Мой Святой Валентин

— Куда… мы едем? — Робко подаёт голос, не решаясь выглянуть из-под капюшона. — Увидишь. Шумно отбивают железные колёса электрички о рельсы, проносясь по ночному городу. Пригородные поезда отлично подчёркивают различие между внутригородским красивым метрополитеном и вагонами, развозящих неместных по их глухим районам. Соответственно, сегмент пассажиров здесь разный, и именно это отпугивало от исписанных ржавых рейсов, где можно было наткнуться на спящие тела на креслах и в проходе, громких пьяниц и криминальный элемент, что так и рвётся вернуться обратно за решётку. Чон У избегал такие поезда всеми силами, особенно возвращаясь поздно домой с работы, а сейчас ему страшнее ещё и от попутчика, который весьма вписывается в антураж тёмной стороны столицы. Нос неприятно щекочет запах курева от чужой одежды, которую пришлось накинуть, чтобы не выделяться, лучше так, чем вдыхать пары разлитого пива, гнилой сырости и мерзкой сухой рыбы, хотя, на которую, на самом деле, в нынешнем поганом положении мог спокойно и наброситься. Ненароком вжимается в незнакомца, что сейчас кажется более безопасным и предсказуемым, чем окружение уставших трудяг и сильно подвыпивших рож. — Ты до сих пор не назвал мне своего имени. — Ты можешь обращаться ко мне так, как тебе захочется, — Лишь наблюдает в окне за сменой видов. — Хорошо, буду называть тебя «чёртов псих»… — Шипит себе под нос. — Как пожелаешь, лапуля… — Урчит с улыбкой, — Выходим. Вдруг он подскакивает и хватает за шиворот Юна. Они вышли на небольшой станции, где даже турникетов нет. Холодный воздух от уезжающего поезда залезает прямо под слишком широкую чёрную кофту, мешающую взору, будто его одели так специально. На плечи давит рюкзак чем-то заполненным, о чём парень догадываться и не хочет. Чон У не уверен, но, кажется, приехали в район, где живёт Сон Ун, отчего на миг передёрнуло плечи. Рука психа опускается с капюшона на рукав и тащит за собой, будто младшего брата, чтобы не потерялся и улизнул. Они выходят на парковку, а после заходят в одинокую телефонную будку. — Позвони Джи Ын, скажи, что останешься на ночь у своего коллеги, — Закидывает монеты в аппарат. — Что?.. Откуда ты?.. — Ты ведь не хочешь, чтобы она забеспокоилась и позвонила в полицию? Хочешь, чтобы подозрения пали сразу же на тебя? — Склоняет голову на бок и прожигает взглядом. — Я… — Чон У бледнеет, — Ладно… Он уже сомневается в своём и без того шатком плане, омут затягивает его всё сильнее и сильнее, как бы тот ни вырывался — всё безысходно, лишь утопает в болоте чужих цепких рук и опустошающих глаз. Уже нет идей, что предпринять, при этом самим не оказавшись убитым или ещё хуже: внимание маньяка переключится на маму или Джи Ын, ведь если и полиции доложить об одном, второй урод сможет сбежать и оказаться не пойманным. Если копы имеют понятия о том, кто был в видеосалоне, но так и не поймали его, значит они сами в ловушке. Чон У хотел бы соображать лучше, если бы голова не гудела, не было предательской слабости в конечностях и тянущего желудка. Он даже номер не с первого и второго раза набирает, ибо путается в воспоминаниях и мутных мыслях. — Спокойнее, — Как-то чересчур мягко звучит голос, — Не торопись. — Да я просто… Просто… — Обкусывает губы и ударяет себя ладонью о лоб, — Я… — Тише ты, — Хватается за руку и не даёт больше себя бить, — Ты всегда свою агрессию и тревожность на себе вымещаешь? Вдруг он оттягивает широкий рукав и осматривает запястья. Понятно, что ищет, но Юн никогда не наносил себе подобных увечий, проживая с родителями под одной крышей, ведь ненароком такое мог увидеть отец и, с большой вероятностью, взбеситься. Начал бы попрекать сына в том, что он не имеет право на дурость, не имеет право на слабость и подтверждение своего положения «жертвы». — Посмотри на меня, — Незнакомец тянет за рукав, дожидаясь, когда Чон У поднимет свои красные уставшие глаза, — Ты делаешь это для неё, чтобы она не переживала и не была втянута. Ты хочешь, чтобы она снова разговаривала с полицией? Говорила им то, что не хочет? Ты ведь не заставишь её снова проходила через это? Позаботься о Джи Ын, Чон У. Точно. Какое бы недопонимание сейчас над ними повисло, это не перечеркнёт все их отношения, этот год и всю их поддержку друг друга. Чон У убьёт незнакомца и всё закончится. Он собирается с мыслями и набирает номер. — Джи Ын? Привет… Да, это Чон У. Прости, что так поздно звоню, я просто хотел сказать, что сегодня не хочу тебя смущать, меня приютил коллега с работы… Он всё равно ночует у своей девушки, а мне нужно побыть немного одному, подумать обо всём… Да, я понимаю. Не знаю, приду ли утром… Конечно, не волнуйся. Я тоже люблю тебя. Пока… — Вешает телефонную трубку. — Ты молодец. Ты ведь хороший бойфренд, не хочешь, чтобы твоя любимая переживала, — Трёт холодными пальцами загривок Чон У. Ощущение, что «хороший» и «бойфренд» здесь нужно ставить в кавычки. — Что дальше? — Поворачивается к нему. Разговор с Джи Ын казался, как хождение по канату, однако смог набраться больше решимости в своих действиях. — Пойдём. Вскоре они снова сели