Звезда Давида

В такси тепло. Из колонок тихо играет какой-то знакомый трек, но Антон не вслушивается. Водитель сосредоточен на дороге и не обращает внимание на то, что происходит на заднем сиденье автомобиля. За эти полчаса он ни разу не посмотрел в зеркало заднего вида — Антон за этим следил. Это существенный плюс «бизнеса». Казалось, таксисты здесь проявляют интерес к пассажирам только в том случае, если тех начнёт рвать прямо на дорогую обивку салона или кто-то будет истекать кровью. Никого, к счастью, не рвало, хотя от перегара немного запотели окна на дверях. Антон на автомате пролистывает посты в каналах Телеграма, мало вчитываясь в содержимое. Его рука лежит на бедре Арса. Пальцы то сжимаются, то разжимаются, то невесомо касаются ткани брюк. Антон не знает, что сказать. После истерики в гримёрке они не обмолвились ни словом. Арс всё ещё был раздражён, хоть и не подавал виду. В такие моменты его лучше оставить в покое и просто ждать, пока он сам не начнёт разговор. Конечно, периодически приходится напоминать, что он всё ещё любим: мимолётно целовать в висок, на несколько мгновений зарываться пальцами в волосы, крепко прижиматься сзади и тут же отпускать, потому что ответной реакции ждать не имеет смысла. И Антон ждал. В прошлом он ждал слишком долго, чтобы несколько часов игнора играли существенную роль. Арс отвернулся к окну и замер. Даже на резких поворотах, когда тело по инерции должно отклоняться в сторону, Арс не двигался, словно одеревенел. Скоро он остынет, как и всегда, Антон в этом не сомневался. Однако где-то в области солнечного сплетения чувствовалась тяжесть, которая не давала расслабиться. Даже наоборот — заставляла нервно сжимать пальцы, дёргать коленкой, сглатывать мешающий в горле ком чаще обычного, бросать обеспокоенные взгляды в зеркало заднего вида, на самого водителя и на Арса. Нужно было что-то сказать. — Арс, ты как? — начал осторожно Антон. Он на всякий случай убрал руку с каменного бедра, на случай если водитель всё же решит отвлечься на пассажиров. В ответ, как и ожидалось, молчание. — Всё ещё злишься? Хотя чё я спрашиваю, конечно злишься. Я знаю, что лучше обсудить всё дома, но у меня слишком мерзкое ощущение. Предчувствие, я бы сказал. Я не справляюсь. Антон несколько секунд жалостливо пялился на тёмный затылок, всё ещё стуча пяткой по резиновому коврику под ногами. Наконец, Арс пошевелился и медленно отвернулся от окна. Он всё ещё не смотрел на Антона, но тяжесть в груди начала рассеиваться. — Ты прав, я злюсь, — тихо сказал Арс, поглаживая своё бедро, ещё тёплое от лежащей сверху ладони. — И, видимо, я тоже не справляюсь. Арс, поджав губы, глядел куда-то вниз, пока Антон с теплотой всматривался в аккуратный профиль. Не сдержавшись, он прошептал одними губами: — Я люблю тебя. Антон не надеялся, что Арс услышит, но тот вдруг перестал гладить собственное бедро и губы расплылись в улыбке. Внутри стало внезапно так легко, что захотелось заржать во весь голос. Голубые глаза за линзами очков, светящиеся даже в темноте салона, встретились с зелёными. — Ты ведь знаешь, что я тоже, — сказал Арс. Он замер, к чему-то прислушиваясь и улыбнулся ещё шире. — Слышишь, что играет? Антон сфокусировался на музыке. Действительно, трек был знакомый. — Сделайте громче, пожалуйста, — обратился Антон к водителю. Тот молча прибавил громкость на телефоне. «Я бы спел, что не скучаю по тебе, что не хочу держать за руку в темноте. Жаль, я не умею врать» — прозвучала строчка, а за ней пульсирующий бит, над которым Антон бился не одну неделю. Трек должен был получиться идеальным — под стать идеальному мужчине, которому он был посвящён. Арс покачивал головой в такт ритма, прикрыв глаза. Казалось, вопрос