ее гул растворился в переулках, только холодный ветер гонял по дороге брошенный кем-то пакет, да где-то звякнула бутылка.       Подросток свернул за угол, когда в воздухе завибрировал странный воющий звук.       Прямо перед ним, в темный закоулок с неба упала связка зажигательных бомб.       За две секунды тут и там взорвались две дюжины. Ярко полыхая, они перекинули огонь на стену и стремительно угасли, превращаясь в ослепительно белые точки.       Том отступил. Развернулся, стремясь возвратиться к Дырявому котлу, но в здание в паре метров с пустым шелестом влетела бомба.       Осколки разлетелись в стороны, один разрезал край рукава. Во всех направлениях, разделенный на сотни голосов, раздавался оглушительный грохот. Огонь распалялся, перекидывался на дома… то, что от них осталось. Вздымал языки пламени на сотни футов — или так казалось...       Том не понимал.       Люди неслись по направлению к метро, сбивались с ног, падали, но подросток отчаянно хотел вернуться в паб, дорогу к которому безобразно перекрыла обвалившаяся горящая стена здания.       — Что стоишь, беги!       Его кто-то вздернул и потащил по плавящейся дороге. Том увидел, как зажигательная бомба размером с бутылку пива пробила крышу дома напротив. Через три секунды окна выбило взрывной волной. Через десять — из подъезда выкатился человек, объятый пламенем. Он бежал, кричал, бился о мостовую, пока не рухнул, обугленный, в сугроб. Снег вокруг зашипел. Впереди рухнул фасад церкви, каменные ангелы падали с высоты, разбиваясь о тротуар в пыль.       Том бежал. Несся к бомбоубежищу, прижимая к груди сверток с мантией. Внутри неверяще расцветал вопрос — это происходило с ним?       Стекло в витрине аптеки треснуло паутиной. Он побежал, спотыкаясь о тротуарную плитку, вывернутую наизнанку. Где-то кричала женщина. Долгий вопль оборвался хрустом падающих балок. Том засмеялся. Смех вышел болезненным, как сдавленный стон.       Лондон походил на раненого зверя: перекошенные крепежные балки на окнах, мешки с песком у дверей, сирены воздушной тревоги, воющие, как голодные призраки.       Очередной взрыв пришелся слишком близко. Подростка откинуло к стене, из окон которой вырывалось наружу пламя. Он встал, покачнулся. Голова кружилась то ли от гари, то ли от удара, но ноги понесли дальше, пока тело не сковал страх. Том услышал хруст и поднял взгляд. Вонь горелого мяса, хрипящий вой, пузырящаяся на тротуаре кровь — все отошло на дальний план.       Стена падала прямо на него.       — Не смотри.       Голос прозвучал тише шелеста пепла. Чужие пальцы коснулись горячей кожи, медленно, почти ласково, поворачивая его лицо. Они были ледяными.       — Не смотри.       Том не мог закрыть глаза. Не смел. В уголках стали скапливаться слезы. Взгляд метался от одного обломка к другому, ожидая почувствовать, как мир схлопнется.       — Смотри на меня.       И Том посмотрел.       Яркое пламя словно потухло от черноты мантии человека, закрывшего собой все небо над его головой. Сзади раздавался грохот, но подросток вглядывался в яркие зеленые глаза, совершенно невозможные, широко распахнутые, с черными ресницами и маленькой родинкой у переносицы. Мужчина стоял так близко к нему, что его мятный запах проник в сознание, скрадывая едкость дыма. Или дыма уже не было?       Где-то позади гремел обвал, но Том больше не слышал ничего, кроме собственного сердца, бьющегося в такт тихому шепоту:       — Только на меня.       Осторожно, мужчина обхватил его затылок ладонью и надавил, прижимая лицо к плечу. Мир перевернулся, сжался в точку и выплюнул его снова, целостного, с все еще прижавшемся к нему человеком.       Или это был Том?       Это вообще было?       Он огляделся потерянным ребенком. Вдалеке раздавались взрывы, небо светилось красным, устилалось черным от бесчисленных столбов дыма, но перед переулком, знакомым до отвращения, стоял он один.       Том провел ладонью по лицу. В ушах еще гудело, в висках стучало, будто кто-то бил молотком по наковальне прямо внутри черепа, а пальцы, сжимавшие сверток с мантией, онемели от напряжения. Он медленно разжал их, проверил: ткань цела, не обгорела. Хорошо. Это было хорошо.       Тело вздрогнуло, отзываясь на раздавшийся вдалеке взрыв, накренилось вперед, заставив сжаться. О, теперь он понимал и замершие взгляды воспитательниц, и панические спуски в подвал приюта, и заклеенные окна, казавшиеся ранее чем-то нелепым. Только вот…       Он шагнул вперед, и тут же нога провалилась в ледяную воду. Том, не отрываясь, наблюдал, как холод проникал сквозь ботинок вместе с чувством, что сейчас заползало под ребра.       Как будто мир на секунду сдвинулся с привычной оси, показал ему щель, за которой скрывалось что-то еще, а потом захлопнулся, оставив его в непривычном недоумении.       Том выдохнул, увидел, как пар от дыхания растаял в воздухе, и зашагал к приюту.       Кто это был?