в электричку, но теперь уже на красивый новый поезд, где даже удобные мягкие сидения, а внутри тишина и минимум людей. Явно они направлялись в центр. Парень плохо знаком с городом, здесь он не родился и не вырос, живёт всё равно в пригороде, только лишь гулял с Джи Ын по некоторым красивым районам и набережными, и то, их всегда вела она, а он шибко не запоминал дорогу. Но куда тот едет сейчас? Ему не хочется и предполагать кого этот псих выбрал жертвой, хоть имеются весомые подозрения. Никого, никого они сегодня не убьют, Чон У не позволит этому случиться, незнакомца поймают на месте преступления, а на парнишу нет никаких улик. Когда ситуация дошла до крайности — другого выхода нет, несмотря на то что дико не хочется, безумно не хочется быть частью этой кутерьмы и полицейского расследования. Юна героем назвать нельзя, ровно, как и он считать себя таковым не желает, на героях всегда будет висеть груз ответственности и ожиданий, а в корейском обществе «жертва» — состояние незавидное, порицаемое и виновное в собственной слабости. Однако разве Чон У не заслуживает жалости? Как никто другой он сейчас страдает, Хё Сон уже отмучалась, а ему ещё жить с этим и отхватывать осуждение до конца дней. — Выходим. Это уже третий раз после звонка, они в третий раз меняют маршрут, и, кажется, так сделано только для того, чтобы Чон У не смог понять их точку назначения. С каждой новой пересадкой растёт паника и ощущение приближения чего-то неотвратимого, но наконец они выходят со станции и направляются вглубь города, в спальные районы и дворы, где давно погасли огни в окнах. У Юна от усталости и прыжков по станциям запутываются ноги и знатно обоих тормозит, а мозги совсем плывут, когда видит рекламы с сочащимися бургерами новой франшизы фастфудных, отчего психу приходится вести того за руку. Есть что-то абсурдное и дикое в том, что убийца спокойно передвигается по общественному транспорту до следующей жертвы, таская за собой снаряжение и ни один патруль их не остановил. О чём подумал Чон У, как вдруг увидел, как незнакомец садится в чёрный легковой автомобиль. Даже сначала растерялся, нужно ли залезать и ему. — Мы всё это время добирались до машины? — Садится сзади и бросает рюкзак. — Не совсем, — Тот открывает бардачок и достаёт радио-телефон и ещё какие-то странные аппараты, — Вот для этого. Помнишь нашу первую встречу, м? — О чём ты?.. — А вот так? — Он подносит какой-то прибор к губам и голос искажается на более низкий и шипящий, точь тот, что парень слышал в трубке в ту злополучную ночь, отчего его даже передёргивает, а кожа холодеет, — Какой твой любимый фильм ужасов, детка? Против воли животный страх и страшные воспоминания его окутывают в ту же секунду, отчего порывается открыть дверь, но та заблокирована. — Эй, тише, ты до сих пор не смирился со своим положением? Бежать некуда, теперь ты мой партнёр. — Низко урчит и перебирается на заднее сидение, припечатывая Чон У к креслу. Его грузный силуэт нависает в тёмном салоне, где горит лишь приборная панель, а руки ползут по дрожащему телу. — Да, да, я знаю! Знаю! — Отворачивается и жмурится, боясь взглянуть в глаза и вжимаясь в кресло. — Хорошо… — Смеётся и немного отстраняется, — Я хочу, чтобы ты проникся нашей игрой, Чон У, иначе дело не пойдёт. — Что? Игрой? Ты имеешь в виду викторину? — Подглядывает одним глазом. — Тебе же понравилось, скажи? Помнишь, как было весело и так напряжённо, сможешь ли ты верно ответить, пока сердце выпрыгивает из груди? — Я помню, как ты жульничал…— Шипит под нос. — Ах, не без этого, всё же против врага все средства хороши, у тебя ведь тоже была бита. — Ты!.. — Начинает толкаться, — Ты издеваешься?! — Ну, тише, тише. В процессе было забавно, но главное не это, а итог. В конечном счёте ты здесь, со мной, — Водит тот пальцем по груди, значительно надавливая между ключиц. — Из-за угроз убийства меня и моей семьи, ты забыл добавить, — Морщит нос. — Многие обстоятельства тебя привели ко мне, далеко не только это. Ты ведь… Сможешь, так? Я верю в тебя, Чон У, — Берёт за кисть и сжимает чужой кулак. Разница в размерах ладоней сумасшедшая, кажется, псих одной рукой сможет удерживать Юна за оба запястья, особенно не утруждаясь. — Я смогу, — Цедит сквозь зубы, заглянув наконец в глаза незнакомцу. — Сможешь? Или будешь дальше блеять? — Поворачивает голову на бок. — Что?.. — Я правда могу на тебя полагаться? Или ты вновь заскулишь, когда мы дойдем до сути? Так ты же обычно поступаешь? Плачешь и бежишь, так? — Что ты?.. Нет! Я не… Этого не будет! — Губа начинает дрожать. В уставшем рассудке образ психа становится совсем не чётким, более тёмным, грубым и тяжёлым, продавливающий все кости. Его голос будто заливается прямо в уши в тесном салоне, подменяя собственные мысли. — Так ли это, Чон У? — Приближается и будто наблюдает за запуганным зверёнышем в клетке, — Ты ведь никогда не давал отпор ни отцу, ни кому-либо ещё? Почему не нашёл управу на своего преподавателя, когда с тобой откровенно грубо обращались? Почему ты просто проглотил все его слова? — А что бы я сделал? Думаешь, ректор был бы на