повис в воздухе, но он не осмеливался его задать. — Олеся говорила правду, кстати. Он для тебя, — ответил Антон на непрозвучавший вопрос. Он сглотнул снова образовавшийся в горле ком. Иногда Олеся Иванченко забывала выходить из образа нелепого астролога, который она поддерживала на съёмках, и бесила до чёртиков. Наверное, она и сама не поняла, что распиздела секрет, который Антон не хотел раскрывать. И уж тем более, о нём не должен был узнать Арс. Не в такое время и не при таких обстоятельствах. Либо никогда. Посвящать человеку своё творчество можно только в двух случаях: когда он ушёл и оставил после себя разорванное в клочья сердце или когда от чувств распирает настолько, что не хватает пространства вокруг, чтобы их выплеснуть. В обоих случаях чувства слишком сильные, слишком яркие для тридцати трёх летнего мужчины, который, казалось, до встречи с Арсением Поповым не чувствовал вовсе. И если девять месяцев назад распирающие чувства сами собой сложились в настолько годный трек, то какой трек может получиться, если любовь Арсения Попова пройдёт? Антон бы не хотел, чтобы Арс связывал крики его души со своей персоной. — Я догадывался, — усмехнулся Арс, — с самого его выхода вообще-то. Антон шумно выдохнул и потёр ладонями лицо. — И что меня выдало? — Никогда не видел, чтобы Иванченко убирала волосы назад. Да и глаза у неё так себе, не находишь? — Козёл, — с глупой улыбкой Антон помотал головой. В этот момент он позволил себе то, что не позволял в присутствии незнакомых: поднёс Арсову руку к губам и поцеловал пальцы. Через час с небольшим мужчины уже лежали на широкой кровати, наполовину укрывшись одеялами. У каждого было своё. Антон спал под толстым пуховым. По ночам от жары он скидывал с себя всё лишнее, в том числе и обнимающие его руки, и оставался мёрзнуть в одних трусах, пока Арс не просыпался и не накрывал его. Сам же Арс предпочитал спать под лёгким хлопковым покрывалом, благодаря которому дышала кожа. В спальне было темно. Сквозь плотные шторы свет не просачивался даже днём, от чего комната всегда была погружена в полумрак. Источником постоянного света служила неоновая подсветка под кроватью, отчего казалось, что кровать парит над полом. Настенные часы показывали пять утра. Когда-то Антона бесило поганое тиканье — он втихаря снимал часы и уносил в зал, но потом привык, перестав замечать монотонный звук. Желанию повесить часы прямо над занимающем пол стены телевизором Антон не препятствовал. Скорее, потакал, как и любым другим сомнительным хотелкам. Любил, видите ли, этот высокопарный граф обустраивать всё по классике, по старинке. Даже телевизор купил. Сказал, что хорошее кино нужно смотреть только на большом экране, только вот фильмы советских времён Антон хорошим кино не считал. Смотрел и пересматривал — да, кайфуя от аромата Арсовых волос, голова которого лежала у него на плече. Но не любил. Обоим не спалось. Антон в который раз перевернулся на другой бок и протяжно вздохнул. — Ты как? — спросил Арс, тоже повернувшись к Антону лицом. — Норм. Думаю. — Всё о том же? — Я не понимаю, правда. Что такого в том, что я заявлю официально о моих якобы отношениях. Нихуя ж не изменится. Видео, где я с Ирой, только слепошарые не видели. Ну будет ещё несколько из общей квартиры, это ж наоборот хорошо — закроем вопрос. — Так, окей, а я? — Не подписывай. Хватает и того, что флиртуешь с каждой встречной тёлкой, — прозвучало как предъява, но они оба знали — Антон не всерьёз. — На хуй иди, Шаст, — Арс не сдержал ухмылки. — На твой с удовольствием, — Антон понизил голос, стараясь придать ему сексуальности. Получилось плохо, потому что он тут же фыркнул в подушку. Арс со вздохом перевернулся на спину