Мой Святой Валентин

— Я же говорил: если вцеплюсь, то уже не отпущу. Чон У холодеет, а горизонт в глазах всё плывет. Горечь подступает к горлу, отчего болезненно сглатывает, ощущая каждый сантиметр своей гортани. Чужие пальцы вдруг тянутся к кадыку, неприятно схватившись тонкими фалангами. — Теперь ты со мной повязан, Чон У. Так что, готов приступить к делу?

***

Пробуждение на полу среди разбросанных вещей в неудобно позе, после которой ноет спина и колени, было отвратительным и будто бы хмельным. Мысли в раздрае, уже поднявшись на ноги, не мог привести их в порядок и понять, как очутился вне кровати. Только кусок почерневшей ткани в свёртке ударяет по мозгам, как молотом по наковальне, заставив отшатнуться и задыхаться. Окончательно прийти в себя заставляет стук в дверь. — Чон У? Он тут же дёргается и прячет улику под рюкзак, перед тем как дверь в спальню полностью открылась. — А, да? Привет, пап… — Трёт глаза и заметно мнётся на месте. — Что у тебя за бардак здесь? — Недовольно шипит, осматривая комнату. Как обычно — ни «Доброе утро», ни «Как ты?», ни банального «Привет», сразу начинаются придирки. — Я… просто всю ночь работал над… проектом. Я сейчас приберусь, — Кажется, сколько бы Чон У не было лет, он навсегда останется маленьким испуганным мальчишкой перед отцом. — М-м, — Глаз не поднимает, всё осматривает небольшой переполох, — А что не убрался-то сразу? «Да чего он пристал?.. Уйди, пожалуйста, ну, уйди…» — Я сейчас уберусь, — Старается говорить тверже. — Мало того, что ты сидишь на нашей шее, так даже банально чистоту поддерживать не можешь, да? У парня сердце ощутимо сползает вниз по грудной клетке, а коленки подгибаются. Он знает этот тон, эту фиксацию родителя на порядке и знает его характер, что тот либо встал с утра не с той ноги и его всё раздражает, либо нужно выпустить пар и использовать сына как грушу для всех своих эмоций. Либо то и то. Обычно, это то и то. — Прости, я устал вчера, я сейчас приберусь, — Пытается хоть как-то оправдаться, уверить, что причина раздражения сейчас устранится, хотя эта причина всегда — он. — Ты устал? — Подходит ближе, отчего Чон У пятится. Его тон спокойный, но это пугает больше всего, — Значит, ты устал? Отчего ты устал, скажи мне? — Я… Вчера работал в видеосалоне. — И что? Это работа, по-твоему? Переставлять диски и сидеть за кассой, в потолок плевать, м? Уже нет смысла отвечать, отец переведёт каждое слово против него, остаётся только опустить глаза в пол и ждать, когда буря сама стихнет. — Чего молчишь? — Прости, пап… — Что «прости»? Знаешь, чего я не могу понять? — Тыкает он с силой сыну по лбу, заставив всё же посмотреть на себя, — Как ты никогда не ценишь того, что у тебя есть. Пусть мама с папой пляшут, а я ноги об них вытирать буду, да? Долго будешь молчать? Ты, мелкий засранец, хоть понимаешь, что для тебя делают? Всё сжалось, как внутри, так и снаружи. Губы дрожат, мокрые пальцы нервно перебирают друг друга, подступает влага на глазах, которую всеми силами старается держать в себе, нельзя показывать слабость, хоть Чон У со стороны уже выглядит, как дрожащий щенок, что вот-вот наделает лужу под собой. Выученное правило «перед отцом реветь нельзя» никогда не получалось соблюдать, психика давала сбой по щелчку и Чон У чувствовал себя бесхребетным ничтожеством. — ЧЕГО МОЛЧИШЬ, Я СПРАШИВАЮ? Кричит и резко ударяет ладонью по шкафу, что позади парня, заставляя того пригнуться и зажмуриться. — Прости, пап, пожалуйста… — Прибивается спиной к поверхности двери, лишь бы отдалиться хотя бы ещё на сантиметр. — Что «прости», ты мне ответишь? За что ты извиняешься