моей стороне?.. — А ты пробовал хотя бы? Или тебе нравится просто быть в статусе «жертвы», когда все вокруг виноваты, кроме тебя? Тебе нравится, когда у тебя есть оправдания, так? Нравится ничего не делать и только себя жалеть. — Зачем? Зачем ты мне такое говоришь?.. — Жмурится и отворачивается. — Тебе нужно наконец вырасти, Чон У, — Почти вплотную прижался и нашептывал в ухо, — Наконец нужно взять ответственность. Люди должны нести наказание за свои поступки, а ты доказать, что тебя нельзя ломать. Один урод не должен ломать тебе жизнь, ведь так? Представь, как родители отреагируют на недопуск до экзаменов. Ты ведь хочешь быть хорошим сыном, верно? Так, Чон У? — Я… — Пытается толкнуть в грудь, но силы будто совсем покинули его, а голос совсем срывается, — Просто хочу, чтобы все отстали от меня! — Я знаю, малыш, и вот твой шанс, — Он достает из-за пазухи куртки охотничий нож и вручает в дрожащую миниатюрную ладонь. Хватка Юна резко сжимается, и он подносит лезвие к горлу незнакомца, отчего тот лишь улыбается и мотает головой, будто умиляясь поведению ребёнка, — Этим ты только усугубишь своё положение. Готов встречаться с родителями в наручниках? Если они вообще будут навещать, а не окончательно разочаруются. Чон У всхлипывает и опускает нож. Незнакомец аккуратно поднимает его лицо к себе за подбородок и глядит особенно разнежено. Хочется думать о том, что у этого парня просто проблемы с головой, и, как алкоголики и зависимые, хочет кого-нибудь затянуть в болото вместе за собой, однако причины прилипчивости более глубокие и неоднозначные. — Что… Что именно ты хочешь сделать? Я должен знать твой план… — Утирает мокрый нос. — Расскажу, когда прибудем на место, — Трёт холодными пальцами по синяку на щеке. После он перебирается на водительское сидение и трогается с места. Этот парень совершенно Чон У незнаком, как бы не напрягал память, но он откуда-то знает студента. Вынюхал буквально всё, вызывая мурашки по коже, от того, как глубоко заснул в чужое дело нос, будто бы тайно наблюдая и всегда присутствуя тенью. Откуда он вообще раскопал пьесу? Откуда известна сегодняшняя ссора с преподавателем? Быть может, он работает в ВУЗе, ибо на студента даже старших курсов не похож, явно старше. У телефонного аппарата правда ли столкнулся именно с ним? Увидев такого же ублюдка, совпадающего по всем параметрам с убийцей от внешности до голоса, теперь уже ни в чём не уверен. И кто из них действительно убийца Хё Сон, если видели в видеосалоне второго? Отвратительно, постоянно находится в неведении и страхе, на заднем сидении, где за рулём психопат, что намерено вводит в заблуждение. Интересно и то, почему именно Юна решили втянуть в свою карусель безумия? Их уже и так двое, разве это не рискованно? А может и трое, если тот кретин с ними… Что за чёртова секта? Чушь, чушь, чушь. Нет никаких сил соображать, и даже, горько признавать, Чон У стало немного легче после разговора, нависающая тревожность поутихла, и тот крепче сжимает рукоятку ножа, отчего мучать себя вопросами совершенно невмоготу. В мягком кресле немного прохладно, но удобно, машина движется плавно по трассе, а за окном ненавязчиво сменяются огни ночного города. Вспоминается, как с родителями ездил на отцовском автомобиле к побережью, где мама фотографировала на цифровую камеру каждый интересный пейзаж за окном, а отец просил её не отвлекаться от карты. С окна дул солёный воздух, а по пути встречались бесконечные ларьки с фруктами от местных. И тогда всё было не так гладко, но порой случались приятные и спокойные моменты, что выставлены в памяти как упрёк тому, что незачем себя жалеть, когда время от времени с ним обходились, как с любимым ребёнком. — Приехали. — Уже?.. — Продирает глаза. Чон У оказывается вырубился, отчего пропустил весь их путь. В салоне темно, как и снаружи, они явно не в городе, но ничего не разглядеть, — Где мы? — Загородом, — Прожигает взглядом через зеркало заднего вида. — Мы… Приехали? — Да. Открывай рюкзак. В груди всё похолодело. Всё-таки это не ужасное сновидение. Он дёргает за молнию и тут же бледнеет, увидев сразу ту чёртовую маску с вытянутым лицом, на которой высохли мелкие бардовые капли. — Ч-что… Мне делать с этим? — Не успевает и что-то вытащить ещё, как псих опять перебирается на заднее сидение. Его большие глаза невозможно не разглядеть в темени, чьей взгляд стал холоднее и животнее. — Будем играть по моим правилам, понял? Делаешь только то, что я скажу и никого не поймают, а тебя не убьют. Черты лица теряются, но Чон У готов поклясться, что незнакомец плывет в хищной широкой улыбке. — Да, я понял… — Держи. Я доверяю тебе самый ответственный шаг, надеюсь, ты меня не подведёшь, — Он протягивает большой радио-телефон и тот аппарат, изменяющий голос. — Ты хочешь, чтобы Я позвонил?.. — Да, ты будешь нашу мышку загонять в ловушку. — Вы… — Глядит на трубку, а после в самые глаза самого страшного кошмара, — Также это делали? — М? — Со мной?.. Ты также делал? Незнакомец смеётся. — Я отвечу на все твои вопросы после этой ночи, лапочка. А теперь набирай номер, что я тебе продиктую.