и устремил глаза в потолок. — Договорились же днём поговорить, нахера сейчас разгонять? Ладно, давай так. Меня категорически не устраивают две вещи. Первая — что креативный продюсер, — Арс сделал акцент на слове «креативный», — диктует как жить. Я согласился тогда поддержать игру только из-за шумихи вокруг закона о пропаганде, но сейчас кого вообще ебёт этот закон? Кого-то вообще посадили за это время? Уволили с канала? Оштрафовали? — Ага, потому что те, кого могли посадить, съебались, — вставил Антон. — И мы могли быть среди них, — Арс сжал губы в тонкую полоску, словно сожалея, и продолжил более мягко, повернув голову к Антону. — Мы можем просто жить. Жить, не раскрывая личную жизнь, но и не лгать. Я же как-то справляюсь с этим… весьма долго. — А вторая? — Вторая? То, что твои отношения с бывшей станут как никогда реальными. — Арс, ну ты же не серьёзно, — жалобно протянул Антон и посмотрел на возлюбленного с такой нежностью, что шипперы бы сдохли от умиления. — Ты же знаешь, как я к ней отношусь. Абсолютно никак. И то, что я влюбился в тебя во время отношений с ней, говорит о многом. — Например о том, что ты изменщик, — хмыкнул Арс. — А ты козёл. Антон нащупал край Арсова покрывала и резко запустил руку внутрь, чтобы схватить Арса а бедро. Завязалась потасовка. Одеяло и покрывало превратились в бесформенный ворох ткани, подушки полетели сначала на головы друг друга, затем и вовсе на пол. Если бы такое происходило в обычной новостройке, соседи за стенкой вполне могли проснуться от отборных ругательств и звучного мужского смеха, прерываемого чавкающими звуками поцелуев. Хорошо, что квартира находилась в элитном жилом комплексе и толстые стены позволяли устраивать даже оргии.

***

Никольские ряды клокочут предновогодней лихорадкой. В центре площади, окружённой кирпичными арками галереи, кружится карусель — её пестрые лошади с пластиковыми гривами взлетают и падают под диссонирующие звуки «В лесу родилась ёлочка», перебиваемые рёвом генератора. Между фонарями растянуты мерцающие гирлянды; у киосков, расставленных по периметру площади, беспорядочно толпятся люди; на катке, края которого заляпаны снежно-грязевой кашей, пацанёнок лет шести упорно пытается встать после падения, пока его мать не отрывается от телефона. У противоположного края площади вздымается искусственная горка — деревянный монстр, обтянутый пластиком. По её склонам с визгом скатываются дети на тюбингах, похожих на надувные пончики, почему-то чёрного цвета. Вместо мягкого сугроба, в котором в далёком детстве образовалась куча из детского смеха, варежек и перепутанных ног, внизу располагалась сетка для быстрого торможения. И над всем этим — липкий запах жареного масла, ваты и мороза, который въедается в одежду и кожу, как сам дух Питера. Мужчина крепче сжал маленькую руку в пухлой варежке — девочка норовила вырваться, как только увидела яркую карусель. Хотелось остановиться у киоска с глинтвейном, поближе рассмотреть витиеватые гирлянды, сделать селфи на фоне толпы и отправить в чат пацанам, но вместо этого пришлось ускорить шаг. — Пап, хочу вот на эту! — девочка показала варежкой на низенькую белую лошадь с красной попоной и голубой гривой. Она нетерпеливо крутилась на рядом, пока мужчина покупал билет на аттракцион. — В пять лет можно? — спросил он у кассира. Та оценивающе посмотрела на девочку и разрешила посадить её на запримеченную пластиковую лошадь. Мужчина натянул шапку чуть ниже на лоб и поправил очки. Сегодня он надел привычные тонированные с диоптриями, чтобы они оставались тёмными и на улице, и в помещении. На прогулках с семьёй он надевал именно их, чтобы скрывать часть лица и особенно ясные голубые глаза — делал