хоть понимаешь? Или ты так, просто чтобы я отстал от тебя, да? «Отвали, папа, ты меня достал», да? — Нет, нет… — Опять сопли размазываешь, тебе самому не противно? — Пап, пожалуйста… — Посмотри на меня, — Хватается больно за щёки и притягивает к себе, — Скажи мне, я что-то делаю не так, м? Как-то неправильно воспитываю тебя? Неправильно деньги зарабатываю в семью, м? Что ты приходишь и всё портишь? Поганишь всё, что для тебя делают? — Нет, нет, это не так! — Не пытается вырваться, ибо знает, что бесполезно, наоборот старается не доводить до ручки, — Папа, прости, правда, прости меня… — Опять эти сопли, — Толкает сына, отчего тот падает на пол, — Бессовестное отродье. Пашешь, стараешься, а ему всё бы испортить, да? Прийти и нагадить. Сказать: «папа, ты мудак», да? — Нет, нет, нет… — Что вы… Что происходит? — Вдруг в дверях появляется мама, — Прекрати, Ён Мин, что ты делаешь? — Отвали. Я с ним просто разговариваю, — Даже не оборачивается на её, но садится на корточки. — Пап, пожалуйста, пап… — Молит сам не знает о чём, просто надеясь, может, хоть раз сжалятся и отстанут, оставят в покое, и без того придаваться самоненависти и бичеванию. — Господи, вот взрослый парень, а сопли размазываешь, как пятилетка, — Шаркает в лицо и всё же отстаёт, — Весь день уже испоганил, наглец. Их разговор занял, быть может, около пять минут, но для Чон У всё тянулось как многочасовая пытка в комнате допроса, где полиция хочет повесить те преступления, что ты не совершал, однако и слова против вставить не можешь из-за бесконечной истерики и парализующего страха. В какой-то момент уже сомневаешься в своей невиновности. При том, мама никогда не окажется в этом конфликте адвокатом сына, лишь для вида встрянет, может полезет под руку разок, но дальше стараться не станет, останется наблюдателем, потом придёт успокоит, а через какое-то время встанет на сторону деспота — одно и то же каждый раз. Чон У остаётся одиноким загнанным мальчишкой, что никак не научится давать сдачи, прекрасно понимая своё положение кролика перед огромным удавом, что всегда холоден и безразличен, непредсказуем и опасен. Может, отец не взорвался, как обычно бывает, во время скандала по поводу фальшивой вечеринки, даже был более спокоен, чем паникующая мама, но рано или поздно весь гнев вырвался бы наружу, честно говоря, так даже хуже, размазывает во времени страдания бедного парнишки.

***

— Чон У? — В пустом коридоре чья-то ладонь позади мягко ложится на плечо, отчего парень вздрагивает и отшатывается как ошпаренный. Вспоминает, что, кто он и где находится, — Прости! Я не хотела тебя пугать… — Чёрт!.. Ох, это… Нет, ты прости, я сегодня сам не свой… — Понимаю. То оказывается Джи Ын, на которой до сих пор нет лица. Даже макияж сегодня более небрежный и простой, силы заметно покинули её. — Как ты? — Гладит по предплечью девушки, посматривая за её спину. В университете тоже небезопасно, нужно глядеть в оба, не полагать, что маньяка могут отпугнуть свидетели. — Так себе. Я… — Она оттягивает браслет на запястье и тоскливо улыбается, но после тут же хмурится и мотает головой, — Знаешь, держать бесконечно траур — невыносимо, да сама чувствую, что грусть и горе проходят, однако теперь появилось чувство безысходности. Беспомощности… Меня снова вызвали в участок. — Что? Почему? — Как сказали: для очередной сверки показаний, подтвердить, что моя версия не изменилась и также выяснить, где я была в ночь… Смерти Хё Сон. Полиция не думает, что эти два дела связаны, а значит сподвижек нет… — Ох, Джи Ын… — Притягивает ближе к себе. — Почему ты не пришёл ко мне после пар? — Я