***

— Алло, я вас слушаю. — Привет, кто это? — Это Ким До Гун, а я с кем говорю? — Это вы мне скажите. — Понятия не имею. Что за чертовщина? — Слышен скрип кровати и пола. — Город сейчас весь на ушах из-за зверского убийства, вам не страшно? — Дон Сик, это ты? Перестать паясничать, что у тебя со связью и голосом? — Вы любите фильмы ужасов, Господин Ким? — Дон Сик, сколько раз тебе повторять, что я со всем разберусь. Какая муха тебя укусила? — Включается свет на кухне. — Ну же, скажите свой любимый фильм ужасов. — Ужасы — дрянное низкосортное дерьмо, что пишут только бездари, взывая к низменным страхам у зрителя, не углубляясь в душевные терзания. Я даже на своём предмете эту тему обхожу стороной, что на тебя вдруг нашло? — С чего вы такой категоричный? Почему так ограничиваете свой кругозор? — Немного срывается голос. Слышен вздох. — Вот назови мне хотя бы трёх великий режиссеров, что перебивались низкосортными ужасами, м? — Запросто. Шьямалан, Фридкин, Карпентер. — Ох-хо, юноша, три выстрела и три промаха. — Вы не можете отрицать влияния их картин на культуру. — Определенно, влияние есть, как и у чумы на человеческий организм. Вот придёшь ко мне завтра в аудиторию, мы с тобой разберём твой внезапный интерес к кино, Дон Сик. Ровно, как и ЗАВТРА я тебе передам все деньги, раз тебе всё свербит. — Но я не Дон Сик, — Рычит голос. — Что? С кем я тогда говорю? — Вопрос не в том, кто я. Вопрос в том — где я. — О чём ты, чёрт возьми? — Выйдете на крыльцо. — Что ещё за шутки? И где ты? Слышен шелест штор. — На крыльце. — Конечно, юноша, верю. Хватит заниматься чушью! — А вы выйдете и удостоверьтесь, раз не верите мне. Щёлкает замок и открывается дверь. В трубке шумит несильный ветер. — Это идиотская шутка, юноша! Зачем звонить мне среди ночи и заставлять выходить на улицу, в последнее время ты совсем совесть потерял, Дон Сик! Голос стихает так, как когда убирают трубку от лица. — Если сбросишь сейчас звонок, я выпотрошу тебя, как ту студентку! — Тишина, но звонок не сорвался, — Вы же не хотите, чтобы ваши кишки висели на дереве, так, Господин Ким? — Катись к чёрту, утырок! — Срывается старческий голос. Хлопает дверь.

***

«Я дам знать, когда тебе можно будет войти» Сказал незнакомец и исчез в темноте, после этого Чон У остался в машине. Он думал о том, чтобы предупредить преподавателя о нападении, позвонить в полицию при удобной возможности, не стать частью мрачной расправы над невиновным, особенно когда его будто бы намеренно оставили в одиночестве, однако псих поведал решающую информацию, что отвела лишние сомнения в их плане. Юна трясло теперь не от страха, а от злобы и ненависти, что бурлили и проскальзывали в напряжённом голосе на проводе. Отчего, чтобы всё не испортить, старался перенять стиль общения того парня, увиливающего от вопросов и всегда контролирующего разговор, хоть раз почувствовать себя над ситуацией, а не под её влиянием. Вспоминается ночь нападения и тот парализующий кошмар, истерики и холодящий испуг, загнанность в угол, невозможность сбежать — теперь хочет, чтобы обидчик прочувствовал то же самое. Чужая сила может стать спасением и решением всех проблем Юна. — Где он? Сколько мне ждать здесь? И чего ждать?.. — Шипит себе под нос, пытаясь хоть что-то разглядеть в окне и сжимая в руках вырванные газетные листы. Они стоят явно где-то в лесу, вдалеке на фоне тёмно-синего неба видна крыша дома и маленькие огни окон. Сначала виден свет был в одном окне, позже включилось автоматическое освещение на крыльце, а после того, как Ким бросил трубку, вовсе везде всё погасло. Проходит 5, 10, 15 минут — ничего. Остаётся только глазами сверлить табло на телефоне, где цифры очень лениво сменяются. От ожидания до боли и спазмов погано на душе и душно, но боится и лишнее движение сделать. Осматривая салон, к сожалению, не видит ничего, за что зацепиться и узнать больше об убийце. Даже фантик фольги в дверце пустой, в Юн готов слопать уже кожаные кресла. Правда это ли его машина, а не угнанная? Что рискованнее: стоять под окнами дома жертвы на сворованной или своей тачке? Вдруг Чон У дёргается, замечает наконец то, что в окне на втором этаже странно мигает свет. Прерывисто, будто кто-то щёлкает переключателем. Должно быть, это знак? Он нехотя переводит взгляд на чёрный костюм с такой же вытянутой маской и сглатывает ком в горле, запускающий холод во всей грудной клетке. Неужели решится? Всё действительно произойдёт сейчас? Чон У открывает дверь машины посреди кустарников и почти вываливается из салона на дрожащих ногах. Этот тяжёлый и длинный балахон смотрится на нём нелепо, скрывая полностью тело и превращая его в один сплошной силуэт, что выделяется искаженным бледным лицом. Рукава такие длинные, как с ними работать? А чёрная сетка в глазницах мешает взору и дезориентирует, почти на ощупь приходиться добираться, иногда подглядывая сбоку в пространство