всё, чтобы не привлекать внимание. Это получалось. За много лет никто не подходил сфотографироваться и попросить автограф, в соцсетях так и не появилось ни одной фотографии Арсения Попова с женой или дочерью. Кьяра была самостоятельным ребёнком. Она отказалась от того, чтобы папа шёл по кругу рядом с лошадкой и держал дочь за руку, поэтому Арсений встал у входа на аттракцион. Он внимательно следил за хохочущей Кьярой, рассеянно улыбаясь в ответ, но мысли были далеко за пределами Никольских рядов. Далеко за пределами Питера. После трёх подряд катаний на аттракционе и нескольких съездов с горки, где перед каждым нужно было отстоять длинную очередь, Кьяра захотела есть. — Смотри, здесь есть блинчики со сгущёнкой, — Арсений присел перед дочкой на корточки. — Хочешь? — Нет, — Кьяра помотала головой. Она сморщила нос и звонко чихнула. — О, кажется, нам пора домой. Заболеешь — мама меня наругает. — Не заболею, я тепло одета. В колготках даже, — заупрямилась Кьяра, а потом вдруг выдала: — Пап, давай шаверму купим! Арсений прыснул. Алёна не давала дочери жирную и вредную пищу, да и в целом старалась не заказывать доставку — готовила дома сама. Про посещение с отцом питерских фастфудов и шаверм Кьяра предусмотрительно молчала. — Только давай одну на двоих возьмём, а то дома мама с бабушкой столько наготовили! Надо сделать вид, что мы голодные. В ближайшем заведении с одной самых вкусных питерских шаверм предупредили, что через полчаса они закрываются, и Арсений пообещал успеть вовремя ретироваться. — А потом Вадик отобрал у Стефана машинку и забрал себе домой! Это которая жёлтая, а красную он спрятал в садике и не говорит где, — лепетала Кьяра с набитым ртом. — Стефан пожаловался Ирине Палоне, а она сказала, что он должен делиться. Но это его машинки, из дома, а в садик он принёс их, потому что ему не нравятся общие игрушки. — Так, и что сделал Стефан? Вернул обратно машинки? — Арсений внимательно слушал рассказ дочери. — Нет. Он назвал Ирину Палону, — Кьяра понизила голос и придвинулась ближе к отцу, — дурой. — Какой кошмар! — воскликнул Арсений. — Ирина Павловна его наказала? — Да. Он в тихий час сидел на стульчике. Ирина Палона потом нам всем сказала, что надо делиться, даже если игрушки из дома. Но это неправильно, я не согласна. — Почему? — Тогда получается, что это уже не твои игрушки, а общие. — И что плохого в том, чтобы делить свои игрушки с теми, кто тебе нравится? Арсению нравилось слушать размышления дочери. Её детская непосредственность безупречно сочеталась с высоким уровнем интеллекта, подтверждённый тестом Векслера. — Пап, ну ты подумай! — Кьяра отложила покусанную шаверму и начала объяснение, словно ребёнок не она, а Арсений. — Вот у меня есть Пинки Пай, которую бабушка мне дарила. Я её когда в садик приносила, не давала трогать даже Стасику. У него Радуга Дэш, и он мне предлагал поменяться. Потому что я свою Пони люблю, а чужую нет. И потому что это подарок. А вдруг он её испортит или, — Кьяра скривилась и хихикнула, — написает на неё! Я не хочу, чтобы её трогали. Она моя и всё. Арсений наблюдал, как её брови сдвигаются в той же сердитой складке, что и у него самого. Ему было интересно, к какому финалу приведёт этот диалог. — Но ведь Радугу Дэш ты тоже любишь? — Не так, как Пинки! — Кьяра ударила ногой по ножке стула. — Пинки — она особенная. Её нельзя... — она замялась, ища слово, — нельзя заменять. А Вадик... — Кьяра вдруг стала серьёзной, — он сначала дал Стефану красную машинку. Потому что Стефан попросил. Мы все видели. А когда Стефан взял жёлтую без спроса, Вадик промолчал. — Почему же он молчал? — Арсений намеренно сделал вид, что не понимает. Кьяра вздохнула, как взрослая: — Потому что