***

      Мальчишка паниковал. Долговязый, как все подростки, не мог справиться с собственными конечностями, терялся средь толпы и, казалось, искренне не осознавал, что происходит. Испуганный цыпленок, сбежавший из курятника, отчаянно желающий в него вернуться.       Гарри перешел дорогу и остановился перед горящим зданием, когда подопечного контузило. Осмотрел темную голову, нащупал проступающую шишку и ухмыльнулся. Удачливый ребенок. Пришлось обхватить его челюсть пальцами, надавливая, чтобы та раскрылась, и аккуратно влить зелье. Бесцветное, оно липкими каплями скатилось по подбородку на край раскрытого воротника.       Гарри поднялся. Обошел горящее здание, проходя внутрь. Огонь прохладно покалывал кожу, облизывал, щекотал шею и уши. Странное ощущение, пусть и специфически приятное. Оно отвлекало от заклинания, плетение за плетением накладываемого на стену. К последнему взмаху Том зашевелился. Гарри поспешил выйти. Стена опасно затрещала, и оглушенный подросток замер перед ней испуганным зайцем.       Роль ангела-хранителя оказалась не такой приятной, как представлялось. Или супергероя? Впрочем, термин зависел от восприятия Тома. Гарри же считал себя таинственным незнакомцем, спасающим «деву» в беде, с некоторыми поправками. И, конечно, надеялся, что эффекта хватило бы до следующего сентября. Изысканный спокойный внешний вид — он так к свиданиям не готовился, как к первой встрече с мелким паршивцем, зачем-то уехавшим из Хогвартса на зимние каникулы, — тихий четкий голос и запоминающийся запах, который отныне должен ассоциироваться только с ним.       Том дрожал в его руках. Смотрел, как и приказали, глазами куклы из ужастиков, широко, не моргая. Гарри улыбнулся и плотно прижал к себе мальчика, взмахивая палочкой.       Спектакль подходил к концу, а Гарри отчаянно надеялся, что все сделал правильно. Стал спасителем одного-единственного, поселил в ум загадку, невнятные чувства. Пусть Том ищет его, а когда найдет — восхитится, сделает примером для подражания. Тем взрослым, выбивающимся за рамки искаженного разума ребенка, погружающегося в пучину саморазрушения.       Гарри отстранился и наложил скрывающие чары. Наблюдал, как Том в немом замешательстве направился вверх по улице, пока потрепанная куртка окончательно не скрылась за поворотом.       Аппарация сдавила живот, выплевывая перед небольшим коттеджем.       Парень провел ладонью по лицу и вошел в дом. Просторный коридор встретил запахом ростбифа и пролитого шоколада. Над темным пятном стояла невысокая женщина с наклоненной в руках кружкой.       — Напугал, — объяснилась она и направила палочку на пятно. — Ты успел к ужину, но Генри с Флимонтом опять спор устроили, так что, — Юфимия устало вздохнула, — можешь разнять их?       Гарри закатил глаза.       — Опять про магглов? — вздохнул он, сбрасывая мантию на вешалку, которая тут же лениво подхватила ту крючком. — Они хуже детей...       Юфимия согласно хмыкнула.       — Дети хотя бы устают кричать. А эти двое — вечный двигатель возмущения.       Гарри усмехнулся и двинулся в сторону кабинета, откуда уже доносились приглушенные, но явно набирающие обороты голоса.       — ...они сами себя добивают, это не значит, что мы должны сидеть сложа руки! — гремел Генри, и Гарри мысленно отметил, что старик, несмотря на возраст, мог бы перекричать и дракона.       — Отец, ты прекрасно знаешь политику Министерства, — отвечал Флимонт, в его голосе сквозило терпение, грозившееся вот-вот лопнуть.       Парень не стал задерживаться дольше, приоткрыл двери и застыл на пороге, скрестив руки на груди.       — Простите, что врываюсь в этот уютный политический клуб, — он ухмыльнулся, — но мне сказали, что где-то здесь должен быть ужин. Или я ошибся дверью, и это на самом деле заседание Визенгамота?       Генри, уже открывший рот для очередной реплики, замер и обернулся. Его взгляд смягчился.       — Ричард, ты весь в саже.       — А ты весь в праведном гневе, — парировал Гарри, — и, боюсь, это менее полезно для пищеварения.       — Ты невозможен.       — Это семейное, — легко отозвался Гарри, лениво опираясь о косяк.       Флимонт, стоявший у камина, слегка поджал губы, но в глазах мелькнуло облегчение. Генри же фыркнул и недовольно проворчал:       — Вот молодежь пошла. Никакого рвения к справедливости.       — О, у меня рвение есть, — вдохновенно выдохнул Гарри, прижав одну руку к животу, — но конкретно сейчас — к ростбифу.       Флимонт сдержанно улыбнулся, а Генри, несмотря на недовольную мину, уже потянулся к трости.       — Ладно, ладно. Но это не конец разговора.       — Конечно, нет, — согласился Гарри, соскальзывая с прохода. — Просто отложим его до десерта. Или лучше — до завтрака.       — Завтра ты улетаешь обратно в Канаду, — пробурчал Генри, но уже без прежней горячности.       — Ну вот, значит, у вас будет повод для срочного совещания в мое отсутствие.       Флимонт покачал головой.       — Когда-нибудь, Ричард, твои шутки нас не спасут.       — О, — Гарри притворно ужаснулся, пропуская их вперед, — значит, в следующий раз придется пускать в ход очаровательную улыбку?       Генри хмыкнул, а Флимонт уже смеялся, когда они вышли в коридор, где Юфимия, подперев бок рукой, ждала их с выражением «да неужели».       — Я уже думала, мне придется кормить ростбифом сов! — воскликнула она, бросая выразительный взгляд на мужа.       — Ни за что! — Флимонт поспешно подошел к жене. — Твой ростбиф — произведение искусства, дорогая.       — Льстец, — закатила глаза Юфимия, но щеки ее порозовели.       Гарри, притворно вздыхая, направился к столу:       — И после этого вы удивляетесь, почему я предпочитаю канадское одиночество вашим семейным дебатам?       — Врешь, — Флимонт дружески толкнул его плечом. — Ты скучал по нам. Признавайся.       Гарри только ухмыльнулся, добравшись до тарелки с дымящимся картофелем. В этот момент в окно кухни влетела рыжая сова, с шумом уронив на стол свежий выпуск «Ежедневного пророка». На первой полосе красовался заголовок: «Новый налог на зелья: протестные письма».       — О, — Гарри пододвинул мясо по ближе, — похоже, у вас есть свежая тема для обсуждения.       Юфимия выхватила газету и шлепнула ею по руке мужа, который уже открывал рот.       — После. Десерта, — сказала она твердо, и три волшебника покорно потянулись к вилкам.       После прекрасного и весьма сытного ужина семейство расположилось в гостиной за взрывающимися картами. Стол, местами подпаленный, но достаточно широкий, с правого края оказался завален письмами. Гарри поглядывал на них с нескрываемым ужасом.       — Нет, — он уверенно мотнул головой, передавая карту Генри, — ни за что.       — Ты мог бы подумать. Бито, — Генри отложил карты в сторону и оперся рукой о подбородок. — Они не так страшны, как кажутся.       — Они ожидают увидеть звезду с небес, — Гарри скривился, — меня так расписали, что сам себя не узнал бы. Кто вообще эта Аманда?       Юфимия фыркнула, повела плечами и подозрительно смутилась. Заметив странное поведение девушки, Гарри сощурился и протянул:       — Мия?       — Ну, твоя фанатка? — спас жену Флимонт, забирая карту из колоды. Та тут же взорвалась в руках, опалив светлую кожу ладони, — Черт!       Гарри нахмурился.       — А это случайно не та Аманда, которая приезжала с тобой на мой выпуск?       — Мерлин, Дик! — окончательно покраснела девушка, опасно близко пододвигая к лицу карты.       — О, нет… Нет, — очередной взрыв опалил брови и Гарри уставился на карту, как на предателя всех самых светлых надежд, — Я отказываюсь в это верить.       В комнате разлился запах тлеющего табака — уставший от детских склок Генри закурил трубку и философски протянул:       — Когда девушка немного старше даже лучше.       — Немного?       Гарри искренне изумился, вспоминая женщину в пышном красном манто. Настолько пышном, что догадаться об очертаниях талии не представлялось возможным.       — В любом случае, — не выдержала Юфимия, — она же не написала ничего плохого, только указала на твои заслуги.       — Именно! — воскликнул Флимонт, с осторожностью подхватывая другую карту. — Ты досрочно закончил обучение, проявил себя как талантливый заклинатель и аврор. В конце концов, ты молод и не беден. Уж прости Аманду, ее можно понять. Кстати, ты уже подумал о переезде? Наши парни были бы в восторге.       Карта рассыпалась в руках Гарри — он не удивился, лишь стиснул зубы. Мысли упорно возвращались к Бьерну: к его широким, иссеченным мозолями ладоням, в которых он прятался, как ребенок, к горьким слезам, катившимся сквозь сжатые пальцы.       — В следующем году, — наконец выдохнул Гарри и потянулся за сигаретой.       Генри оживился, придвинулся ближе, даже протянул зажженную зажигалку.       — О, Ликорис будет довольна, — пыхнул он трубкой, — но заявление лучше подать заранее и обговорить все с Саламандром.       Гарри затянулся, выпуская дым колечками, и тот лениво расплывался под потолком, цепляясь за резные деревянные балки. Огонь в камине трещал, отражаясь в стеклянных дверцах шкафа, где поблескивали награды Генри — золотые медали за заслуги перед Министерством, старые, потрепанные на краях, но натертые до блеска.       — Саламандр, — повторил он, прищурившись. — А он все еще ненавидит, когда его называют «Тесси»?       Флимонт засмеялся, откидываясь в кресле.       — Сложно представить, насколько, но точно больше, чем ты — письма от поклонниц.       — Тогда мне с ним по пути, — Гарри ухмыльнулся, но в глазах промелькнуло что-то напряженное. Он потушил сигарету о край пепельницы, вырезанной в виде драконьей лапы. — Но я не о переводе в аврорат.       Генри поднял бровь, медленно опуская трубку.       — О?       — Вилкост уходит.       Тишина. Даже камин будто притих на секунду. Юфимия замерла с чашкой чая в руках, а Флимонт резко выпрямился, так что взрывающаяся колода карт на столе дернулась, и одна из них с треском лопнула, осыпая стол золотистыми искрами.       — Ты хочешь... в Хогвартс? — Генри произнес это так, будто Гарри только что предложил переселиться в пещеру тролля.       — Да.       — Но... — Флимонт моргнул. — Ты же аврор. Причем чертовски хороший. Зачем тебе преподавать?       Гарри пожал плечами, но пальцы его дрогнули на рельефе карты. Он бросил короткий взгляд на Генри.       — Моих знаний более чем достаточно для преподавания, а я, к тому же, всегда хотел побывать в Хогвартсе. Растить молодое поколение не менее важно, чем ловить преступников. И лучше это делать на родине.       Генри задумался. Его пальцы постукивали по ручке кресла в такт тиканью старинных часов на каминной полке.       — Тебе понадобится рекомендация. И не просто какая-нибудь, а от кого-то, кого Армандо уважает.       Гарри ухмыльнулся.       — У меня есть ты.       — Весьма нагло, — фыркнул Генри, — я не состою в попечительском совете.       — Но ты — Генри Поттер. Член Визенгамота. Человек, который лично знает Диппета.       — И который, — добавил Флимонт, подмигнув Гарри, — до сих пор спорит с Министерством о политике невмешательства.       — Что только делает мою рекомендацию еще весомее, — Гарри склонил голову в знак благодарности. — Если даже ярый сторонник спасения магглов поддерживает мою кандидатуру — значит, я не радикал и совершенно точно не разделяю идеи Гриндевальда.       Генри задумался. Он перестал постукивать пальцами, взгляд его стал рассеянным, будто тот взвешивал все «за» и «против». Несколько секунд прошли в тишине, прежде чем он медленно кивнул — не с полной уверенностью, но и без колебаний.       — Хорошо. Я поговорю с Армандо. Но... — он пристально посмотрел на Гарри. — Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?       Гарри взглянул в окно, где за стеклом темнел сад.       — Да.       Флимонт вздохнул и потянулся за виски.       — Ну, раз уж мы заговорили о преподавании, — он налил себе еще, — ты хотя бы представляешь, как будешь объяснять желторотикам, что «секо» — это не просто «порежь врага»?       Гарри задумался на секунду, затем его лицо озарилось довольной улыбкой.       — О, это просто. Я возьму тыкву, разрежу ее пополам, а потом покажу, как правильно контролировать силу заклинания, чтобы не превратить противника в фарш.       Юфимия побледнела.       — Мерлин… Ты же шутишь?       — Конечно шутит, — рассмеялся Генри. — Он возьмет арбуз. Так сочнее.       Девушка поднесла к губам чашку и покачала головой:       — Вы оба ненормальные.       — Это семейное, — хором ответили Гарри и Генри.       Флимонт наблюдал за ними, и его глаза искрились весельем. Гарри и Генри, перебивая друг друга, размахивали руками, изображая, как именно будет лететь заклинание, а Юфимия, несмотря на свои возмущения, не могла сдержать смех.       — Ну и семейка, — фальшиво вздохнул он, но не выдержал и рассмеялся.       И тогда, подхваченный общим весельем, Флимонт присоединился к их дурачеству — потому что в этом доме смеялись все.