между маской и капюшоном. Чон У доходит до крыльца, где полная тишина и даже не чувствуется чьё-то присутствие, не знает стучаться ли или сразу войти. Наверное, стучаться будет глупо. Нерешительно открывает незапертую дверь и проходит внутрь. На первом этаже тоже никого. Весь свет выключен, только на втором этаже заметно ползут искусственные лучи с одной из комнат. По хрусту замечает то, как на полу что-то разбито, вступая на осколки своими кедами, а ковер в прихожей перевернут, есть вмятина на деревянной ступеньке лестницы. Незнакомец должен был воспользоваться моментом, когда Ким выйдет во двор, и пробраться внутрь, а дальше — та же картина, что и в собственности семейства Юн. Чон У поднимается на вверх и проходит в освещённую комнату. — Тише, тише, не нервничай. Высокая фигура нависает над обездвиженным телом и гладит по его плешивой голове. Веревки впиваются в домашний халат и между челюстей, а на виске чернеет синяк. Ким начинает дёргаться и ёрзать на полу, когда видит ещё одного человека в проходе. — Что… Ты сделал? — Вдруг искажается сиплый голос, видимо, и в эту маску вставлен такой же динамик. — Это чтобы тебе было легче, — Поднимается на ноги и подходит ближе. У Чон У дубеет где-то в загривке, когда снова видит кошмарный возвышающийся образ, отчего на миг картинка в глазах плывёт, — Ты готов? — Я… — Нет пути назад, малыш, — Берётся за руку, на которой болтается перчатка не по размеру, — Не забывай какая мразь сейчас лежит перед тобой. Думаешь, он оставит тебя в покое и не потребует вознаграждение за то, что не уничтожит тебя и пустит под хвост всю твою учёбу? Как думаешь, сколько жизней он разрушил, тех, у кого не было столько денег на его жирные аппетиты? Если мы разберёмся с ним, и для остальных продажных свиней эта жертва станет уроком, раз полиции они уже не боятся. Чон У опускает голову и мотает так, что маска ходит ходуном. Теперь он точно запутался: что хорошо, а что плохо. Прошло меньше недели с тех пор, как парень спокойно жил и пытался примириться со своим никчёмным положением, и вот — его уже подстрекают на страшное убийство. Без образования, без хорошей работы в этой системе ты — мусор. На собственной шкуре сколько раз подобное отношение чувствовал в салоне, когда относятся к обслуживающему персоналу как к низшему сорту. Если ещё поощряют желание студента подзаработать, то на Сон Уна, здорового лба, недоверчиво косятся. Убивать своё здоровье на монотонной офисной работе, где сходишь с ума в бетонной коробке под гнётом начальства, обществу чудится более приемлемым и благополучным. Зато стабильно и статусно. Многого стоило Чон У заставить родителей передумать и не отдавать его в сферу юриспруденции или менеджерства, где творческую душу ждал бы только прыжок с крыши высотки. Какой толк от мешка с мясом, который не сможет обеспечить свою будущую семью и гордиться не бессмысленным существованием во благо компании? У них с сыном был уговор, если его великий художественный взгляд на мир принесёт хороший доход и почётное место среди именитых — они не выставят ему счёт за образование. Зная отца, это не пустой звук. Чон У и не думает о взятке, он точно сам не сможет найти такие деньги, а просить родителей просто невозможно, нет — непостижимо, нельзя ни в коем случае их втягивать. — В полицию идти совсем не вариант, да? У тебя есть же доказательства?.. — Всё ещё мечется, хватаясь за ноющий живот. — Я уже обнародовал анонимно доказательства, — Аккуратно за макушку поднимает его голову к себе, — Ни раз, ни два. Однако толку нет, когда университет его покрывает. Я сделал это сегодня, завтра снова поднимется этот вопрос, и, как думаешь, принесёт пользу? Только его смерть всё остановит и заставит полицию взглянуть на старое дело, вскрыть все тайники и пустить тень на репутацию Кима. Юн хочет снова заплакать. Никогда в жизни себя настолько угнетающе не чувствовал, отчего хотелось забиться в угол и остаться наконец раз и навсегда один. — Мы не должны медлить, у нас с тобой не так много времени. Ты ведь мне обещал, помнишь? Что не струсишь, что возьмёшь свои эмоции под контроль. Сделаем это, и всё закончится, — Вкладывает в чужую руку нож и сжимает ладонь. — Я… Да, я сделаю это, — Дрожит голос, пока пытается наладить своё дыхание и не дать слезами снова побежать по щекам. Всё же парень кивает и забирает оружие, — Я всё сделаю. — Да-а, вот так… — Тянет звуки из-под маски низкий искаженный голос, в коем чувствуется расплывающаяся улыбка, — Покажи ему тот самый низменный страх, которого он так избегает и недооценивает. Слышно, как мужчина бьётся в конвульсиях на паркете и протяжно стонет, понимая, что эти двое задумали. Он из последних сил пытается ползти, скатывая за собой пушистый дорогой ковер, неясно куда: под стол, выпрыгнуть в окно или к домашнему телефону, будто связанные руки и заткнутый рот ему позволят что-то предпринять? Кажется, это