боялся, что Стефан перестанет с ним дружить. Но теперь-то Стефан ещё больше привязался! Это глупо, да ведь? Арсений сделал глоток Американо с горьким послевкусием. Ему показалось, что в этом умозаключении отсутствует логика. — Да, солнце, это очень глупо. Надо сразу говорить то, что чувствуешь, — он взял салфетку и вытер пятно от соуса на щеке дочери. — Вот! — Кьяра торжествующе хлопнула ладошками. — Я так и знала, что ты поймёшь. Ты же умный. Арсений не хотел разрушать веру в его интеллектуальные способности, но всё же спросил: — Кьяр, а зачем надо было одну машинку забирать себе, а другую прятать? Можно же было вместе играть. Кьяра закатила глаза, как будто объясняла очевидное: — Потому что если отдать обе — Стефан уйдёт совсем. А так... — она развела руками в универсальном жесте взрослого разочарования, — у него осталась надежда, что он найдёт красную машину. А Вадик ещё и дразнится на него, что обязательно принесёт обратно жёлтую, но не приносит. Она вдруг оживилась, ткнув пальцем в воздух: — Это как в «Том и Джерри»! Том пытается поймать Джерри, делает ему гадости, но не ест. Почему? Кошки же едят мышей, а он не ест. — И правда, почему не ест?.. — протянул Арсений, подперев рукой подбородок. Эта аналогия далась ему с большим трудом. — Любит, наверное, — пожала плечами Кьяра. Арсений во все глаза смотрел на такую взрослую маленькую дочь. Казалось бы, детсадовские разборки пятилеток были абсолютной глупостью, но как же глубоко Кьяра погрузилась в ситуацию и с каким интересом рассуждала о ней! В этот момент Арсений гордился дочерью как никогда раньше. Гордился он и женой с тёщей, которые дали ей должное воспитание, пока сам он девять месяцев в год был в разъездах. Видел ли он в этом свою заслугу тоже? Нисколько, и это его очень расстраивало. — А ты, пап? Всегда говоришь то, что чувствуешь? — вдруг спросила Кьяра. Он посмотрел в эти большие наивные глаза и не нашёлся, что ответить. Соврать он не мог, но и правду говорит не хотелось. Вместо ответа он посмотрел время на экране телефона и заявил, что пора возвращаться домой. Зал утопал в золоте и хвое. Гирлянды, натянутые вдоль карниза, отражались в стеклянных дверцах декоративного серванта, где стоял парадный сервиз. Он достался Арсению от его покойной бабушки, и он бы с удовольствием доставал его по праздникам, но в доме были свои порядки. На столе стояли миски с салатами: фирменный Алёнин «Оливье» с креветками, салат из копчёной курицы с тыквой, идеально ровный холодец — тёща сама варила его с трюфелем, чтобы получился «как в мишленовском ресторане», нарезка из дорогого сервелата, ветчины и трёх видов сыра. Были ещё блюда, но Арсений даже не поинтересовался их составом — набрал к себе в тарелку всего понемногу на пробу. Алёна пообещала Кьяре, что она может встретить Новый год вместе со взрослыми. Однако за несколько часов, проведённых на прогулке с отцом, малышка так утомилась, что заснула сразу после предновогоднего ужина. Телевизор монотонно гудел поздравительной речью президента. Тесть неторопливо разлил по бокалам купленное Арсением шампанское, на его заплывшем лице появилась довольная улыбка. — После шампусика бахнем самогончика с тобой, Сень. Домашний, приятный, никакого похмелья, — обратился он к Арсению и, не дожидаясь ответа, налил мутную жидкость в две стопки. — Вячеслав Михайлович, я не пью крепкое, вы же знаете. — Надо, Сеня, надо. За здоровье родных и близких надо. Наконец, после слов «С новым, две тысячи двадцать первым годом» послышался бой курантов. Вячеслав Михайлович решил опрокинуть в себя стопку самогона перед шампанским под неодобрительный возглас жены и тут же налил себе ещё. Арсений разложил перед собой заранее приготовленный