повздорил с родителями и теперь на домашнем аресте. Приходится отчитываться о каждом своём шаге. Прости, что всё так получается. — Это… он тебя так? — Осторожно проводит пальцем по порезу на чужой щеке, что уже не прикрыт пластырем. — Нет, нет, то есть… Неважно, — Отмахивается, боясь вспоминать сегодняшнее мрачное утро. — Вот что, Чон У, давай… Давай сбежим с пар сегодня? Поедем ко мне. Мы давно не оставались наедине. Просто… отдохнём и всё. Я хочу, чтобы ты побыл рядом, хоть немного, — Старается улыбнуться, но глаза честно передают тоскующую усталость и одиночество. — Я… — Чон У съедают сомнения, отдавая неприятно в живот крутящей болью. Он до сих пор не решился пойти в полицию и доложить обо всех своих несчастьях и больном ублюдке. Ему страшно, страшно привлечь внимание к себе и родителям, которым хлопот и так хватает, страшно оказаться втянутым в бесконечные допросы, в судебное дело, подозрения, гущу событий, чужие перешептывания и осуждения. Парень видел большое количество детективных фильмов, где побеждало и зло, и добро, однако прекрасно понимает, реальность — не плёнка, здесь остаётся тяжкий груз, что никогда не уйдёт, а история растянется на долгие десятилетия, преследуя в темноте, кошмарах и гробу. Сам хотел бы писать сюжеты, где все получают по заслугам, где жертва идёт до конца, несмотря на препятствия и терни, однако сейчас Юн только в начале большой кинокартины, где ему больно, а пощёчины не кончаются, где только впереди путь полного отчаяния и будущего «исцеления», восстания из пепла, если он вообще главный герой, на самом деле, и доберётся до кульминации, а не станет очередной жертвой в списке, — Хорошо. Давай сбежим. Дом Джи Ын совершенно другой, куда меньше, но заметно интерьер дороже, и не платят за него семейство Мин кредит. Уже как год от здания веет пустотой и необжитостью, как говорила Ю Чон, что знает подругу со школы, с уходом матери пропал весь уют, мелочи, аккуратность, заполненность и безопасность, как бы девушка не пыталась заделать эту дыру, подсознательно все всё понимают. Очередное нераскрытые дело проглотила и оставила без внимания столица, подмечая незаметность и неважность маленького человека, всего лишь домохозяйки богатого мужа, с которой мог расправиться как любой грабитель, так и любовник, может даже любовница. СМИ и полиция пытались перемывать кости семье Мин, но предъявить было мало что, отчего расследование быстро заглохло без имения вещественных улик. — Папа в командировке, поэтому дом весь наш, — Поднимается по лестнице на второй этаж. — Только мне всё равно к 17 на смену нужно… Прости, пожалуйста, — Чон У всё ещё хочет найти запись на камерах, где запечатлен тот подозрительный покупатель. — Хорошо, — Бросает взгляд через плечо, — И хватит постоянно извиняться, я же всё понимаю. Тебе нужно научиться уверенности, а то ты извинишься, даже если тебя машина собьёт на тротуаре. Все же тихо она смеётся, немного сжато, но искренне. Джи Ын как всегда права. Спальня девушки оставалась островком света и спокойствия во всём доме, где на стенах плакаты, свисают красивые фонарики, куча плюшевых игрушек на подоконнике и шкафах, самодельные открытки и всякие украшения с поездок заграницу. У рабочего стола целая галерея из фотографий, большой коллаж, чтобы всегда был перед глазами: здесь она с подругами, с новыми интересными знакомствами, в красивых местах, водопады, горы, пляжи, а самое главное — её фото с мамой. Чон У не представляет каково Джи Ын каждый раз смотреть в этот угол. Заметно, что некоторые фотографии смяты, какие-то чуть ли не порваны, но потом аккуратно склеены, быть