лучше, чем смиренно ждать и смотреть на то, как тебя режут и полосят живот лезвием, однако в глазах убийцы то лишь жалкое и забавное зрелище, отчего хочется медленно подкрадываться рядом, наблюдать за бесполезными попытками и дарить слепую надежду, мол, возможно ещё убежать. Так, верно, и думает этот псих, для которого убийства что-то не из ряда вон выходящее. Мало относиться к зверству, как к рутине, завтраку или субботней уборке, что-то действительно должно перемкнуть в голове, чтобы получать удовольствие от чужих стенаний и хлюпающих звуков крови, застрявшей в горле. У Чон У холод по коже и онемение в руках, наблюдая за тем, как Ким в панике мечется, скулит и оборачивается на преступников со слезящимися глазами. Сердце преподавателя точно сходит с ума в грудной клетке, отдавая пульсацией в виски, как и у студента. Может, в порыве нахлынувших эмоций, может, когда Ким мог хоть как-то воспрепятствовать и вырываться, то вымещать на нём злость было бы проще? Если бы тот кричал оскорбления, сыпал угрозами и плевался желчью до последнего как избалованная свинья, то рука бы не дрогнула? Вот чёрт… Чон У оборачивается на своего напарника. В горле застревает ненависть и гнев так, что вздохнуть не получается, отчего ощутимо лопаются капилляры в белках. — Почему ты даёшь мне это сделать? Почему сам не сделаешь? — Что? — Выдерживает паузу от неожиданности и наклоняет голову. — Почему ты меня толкаешь на это? Ты так о нём много знаешь, какой мотив у тебя? — Голос стал твёрже. — Такой же, как и у тебя. — Да? Твоя учёба тоже зависит от него? — Указывает на Кима, — Ты не похож на студента. — Да, верно, я не студент. — Так что же? Не знаю, что там между вами произошло, но почему я? — Нашёл же ты время… — Вздыхает и мотает головой. — Я хочу знать это перед тем, как убью человека. Я должен знать! — Начинает закипать и активно жестикулировать. — Я здесь, чтобы помочь. Я не питаю такую ненависть к Киму, как ты, поэтому позволяю это сделать тебе. Думаю, имеешь право. — Имею право? Да найдется сотня пострадавших студентов, что хотят с ним поплатиться, как минимум те, с кого он взял деньги, разве нет? Он только отказался принимать мою работу и всё. — Потому что он не остановится на этом, — Делает осторожные шаги навстречу, — Я знаю его, Ким заприметил именно тебя, как очередную «грушу для битья». Да, именно таким термином старшие студенты называли тех, кого этот хрыч невзлюбил с первых пар и решил отрываться, пока остальные молча стоят и смотрят, не пытаясь заступиться, ибо не общаются с этим отбросом группы. — Что?.. — Чёртов Ким, как стервятник, бросается на самых слабых. Может… Может он и не потребовал бы с тебя взятки. Кажется, зачем? Ведь знает, что твоя семья далеко не самая обеспеченная на потоке, другие же богатенькие родители сделают всё для своих любимых детишек, отчего деньги достанутся легко, а прибегать к показательным унижениям может быть опасным для преподавателя и его карьеры. А вот ты… — Указывает пальцем, — Ты — другое дело. У твоей семьи нет ни денег, ни связей, чтобы решить проблему с оглаской и полицией, даже на взятку вряд ли наскребут. Ты идеальная мишень, чтобы выплёскивать желчь без последствий. У него слюни текут от мысли о том, что будущее бедного студента может прерваться от одного его слова. — Нет… Что?.. Нет, это… — Оборачивается на застывшего старика и повышает голос, — Это правда?! Вдруг налетает на него и вырывает мокрую верёвку из рта. — Пожалуйста, пожалуйста, Господа, прошу вас! — Трясется челюсть от страха, с которой капают слюни и слёзы, — Я заплачу вам сколько угодно! Прошу вас!.. Умоляю! — Это правда? Вы выбрали меня своей «грушей», так? — Чон У срывает маску, отчего у Кима округляются глаза, — Я так и знал, что вы относитесь ко мне не так, как к другим. Я думал, что это я виноват, что это я всегда вижу себя жертвой, а всё оказалось вот так, да? Да?! — Господин Юн, вы… Вы… Не слушайте этого подонка! С чего вы взяли, что он не придумывает?! Кто он вообще такой?! — Чуть ли не рычит и брюзжит слюной, начиная сильнее вырываться из хомута веревок, — Я всего лишь прошу выполнять обязательства любого студента и более строг, чем другие преподаватели! Это не значит, что я выбрал вас жертвой, Господин Юн! Что ещё за бред?! Разве это повод вламываться в мой дом и угрожать?! — Вы… Вы делали это специально!.. Вы… — Предательски снова влага проступает на глазах, — Вы знаете, что у нас были задержки по выплате за обучение и что мне приходится много работать! Вы знаете… Поэтому выбрали меня, да? Я слышал, что четыре года назад студентка вашего потока покончила с собой, когда комиссия, в которой и вы состояли, раскритиковали её диплом и не дали выпуститься. Ходили слухи, что именно она упомянула вас в предсмертной записке, но кафедра всё отрицала, как и полиция, которая вообще всё списала на несчастный случай. Это всё ваших рук, так?.. Ответьте