клочок бумаги и, занеся над ним ручку, замер. Каждый год со времён юности он писал желание на бумажке, сжигал её, кидая ошметки в бокал, и выпивал. Когда был молодым, желания были до дурости бессмысленны: секс, женщины, деньги. С появлением в его жизни Кьяры, он желал лишь счастья и здоровья дочери. Как ни странно, желания в той или иной степени сбывались. У него были женщины, секс, потом пошла в гору карьера, а Кьяра росла вполне здоровым и довольным жизнью ребёнком. Что-то дрогнуло внутри, когда он уже намерился написать имя дочери. Вместо этого рука вывела на бумаге два слова «поймать мышь». Арсений не успел подумать над значением, когда куранты отбивали последние удары. Он второпях поджёг бумажку и с прищуром смотрел на плавящиеся чернила, пока не обожгло пальцы. — Фу, ну и навонял ты тут со своим желанием, — поморщилась Алёна. — С Новым годом! — прозвучала какофония голосов, а за ней звон бокалов. Привкус жжёной бумаги остался на языке, но почему-то не был неприятным. Пока Алёна отходила в спальню за подарками, Арсений проверил Телеграм. Ровно в полночь в чате с пацанами появился кружок от Стаса с поздравлениями — скорее всего, записанный заранее и брошенный в отложку, — больше сообщений не было. Из участников чата онлайн был только он один, что неудивительно. Каждый из них сейчас отмечал Новый год с самыми близкими, с чего бы им отвлекаться на рабочие чаты? От жены Арсений получил в подарок наручные часы. Классические, с золотыми стрелками и чёрным кожаным ремешком — сказала, что они подойдут под его парадно-деловые костюмы. Два года назад тоже были часы, но попроще, для повседневных образов. Надевал Арсений их, правда, всего несколько раз, но зато они красиво покоятся на специальной подставке на комоде в спальне. Подарки Арсения тоже были без изысков. Алёне — сертификат на одежду её любимого бренда Lichi, её родителям — путёвку на выходные в санаторий, в который они грезили отправиться уже полгода, но никак не могли решиться на поездку — то с внучкой надо посидеть, то на дачу съездить, то сделать свои важные пенсионерские дела. Не до санаториев было. — Выглядит, как у депутата, — восхитилась Мария Степановна, когда Арсений примерил часы. Алёна схватила его руку и поднесла к носу матери, — и пахнет настоящей кожей! Ну жених! Арсений посмотрел на ёлку. Внизу, под пышными ветвями, в яркой упаковке ждал подарок для Кьяры — детский скейтборд с фиолетовыми колёсами и со всей экипировкой: шлем, наколенники с налокотниками, перчатки. Он представил, как утром, пока родителя спят, она присядет у ёлки и начнёт срывать с подарочных коробок банты. С каждым новым подарком её улыбка будет всё шире, а когда доберётся до скейтборда, разразится звонким смехом. Она побежит в спальню родителей, плюхнется на кровать прямо на закутанные в одеяла тела и будет щебетать о чудесных подарках от Деда Мороза, с благодарностью глядя на родителей. Впервые за вечер внутри разлилось что-то тёплое. Наверное, из-за самогона. Когда на телефоне внезапно появился входящий видео звонок от Серёги, Арсений усмехнулся. Странно, что тот всё же сподобился позвонить лично после сухой отписки в чате о том, что занят и поздравит всех позже. Арсений смахнул ползунок вправо, и увидел бородатую рожу лучшего друга. — Арсээээн! — заорал в камеру Серёга, — С наступившим тебя, любимый! Думал, мы про тебя забыли? А вот хуй, не отвертишься! За его спиной мелькали гирлянды, официанты с подносами, чужие руки с бокалами. — И тебя с праздником, Серёг! Ты с кем там? Камера дёрнулась право, и на экране появилось лицо Антона. — О, Шаст, с Новым, — начал Арсений, но голос сорвался. Он кашлянул, делая вид, что подавился дымом. Может, и вправду