может, в стадии полного горя она сорвалась и порвала всё, что делало больно, а потом решила не отказываться от воспоминаний и бережно вернула обратно огромный и значимый кусок своей жизни. Рвут обычно фотографии тех, кто разбил сердце своими руками, изменщиков и предателей, но тут другое — Джи Ын должна соответствовать красивой картинке, должна всё скрывать в себе и не показывать миру истинные чувства, держаться уверено, но нельзя вечно сбегать, чувства нужно принять и пережить. Кажется, Чон У начал её лучше понимать, оказавшись впервые в комнате, но от этого хуже, он не любил своих родителей и момент горечи от их потери вряд ли бы разделил. Джи Ын идеальный персонаж для драматического фильма, парень же ощущает всегда себя её антиподом, неправильным, чересчур сложным и запутавшимся. — Не беспокоишься о своей успеваемости? — Глупо задавать такой вопрос, когда сама девушка и предложила побег, но уж не знал с чего начать разговор, засмотревшись на чужой постамент. — Нет, — Рухнула она на кровать, — Все знают, что Хё Сон была моей близкой подругой, я даже приходила к её родителям в дом и телестудию, чтобы помочь. Думаю, немного траура мне позволят. Хотя это всё равно роскошь… — Не кори себя. — Нет, это правда, взрослая жизнь никогда не будет ждать, когда ты устаёшь и нужно больше набрать воздуха… Никто не будет тебя ждать, время неумолимо, — Сверлит взглядом потолок, погружаясь в мрачные мысли. — Я все равно думаю, что ты заслуживаешь лучшего отношения, — Ложится рядом с ней. — А что на счёт тебя? — Поворачивается к нему, — Что с тобой происходит? — Я… Да всё в порядке. — Нет, это не так, я же вижу. Почему ты поссорился с родителями? — Я тебе рассказывал об отце, ему повод не нужен, чтобы завестись, — Выдыхает и потирает переносицу. — Ты пробовал с ним поговорить? — Поговорить? — Поджимает губы и хмурится. В последнее время, он совсем дёрганный стал. — Да, попробовать донести, что тебя беспокоит. — Ты… его не знаешь, Джи Ын, ему плевать, что я чувствую. — Знаешь, мой папа тоже строгий и холодный, а когда мы… потеряли маму, он сильнее закрылся, но как-то я попросила его поговорить обо всём, а он вдруг расчувствовался и рассказал, что, на самом деле, ему всегда очень тяжело, что его воспитывали так, в отречении, поэтому не знает, как проявлять свои чувства. После этого стало легче ему и мне. Может он продолжает быть замкнутым, но я хотя бы понимаю причину. — Джи Ын, твой отец совершенно другой. Ты… Просто не общалась с моим. Это… это б-бесполезно, — Начинает заикаться и нервничать, — Я для него тряпка, об которую можно вытирать ноги. — Да почему ты так решил? Он же твой отец, в конце концов, хочешь сказать, что он тебя не любит? — Вдруг повышает она голос, — Может ты просто неправильно его понимаешь? Чон У хмурится и поднимает на девушку глаза. У него нет никаких моральных сил сейчас что-то возражать, объяснять, с некоторыми вещами необходимо столкнуться лично, иначе понимание никогда не придёт. Всегда что-то останется за ширмой, что-то далёкое и неизведанное, может, оно и к лучшему, однако таким образом создастся пузырь, через кой будет сложно услышать даже самых дорогих людей. Нет вины Джи Ын в том, что её любили, её несчастье другого толка. — Может стоит попробовать… — Определенно стоит. Я хочу, чтобы ты дорожил своими родителями, Чон У, милый. Никого роднее, кроме них, у тебя никого нет и не будет, — Гладит по волосам и тихо шепчет. Под телом мягкая перина становится невероятно твёрдой и жёсткой, голова болит от «каменной» подушки, а пальцы в прядях колят холодом. Чон У кротко кивает и целует чужую ледяную ладонь.