мне! — Господин Юн, это всё клевет— — Нет! Враньё! — Чон У… — Подаёт голос напарник, но парень резко тычет ему пальцем, чтобы тот остановился. — Скажите правду! Расскажите об этом, тогда я вас отпущу! — Срывается и кричит. Утирает слёзы со щёк и склоняет голову, прячась за спутавшимися волосами. Головная боль усиливается и настигает всё тело, импульсы запуская по всей нервной системе. Кажется, череп сейчас расколется прямо под кожей и из ушей потечёт всё содержимое треснутой коробки. Даже звуки вокруг слышит через вату, а сам уже давно не понимает, что происходит. — Господин Юн, та особа — большая ошибка, — Садится ближе и нависает над Чон У, пытаясь уверить в своих словах, — Девушка и без того обладала нестабильной психикой, это было видно всё время обучения! Вам кто угодно подтвердит на кафедре её постоянные срывы! Она видела то, чего нет, что её способности не выделяли среди других студентов, будто мир вокруг неё и должен был вертеться. Неудивительно, что такая ранимая девушка не выдержала критики! Поганая учёба, поганый диплом, не вина комиссии в этом! Но у вас, Господин Юн, ещё всё впереди! Вы только на втором курсе, у вас ещё есть возможности! — Тогда почему вы мне не сказали об этом раньше?.. Почему вы были так грубы со мной? — Сипит и дрожит голос, всё ещё боясь поднимать глаза. — Я… Был груб, Господин Юн, — Кое-как складывает руки перед собой и даже промелькивает нервная улыбка, — Но всё поправимо! Давайте договоримся, вы отпустите меня, и мы обо всём забудем. Я помогу вам, приму вашу работу и замолвлю словечко другим преподавателям, обещаю! Сделаем вид, что ничего не было и вы продолжите учиться, как и раньше! Никаких денег с вас не потребую! Вы сохраните мне жизнь, а это важ— Слышны вдруг глухие хлюпающие звуки. Лезвие ножа резким движением вонзилось под челюсть, нанизав чужой болтливый язык. Глаза Кима чуть ли не выкатываются из орбит, и он закашливается кровью, мелкими брызгами окропив лицо Чон У. Парень вытаскивает нож и ударяет в грудь, заставив всю длину пронзить тело до самой гарды. Старик падает, расхлестав с горла ручей крови по паркету, а Чон У ударят снова и снова между рёбер, в ключицы, в плечо, в живот. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в рукоять, что ощущалась продолжением руки, отчего все движения от вспыхнувших эмоций стали до абсурда легкими и естественными. Юну никогда не приходилось жить сельской жизнью, работать с мясом и разделывать, даже сказать больше, от недостатка опыта в тактильности с людьми, любая плоть ему кажется твердым монолитом, неподатливым и жёстким. Казалось, в кино преувеличивают силу убийц, особенно субтильных или женщин, ведь те так просто могли всаживать холодное оружие, пробивая и кости, а сейчас всё стало на свои места. Хорошо заточенный большой инструмент сделает всё за тебя, преодолеет любую плотность на своём пути, но не оставит без эмоциональной отдачи, позволит рукам окунуться в свежую кровь и прочувствовать миг, как рвётся чужая оболочка. Парень не знает, сколько раз он ударил и сколько ударит ещё, всё внимание было сфокусировано на одном моменте, одной секунде, когда мясо расходится под давлением лезвия. Пустота, только одна пустота в голове, а перед глазами сочащее мясо. Всё же, в какой-то момент больно заклинивает запястье от множества твердых действий и нож выпадает, утонув в луже под коленями. Постепенно возвращается сознание: весь балахон Чон У насквозь промок от густоватой жидкости и липнет к телу, на лице множественные капли, а старик давно перестал трепыхаться и дышать, закатив стеклянные глаза. Лицо его исказилось в гримасе и побледнело, вздулись вены на висках и лбу, изо рта сочилась красная пена, а всё, что ниже подбородка — багряное, почти чёрное, одна рана сливалась в другую, не осталось от торса ни одного живого места, а халат превратился в лоскуты, как и верёвка. Крупные брызги остались на стене, на ножках стола и кресла, впитались в ковёр и добрались даже мелкими следами до стёкол окна и потолка. — Ты молодец, Чон У, — Звучит спокойно и размерено чужой голос под ухом. Тот снял маску и присел на карточки рядом, — Ты наконец дал эмоциями выйти наружу. — Я?.. — Хрипит голос будто из глотки, а не рта. Его глаза в расфокусе, от испуга посинели губы, а руки тут же затряслись, как только выронил оружие, — Я… Что я сделал… — А что ты сделал? — Изучающе рассматривает. — Я… Убил человека, я… Я не должен был этого делать, я… — Юн смотрит на свои руки, на перчатки, пропитанные кровью, а после поднимает мокрые глаза на незнакомца, — Папа меня убьёт. Плывёт улыбка на бледном лице. — Не беспокойся, я не оставлю тебя одного, — Убирает красные пряди, — Я помогу тебе, а ты продолжишь свою учёбу и жизнь так, будто ничего не было. — Правда?.. — Текут слёзы, оставляя кровавые разводы на румяном лице, — Мне страшно… Пожалуйста, я не хочу, чтобы мама расстроилась, прошу, умоляю… У Чон У