подавился. — Годом, — закончил за него Антон. — И тебя, Арс. В общем, желаю всего-всего самого-самого и ещё чуть больше. Чтобы в этом году… — он сделал паузу, будто подбирая слова, — всё сложилось так, как ты хочешь. Прям вот чтобы ну… Ну ты понял. На последней фразе Антон поднял бокал и стукнул им о камеру. На нём был свитшот, который Арсений ему дарил на День рождения. Обычный такой, чёрный, с придуманным самим Арсением символом на уровне сердца — равносторонний треугольник с направленным вверх углом, но стороны не цельные, а каждая словно разрезана на три равные части. Арсений в ответ поднёс к камере дымящуюся сигарету. — Ну и хули курим? — усмехнулся Антон. — Ты ж говорил, что дома не куришь. Всё в порядке? В кадре снова показался Серёга, который выхватил телефон из рук друга. — Так, я тут. Оливье закончилось, прикинь! Я ещё не съел годовую норму, а у них на кухне какая-то хуета. Арсений поджал губы, представив на миг, как сидит рядом с пацанами и тоже возмущается по поводу отсутствия Оливье. — Короче, давай, чтоб хуй стоял и бабки были, — выдал Серёга. В кадре теперь помещались лица обоих друзей. — Чё, ты как там? Чё подарили? — Да слушай, всё хорошо. Посидели, поели, Алёна с родителями ушли салюты пускать, а я вот с балкона смотрю. — Арсений намеренно упустил вопрос про подарки. На улице совсем рядом с домом действительно взорвался фейерверк. — Скоро ещё Поз с Катей подскочат, будем до утра отжигать. Да, Шаст, будем ведь? Тебе же никуда не надо? — Я свободен как птица, — подтвердил Антон, глядя прямо в камеру. Арсению показалось, что за его словами скрывается какой-то смысл, но затолкал мысль глубже в голову. Арсений только заметил, что пепел от сигареты осыпался на плитку. Он решил убрать его позже — чувствовал, что выйдет курить за эти праздники ещё не раз. — Кстати, Поз к себе второго числа зовёт в гости, намечается туса всех наших. Ну, не совсем всех, конечно… В общем, он напишет в чат ещё. Приезжайте с Алёной. На этих словах губы Антона дрогнули, и он опустил взгляд вниз. Только на секунду, потому что в следующую он снова его поднял: — Да, Арс, пригоняй. Будем ждать. Что-то в этом взгляде и в этих словах заставили Арсения мгновенно принять решение. — У Алёны столько планов на праздники, так что приеду один. Вечером второго января Арсений словил дежавю, когда два дня назад точно так же курил на балконе своей квартиры. Сейчас он стоял на балконе второго этажа частного дома, с удовольствием втягивая тяжёлый дым синего Parlament. Сигарету он вытащил из пачки Антона и незаметно ускользнул курить в одиночестве. Атмосфера располагала подумать. Только выехав за пределы Питера, Арсений почувствовал облегчение. Он пытался обнаружить в себе хотя бы толику сожаления или вины, за то что уезжает от семьи, с которой и так проводит недостаточно времени, но не смог. Время от времени по спине пробегали тревожные мурашки, но он списывал это на предвкушение отменной вечеринки в кругу друзей. Помимо пацанов, здесь были Катя, Стас с женой, Оксана и ещё несколько приближённых к четвёрке импровизаторов ребят из команды Дыммашины. Савину и Тео Позовых забрали на пару дней родители Кати. Хоть мальчонке и было чуть больше года, он удивительно хорошо переносил разлуку с матерью, а ответственная старшая сестра обещала за ним присмотреть. Единственная, кого не хватало, это Ирина Кузнецова. Сзади открылась дверь. Арсений не успел выкурить и половины сигареты, как его обнаружил Антон. — Ты б сказал, что курить идёшь, — сказал он, тоже закуривая. Его взгляд упал на зажатую в пальцах Арсения сигарету. — Ещё и у меня спиздил без спроса, козёл. Арсений усмехнулся и пожал плечами. Он устремил взгляд за стёклами очков на череду