***

Враньё, враньё, враньё, с каждым своим шагом Чон У в этом вязнет, наблюдает, как запущенный механизм начинает набирать скорость и, как по маслу, катиться вниз с обрыва, утаскивая в этот ад и его самого. Парень уверен, что ночь нападения всё резко перечеркнула, однако за его спиной всегда был снежный ком, что нарастать начал уже давно. Он хочет всю свою злость сконцентрировать на одном человеке — том психе, у которого может не было особой причины нападать конкретно на Чон У, однако портит всё очень точечно. Сбежав из дома Мин с испорченным настроением, наконец добирается до работы. — Чон У! Блин, блин! — Метается с огромными глазами по магазину Сон Ун, — Это кошмар! — Что?.. Да что такое? В чём дело? — Сталкивается намерено с коллегой, чтобы остановить его панику. — Полиция приходила! Камеры смотрели! Они, короче, нашли подозреваемого, а он точно заходил к нам! Блин! — Прыгает за стойку и роется в компьютере. — Серьёзно?.. — Чон У передёргивает. Он не знает, что чувствовать по этому поводу: облегчение или тревогу? Слава Богам, урода сами найдут или, не дай Бог, вскроется какая-то его причастность к делу? — Да, у них была информация, что в вечер убийства он заходил к нам, хотя я его не помню! Вот… Может они чек нашли или что-то в этом роде, мне не сказали. В любом случае… Вот! Вот он! Камеры в салоне всего две, около входной двери и на кассе, качества, конечно же, не идеального, отчего чего-то внятного не разглядеть на старом пузатом телевизоре, не то, чтобы лица, даже то, что у человека в руках и выносит ли он что-то из магазина. Поэтому всё, что имеется — на экране у кассы стоит высокий парень в белой рубашке с копной черных волос. Чон У запутался. — Почему они решили, что это именно он? — Не знаю, говорю же. Кажется, они примерно знают его. Вроде того. Ты хоть его помнишь? Нет никаких сомнений, что вчерашний парень и тот, что на экране — два разных человека. Особенных черт не разобрать, но по осанке, походке и поведению Чон У уверен в этом. При том, доверять коллеге в этом вопросе нет смысла, у него отвратительная память на лица, поэтому и не сравнит того таинственного покупателя и вчерашнего, иначе бы трещал об этом наблюдении без умолку и, конечно же, доложил бы полиции. Упомянуть об этом сейчас тоже не стоит, ещё сам домыслит то, чего нет. — Они ещё про тебя спрашивали. — А? О чём? — Вдруг похолодел. — Ну-у, ты же живёшь в том районе, поэтому спрашивали во сколько ты ушёл со смены. Я честно ответил, но… И не сказал о том, что был на твоей «вечеринке», — Показывает пальцами кавычки. — Твою мать… Сон Ун, я тебе рассказывал про Джи Ын, она из приличной семьи, мне нужно было хоть как-то прикрыться, чтобы не поползли слухи, — Трёт загривок и уводит взгляд, вмешивать коллегу в свои проблемы ему совершенно не хотелось, да уже поздно, — Мы не имеем никакого отношения к этому… — Я и не говорю об этом! Вот! У полиции есть подозреваемый! Наверняка они вовсю расследуют дело, оно так нашумело же. Просто всё равно неприятно врать копам и всё такое, ну, знаешь, — Морщит нос и стряхивает с себя будто бы грязь, — Это просто совпадение. Джи Ын, должно быть, тоже напугана, что всё произошло так близко! — Да, да, так и есть… Сон Ун — неплохой парень, очень доверчивый и совершенно непроницательный, чем порой приходиться пользоваться. Быть может, он теперь будет осмотрительнее, хотя способен и наделать глупостей. Тем не менее, Чон У напрягся ещё сильнее, начиная сомневаться в своих домыслах и взгляде на всю ситуацию. Кажется, он смотрит на вырванный из контекста кусочек большого холста, опуская много деталей и общий полноценный вид. Снова ему нечего предоставить полиции, ничего существенного и осязаемого, только догадки и вереница лжи. Совсем опускаются руки и нет никакого плана, представления: что делать дальше, кроме как добровольно ожидать преступника и его действий. — Ты сегодня закрываешься, помнишь? — Да, можешь уже идти, я один досижу эти часы, — Уже стемнело, рабочий день подходил к концу, вдвоём оставаться зачастую нет смысла, наплыва особенного под вечер нет, может забредёт парочка, чтобы купить какую-нибудь романтику или чудилы, рыскающие порнофильмы. Чон У любил это время, оставаясь с собой один на один, спокойно занимаясь, гоняя балду или прибираясь неторопливо на полках, размышляя о своём. Рабочее место оказалось