срывает снова чеку, на этот раз последний внутренний барьер, и тот прижимается к незнакомцу, рыдая навзрыд в чужое плечо. В звенящей и парализующей тишине раздаются только стоны и всхлипы, несвязная речь и вой. Как и во время жуткой мессии, так и сейчас, напарник даёт выплеснуть все свои эмоции до последней капли, последнего уставшего мертвецкого вздоха, когда с воздухом покидают тело силы и сознание, а слёзы льются сами по себе, словно протекающий сломаный кран, когда нет никакого стоп-фактора. Затихшего Юна аккуратно укладывают на пол так, чтобы до него не добралась лужа, а тот по не волне наконец расслабляется, наблюдая из-под мокрых ресниц за тем, как высокая тёмная фигура куда-то волочёт бездыханного Кима. Он не знает сколько времени, сколько часов прошло, слышал только, как скрипел пол, как что-то хлюпало и булькало, как громыхало на первом этаже. Незнакомец не собирался прибираться, не прятал тело, не скрывал следы ужасного преступления, не маскировал под ограбление, наоборот — превращал место в дом ужасов, чтобы полицейских натурально рвало и тошнило от увиденного, а журналисты перепрыгивали друг друга в громких заголовках на первых полосах. — Нам пора идти, — Слышится откуда-то из пустоты. Чон У чувствует, как его берут на руки и выносят на свежий воздух, а после укладывают на заднее сидение машины, накрывая сверху чем-то. Уже здесь парень окончательно проваливается в сон. Всё пронеслось так быстро, но отпечаталось в воспоминаниях горячим ожогом, от которого кровь вспенивается, а от боли мутнеет картинка. Сплошная каша из чувств и ощущений, где были руки, а где голова, где были мысли, а где животные инстинкты? Чон У хочет сбежать и хочет вернуться, боится последствий и боится не ощутить подобное снова. В попытке пересказать всё другими словами, в попытке лучше понять и осознать, проматывает события снова и снова. Дом. Второй этаж. Тело. Удар. Снова удар. Снова удар. Дом. Второй этаж. Тело. Дом. Второй этаж. Спальня. Тело в кровати. Удар. Снова удар. Дом, коридор, второй этаж, спальня, двуспальная кровать, темнота, спящее тело. Удар ножом, удар по лицу. Удар снова и снова. Калитка, двор, входная дверь, коридор, лестница, второй этаж, двуспальная кровать, мужчина. Удар и снова удар. Калитка, каменная дорожка, входная дверь, мамины туфли, большой торшер, деревянная лестница, поворот в спальню, дверь в комнату, двуспальная кровать, мужчина тянется за битой под кроватью, удар в лицо, удар в грудь. Он кричит, прикрывает лицо и тело руками, но нож пронзает и их. Белые простыни чернеют, брызги на изголовье, на тумбочке и ночнике, на стене. Хрустит и булькает что-то, когда лезвие заходит внутрь, летят капли во все стороны, когда оно выходит наружу. Разное давление на лезвие, когда оно входит в грудь или в шею, разная плотность кожи и мяса. Каково ощущать, когда нож пронзает мягкие глазные яблоки, щёки между челюстей или твёрдый лоб? Кровь плещется и льётся на пол, скрипят простыни, бурлит и пузырится изрешечённое туловище. Пальцы окунаются в прорехи и тянут за порванные мышцы. Хочется вытаскивать и рвать вату и синтепон, как из игрушки, разбрасывая в гневе вокруг внутренности ненавистного куска ткани. Что действительно было реально из этого?

***

— Отнеси в холодильник… Нет, пусть на утро что-нибудь приготовит. Только я хочу накормить его, а не отравить, ясно? А ты сходи в круглосуточный. Слышен чей-то голос за стеной. Безумно раскалывается голова, что даже подкашиваются ноги. Нужно обязательно встать, нельзя оставаться. Пытается передвигаться по стене, нащупывая проход. — Нет, не беспокойся. Я взял твою машину, да… Ничего страшного, отмоют, там немного. Не кипятись, ясно? Еле передвигает ногами, а развязанные шнурки мешаются, но находит лестницу, кажется, она ведёт на крышу. — Что?.. Да, он будет молчать. Завтра увидите… В этом районе даже на улице пахнет затхло, отчего тошнить стало сильнее. Пробираясь через сушилки с бельём, всё же подходит к краю. Такая густая темень несмотря на то, что время близится к утру, только под ногами горят тускло вывески, а перед глазами обшарпанные бесконечные кирпичные стены. Никого, пусто и тихо, заметят не сразу. Если не разобьётся, то истечёт кровью. Может, и заслуживает этого? — Ты?.. Вдруг хватает кто-то за бока, как только Чон У хотел сделать первый шаг, и они вместе валятся назад. — Что ты собирался делать, а? Юн брыкается, визжит и вырывается, но его крепко держат и прижимают. Надолго обессиленного парня не хватило, и он вяло сползает по чужому телу, утыкаясь носом в грудь. — Я же сказал, что позабочусь обо всём. Я не оставлю тебя одного, Чон У. Всё будет хорошо, — Шепчет в макушку и гладит по загривку, стараясь успокоить. Парень чувствует, как ноющие от слёз глаза стекленеют, но ладони рефлекторно, как при предсмертной агонии, вцепляются в чужую одежду, царапая кожу. Он дьявольски устал и снова отключается.