разномастных домов частного сектора, обнесённых заборами, лишь бы не смотреть на Антона. Тот же, напротив, прожигал взглядом его профиль, от которого лицо начинало гореть. — Чё без Алёны? — спросил Антон после пары затяжек. — Реально дела или ты просто её не звал? Арсений поджал губы, но быстро нашёлся, чем парировать: — А у Кузнецовой дела или ты просто её не звал? — Туше, Арс! — Антон зажал сигарету между зубами и похлопал в ладоши. — Тебе ещё долго? Я докурил просто, хочу в тепло, — Арсений уже было развернулся, чтобы покинуть балкон, но признание Антона застало его врасплох. — Я расстался с ней. Арсений поднял на него глаза и почувствовал, что заморгал слишком часто. — Почему? — Ещё в октябре. Потом решали квартирный вопрос, потом переезд, и всё это в перерывах между съёмками. Короче, там такая история… Длительная. — Я… сочувствую, Шаст, — Арсений несмело похлопал Антона по плечу и быстро убрал руку. — Как ты? — Да ты знаешь, неплохо. Как-будто без неё гораздо лучше, чем с ней. Вряд ли ты в курсе, конечно, но это не первое расставание. Уже третье, и от этого очень устаёшь. Антон затушил окурок о пепельницу, снял вдруг куртку и накинул её на плечи Арса, на несколько долгих мгновений задержав ладони. Арсений испугался, что напряжение его тела можно ощутить даже через несколько слоёв одежды. — Сойдётесь ещё, — выдохнул он. — Если захотите. — Не, не сойдёмся. Свободным быть прекрасно, знаешь? — Антон щурился из-под чёлки прямо в растерянные глаза Арса, тщательно подбирая слова. — Но не от кого-то, а для кого-то. И я принял решение, что хочу полностью освободить сердце для другого человека. — О, так у тебя есть кто-то на примете? — нервно усмехнулся Арсений. Он не знал, на чём задержать взгляд, чтобы остановить хаотичное движение зрачков. — Пожалуй, за это надо выпить. Жаль, я не пью крепкое. Хотя… за твоё счастье можно и водочки выпить. — Арс. Антон подошёл непозволительно близко, опустил взгляд вниз и коснулся пальцев Арсения. Не встретив сопротивления, он накрыл их своей ладонью. Стук сердца отдавался где-то в горле, дыхание сбилось. — Я ведь не ошибся? — тихий вопрос прямо над ухом. По спине бегут мурашки. — Если ты скажешь, что я ошибся, обещаю, что больше никогда не подойду и не буду вестись на намёки. Они были, я знаю. Слишком явные, чтобы не замечать. Либо я слишком… влюблён и несу хуйню. Тогда просто въеби мне. Просто въеби мне, чтобы нахуй выбило эти мысли из башки. Я торчал в этих отношениях и думал, что всё наладится и что чувства к тебе со временем уйдут. И они реально уходили — или мне так казалось, — когда ты торчал в своём Питере. А потом ты приезжал — и всё, пизда, всё по новой. Ещё сильнее. А ещё эти твои долгие взгляды, касания, намёки… — Антон шептал признания одно за другим, пока Арсений стоял не шевелясь, а его сердце стремилось вырваться из грудной клетки. — Ты не представляешь, как долго я решался на этот разговор и как я боялся ошибиться. Поэтому просто скажи, это всё правда или мне надо съебаться? Накрытая ладонью Антона рука задрожала. Тогда он робко переплёл свои пальцы с Арсовыми и крепко сжал. — Шаст, у меня семья. Это всё, что смог сказать Арсений в этот момент. Глаза были закрыты, лицо практически уткнулось в тот самый чёрный свитшот с изрезанным треугольником. От него пахло остатками сигаретным дыма, морозом и цитрусовым одеколоном. — Я знаю и ничего не прошу. Просто хотел получить ответ. Спасибо. — Антон отодвинулся и хотел опустить руку, но Арсений не дал. Он сам сделал крошечный шаг вперёд, не глядя в глаза потёрся носом о гладко выбритую щёку и шепнул: — А ты попроси. Никто из них не заметил, как из спальни через стекло на них смотрели сощуренные тёмно-карие глаза.