роднее и теплее собственного дома, и так было до роковой ночи. Однако всё равно стоит поторопиться, чтобы успеть на электричку и не задерживаться, дабы не доводить родителей снова. Возвращение кажется пыткой, снова придётся тихонько пробираться в спальню и желательно даже не выходить на кухню и туалет, он бы оттянул момент, но это только усугубит ситуацию. Парень нервно уже предвкушает случайную встречу с отцом в коридоре или то, как он в ночных беспокойствах наведается к сыну в комнату и лишит сна ради бесконечных монотонных монологов о том, как он портит жизнь всей семье. — Господин Юн? Уже закрываетесь? Раздаётся чей-то низкий голос из-за плеча, как только захлопнулась дверь магазина. Обернувшись, Чон У видит высокую фигуру, на которую сверху падает тусклый свет вывески. Он застыл, но ощутимо мурашки прокатились по коже и встали волосы на затылке. — З-здравствуйте, да… Мы уже закрыты… — Вот как, — Фигура тоже застыла, как столб, даже незаметны шевеления губ, однако чётко прожигали взглядом большие чёрные глаза, — Очень жаль. Я просто хотел поблагодарить за вашу рекомендацию. Чон У постепенно волной охватывает паника, он сжимает дрожащими пальцами связку ключей, будто готовясь обороняться, однако в глубине понимает, что ничего противопоставить физически не сможет. Единственный вариант — кричать, только вот сможет он хоть что-то из себя выдавить сейчас или опять побоится привлечь внимание? — Не… Не стоит, — Пытается мелкими шажками отойти в сторону, выйти из-под крыльца во двор, но фигура плавно движется прямо за ним. — На самом деле, я бы ещё с вами поговорил о кино, — Не моргая, упрямо не отводит взгляда и преграждает путь. — Уже… Поздно, Господин, мне нужно идти, — Начинает ползти уже по стеночке боком, чтобы отдалиться от незнакомца и выбежать из-под крыши. — Мы с тобой так славно играли в викторину, неужели ты не хочешь перейти к следующему раунду? — Хватает за шиворот, как только Чон У удается метнуться и сделать шаг в сторону, — Лапуля. Ноги в миг немеют и подгибаются, но странная сила заставляет их всё равно отталкиваться и скользить по асфальту, пытаясь рвануть вперёд, однако чужая хватка оказывается крепче. Парня швыряют прямо в стеклянные двери магазина, отчего тот теряет равновесие, но тут же подхватывают и толкают в небольшой закуток, что разделял видеосалон и соседний магазин, который тоже закрылся, да вряд ли кто-то, увидев очевидную потасовку, засунул бы нос в чужие дела. Страшно от того, как легко человека могут зарезать или избить посреди улицы большого города, а никто и ухом не поведёт. — Что тебе ещё от меня нужно?!.. — Прибивается спиной к прохладной кирпичной стене в темноте, еле разглядывая незнакомца в пробивающемся свете фонарного столба. Психопат на полторы головы выше, и, как они давно выяснили, раза в два сильнее, а газовый баллончик, как на зло, остался в рухнувшей на землю сумке, а не в кармане, ибо сегодня собирался в спешке. — Уже забыл про наш уговор? — Упирается в чужие плечи, не давая вырваться. — Пожалуйста, пожалуйста… Оставь меня в покое, я не доложил о тебе полиции, никто не знает о том, что произошло! — Голос начинает срываться, а пальцы вцепляются в сильные руки и царапают их. Только потом понимает какие донельзя неправильные слова произнёс. — Я знаю, умница, — Мурлычет и скалится, — Ты послушно замёл следы и даже девушке своей врёшь. Я сделал правильный выбор, когда оставил тебя в живых. — Что?.. Так это правда ты… Ты убил Хё Сон? Незнакомец смеётся так, что у Чон У в глазах темнеет. Ему хочется, чтобы его зарезали прямо в этот миг, лишь бы всё быстрее закончилось и не пришлось возиться с последствиями, что разрушат всю жизнь. Через пару минут электричка уедет, родители будут в бешенстве, устроят скандал на всю ночь, может, даже снова накажут, заперев сына в комнате и запрещая посещать семейную кухню. Он пыхтит, стонет и не понимает: хочет разбить лицо преступнику или себе. — Я не стану тебя убивать, Чон У, — Хватка немного ослабевает, — Не только из-за уговора. Я с самого начала чувствовал в тебе что-то не то. После нашей бурной ночи и твоего молчания, убедился — ты похож на меня. Однако я и не отпущу тебя. Парень всё ещё одной рукой сминает и держит чужую футболку, а второй убирает волосы назад, подставляясь под блёклое освещение. Чон У терпеть не может смотреть людям в глаза и запоминать прохожих, поэтому не разглядывал вчерашнего покупателя, однако сейчас впился взглядом в бледное лицо напротив, вычленяя все выразительные черты, чтобы сразу узнавать их в толпе, когда его опять начнут преследовать. Большие чёрные глаза врезаются в память особенно остро, холодом и мурашками спадая вниз по телу. — О чём ты вообще?.. — Хм… — Подходит ближе и проминает большим пальцем ключицы дрожащего Юна, — Знаешь, что говорила малышка Хё Сон перед тем, как умерла? Она кричала, что я помойная крыса, посмевшая выбраться из канализации, и что она и её семья найдут меня, посадят и поимеют. Тебе вот не пришло в голову нечто подобное говорить, когда я занес над тобой нож, так? Если вспомнить и присмотреться, то заметно то, как незнакомец скромно одет, а самой одежде явно не один год, та потерта и застирана. Только почему он решил, что Чон У было известно или есть дело до его финансового положения? — И что? Это было всего лишь из личной ненависти к богатенькой девочке? — Нет, не в этом дело. Дело не в самих деньгах, а отношении к ним и к тем, кто не обладает подобной привилегией. Такой мотив тебя устроит? Тебе ведь это знакомо? — Нет, я не понимаю о чём ты, — Хмурится и шипит, лишь бы не соглашаться с наглым уродом, а тот в ответ плывёт в улыбке. — В воскресенье ты был посговорчивее. Кажется, поначалу я даже нравился тебе, — Чуть наклоняется, а Юн отворачивается и морщится, не желая сталкиваться так близко взглядами. — Неправда, — Ёрничает сквозь зубы, хоть и готов расплакаться от ужаса. Его бесила эта самоуверенность, понимая, что глубоких чувств и трагического мотива преступник не имеет, попросту вообразил о себе чёрт знает что. — А ты на людях куда приличнее одеваешься, да? — Урчит мокро и неприятно прямо на ухо, начиная откровенно подтрунивать, — Ты очень мило смотрелся в том топе… — Ты, чёртов извращенец, первый спросил меня о парне!.. — Вцепляется в плечи напротив, пытаясь оттолкнуть, но на него прямо-таки напирают. — А ты так легко подыграл мне. Ох, а как ты меня уговаривал не убивать тебя... Это ведь был не страх смерти, правда? Не страх перед забвением, то был страх доставить неудобства другим своей смертью. Ты поэтому ни с кем не поделился произошедшим, остался один на один со своим кошмаром, — Будто упивается чужой болью. — Не пытайся делать вид, что понимаешь меня, псих… — Шипит прямо в лицо. — Ох-хо, как быстро начал язвить, — Крупная ладонь оказывается быстро на припухлых щеках, разворачивая к себе. Колени Чон У подгибаются, а глаза рефлекторно начинают слезиться, словно ударили по переключателю, выбивая почву из-под ног. Смену взгляда по щелчку, верно, замечает незнакомец, отчего вскидывает брови и отпускает, убирая руки за спину, — Вот что, Лапуля, ты ведь сохранил тот нож, что я оставил у тебя? — Что? Да… — Немного отшатывается, но не пользуется случаем, чтобы сбежать. — Ты ведь не хочешь, чтобы вдруг полиция, если что-то заподозрит, нашла у тебя охотничий нож, той же величины, которой зарезали девицу? Завтра после 19 часов ты приедешь по адресу *** и принесёшь его мне, там же и обсудим наши дальнейшие действия, понял меня? — Ты… собираешься продолжать убийства? Я не… не хочу в этом участвовать, пожалуйста… — Скулит и весь сжимается, переминаясь с ноги на ногу. У него мутная голова с момента, как загнали в угол, мысли проносились так быстро, что не мог из них выхватить ничего вразумительного, одна паника, паника, паника — отчего в момент зазвенела пустота в ушах. Хочется перечить каждому слову, просто кричать и ныть, сопливить, лишь бы отстали. Перемешивались ядовито агрессия и содрогающий страх, рябью отдавая по всему телу, каждому сантиметру кожи. К сожалению, Чон У не из тех травмированных детишек, что в опасных ситуациях начинают лучше соображать, привыкшие к стрессу, несмотря на то, что чувство отсутствия безопасности всегда с парнишкой, он всё ещё не научился с подобным жить, отдаваясь течению, что разбивает его о каменистое дно и скалы, — Почему я?.. — Я же говорил: если вцеплюсь, то уже не отпущу. Чон У холодеет, а горизонт в глазах плывет. Горечь подступает к горлу, отчего болезненно сглатывает, ощущая каждый сантиметр своей гортани. Чужие пальцы вдруг тянутся к кадыку, неприятно схватившись тонкими фалангами. — Теперь ты со мной повязан, Чон У. Так что, готов приступить к делу?

***

В окнах горит свет. Сердце чуть ли не выпрыгивает из груди, а дыхание сбивается, приходиться дышать полными лёгкими через нос, лишь бы не рухнуть уже на пороге. Осторожно открывает незапертую дверь, чтобы та не заскрипела, но в доме полная тишина. В прихожей вдруг тут же обнаруживает заполненные кое-как чемодан и пару сумок, некоторые вещи Чон У хаотично раскиданы, скомканы и будто истоптаны с отпечатками подошвы. Много случилось сегодня потрясений, однако у парня ещё остались силы для новой истерики, на этот раз — взахлёб и до трясущейся губы. Он трёт красное лицо, виски, взъерошивает волосы, впиваясь в кожу ногтями, обнимает себя руками, утирает слёзы, ухватывается за живот и сгибается, шепчет под нос, с которого тянутся ручьи. Это было пиковой точкой, полным разгромом и сильнейшим ударом поддых нежной мальчишечьей груди. Хочется позвать маму, уткнуться ей в плечо, пока та гладит по голове, неважно, что скажет, мол, отец правильно поступил, пойми его, самое главное, что Юн останется дома и заснёт в своей кровати. — Иди пока он тебя не увидел, — Выглядывает её опухшее лицо с потёкшей тушью из-за дверного проёма. — Мам… — Еле слышно скулит. — Поторопись… Чон У старается бесшумно собрать все разбросанные вещи, упихнуть в пустые карманы сумок, аккуратно застегивая и оглядываясь на каждом «вжике». В глазах пелена, мешающая взору, сопли капают на пол, пальцы путаются и застревают в молнии. — Где он? — Поднимает на маму голову, пока та, верно, стояла на страже. — Наверху. Шумно сглатывает. Нож. — Что тебе нужно… Может я принесу? — Нет… К чёрту. Проберётся в дом, когда они уйдут днём на работу. Слишком рискованно. Если сейчас не обнаружили, то вряд ли всплывёт оружие позже. Снова взглянув на маму, он закипает. С силой трёт нос и бьёт себя по голове. С психу ударяет и по сумке, вытряхивает всё содержимое, не боясь шуметь и греметь, и складывает всего несколько сменных вещей, некоторые тетради и личные принадлежности. Хватает и громко открывает дверь. Напоследок хочет снова взглянуть на мать, а та повернулась в сторону лестницы, где на втором этаже виден тёмный силуэт. Секунда — и тот дёргается с места, но Чон У выбегает из дома и проносится по двору, вылетая через калитку сломя голову. На адреналине добегает до станции и уже там переводит дыхание. Глядит на расписание: следующий ночной рейс через пару часов, а ему даже и ехать некуда. Кто его примет? Завтра универ и рабочая смена, нужно попасть на все пары, чтобы не получить недопуск до экзаменов, также нельзя подставлять Сон Уна, и избавиться от улики, вернувшись в чёртов дом и встретившись снова с убийцей. Жизнь продолжает идти, втягивая в разные круговороты всё плотнее и плотнее, не давая времени на размышления и взвешенные решения. Вот сейчас, кажется, всё остановилось. Тишина на пероне перебивается только холодным и свежим ветром, ни души вокруге нет, даже ближайшие дома выглядят пустыми и заброшенными, ветхими. Полное одиночество и отрешённость. Есть возможность собраться с мыслями и придумать план действий? К сожалению, нет, Чон У охватывает истерика, долгая и очень болезненная, отдавающая по всему телу и будто разрезающая голову на куски тупым ножом, зато настойчиво. Кошмар не закончится, а дальше — только хуже.