«Связанные»

Джихану было двадцать один, когда он впервые почувствовал, что значит — быть раздавленным.   Это случилось в середине дня, прямо во время лекции. Он лениво вертел ручку в пальцах, слушая монотонный голос преподавателя, когда вдруг внутри что-то оборвалось. Грудную клетку сжало так сильно, что он не смог вдохнуть. Будто рёбра треснули. Джихан ощущал как невидимые руки сомкнулись на его груди, вдавливая в позвоночник. Воздух выжгло из лёгких, и он закашлялся, согнувшись пополам. Стук сердца отдавался эхом в ушах и затем резко потемнело в глазах. А потом все тело заполнилось животным страхом. В очередной раз, он чувствовал, что это ощущение страха было не его собственным. Потому что, он был детским и пробирающим до дрожи. Джихан чувствовал себя маленьким ребенком, которого бросили одного в огромной темноте и пустоте. Мир вокруг померк, растворился, ушёл куда-то на второй план.   Лекция. Голоса. Шум ручек по бумаге. Всё исчезло. Остался только страх маленькой девочки, которая боялась остаться одна. Джихан испугался до онемения. В детдоме рассказывали, что той зимой снег был особенно плотным. Он ложился на землю вязкой подушкой, глушил звуки, заглушал шум улиц и даже запахи. Белая тишина.   Авария случилась вечером, когда Алья уже неволей засыпала в машине. Она тогда любила долгие поездки: мерное покачивание убаюкивало, и её клонило в сон. За окном стекло затянуло изморозью, а за ним таяла бесконечная ночь, пронзённая жёлтым светом редких фонарей.   Машина, в которой она ехала, была тёплой и уютной. В салоне пахло кожаными сиденьями, духами матери и слабым ароматом детского шампуня. За рулем был дедушка Мустафа. В тот день он, должно быть, говорил с её матерью, пока та отвечала рассеянными словами, проверяя что-то в телефоне. Наверное, напомнил, что впереди скользкий участок дороги. Может, даже попытался сбавить скорость.   Но никто не ожидал удара.   Когда машина закружилась на льду, Алья ещё не понимала, что происходит. Лёгкое покачивание вдруг сменилось резким толчком, словно кто-то схватил её за плечи и резко дёрнул вперёд. Мать вскрикнула. Громкий треск. Скрежет металла, рванувший ей барабанные перепонки.   Мир перевернулся.   Алья почувствовала, как ремень безопасности впился в грудь, словно нож. Машина вращалась, точно находилась в водовороте, и она беспомощно болталась в этом хаосе безмолвной куклой. Всё слилось воедино: свист воздуха, визг тормозов, истошные крики.   А потом из неоткуда пришелся сильный удар. Такой сильный, что у неё выбило воздух из лёгких. Вспышка боли проснулась в голове, будто кто-то с размаху ударил по черепу камнем. Мир вокруг зашатался и потух, не оставляя за собой огромное «ни-че-го».   Алья зажмурилась, пытаясь удержаться за что-то, но пальцы нашли лишь пустоту. Когда глаза снова открылись, всё было не так, как раньше.  Первое, что она увидела — это снег. Его было слишком много. Он забился между треснувшими стеклами, наполовину засыпал её лицо. Дышать стало ещё труднее, воздух был колючий, обжигающий.   Машина перевернулась на бок. Маленькая девочка попробовала пошевелиться, но тело будто не слушалось. Плечо горело тупой, жгучей болью. В глазах ужасно двоилось и размывался фокус. Где-то рядом слышался слабый, прерывистый стон. Алья с трудом повернула голову и увидела Мустафу. Его лицо было измазано кровью, рука нелепо вывернута, а глаза смотрели в пустоту. Пожилой человек шевельнул губами, пытаясь что-то сказать, но изо рта вытекла тёмная струйка.   — Дедушка… — голос Альи прозвучал слишком тихо, чтобы её услышали. Она потянулась к нему, но рука дрожала, как у больной старухи. В голове мелькнула паника: почему мама молчит?   Алья начала судорожно моргать, разглядывая искорёженный салон. И тогда заметила мать.   Женщина сидела с той же стороны, что и Алья, только… слишком неподвижно. Лицо её было бледным, белее снега. Голова запрокинута назад, а глаза — широко распахнуты.   — Мама…   Она не отвечала.   Алья замерла, боясь даже дышать.   Что-то было явно не так.   Девочка не понимала, почему не слышит её дыхания, почему мать не зовёт на помощь, не истерит и не кричит на дочь как обычно.  Почему?   Тёмное пятно расползалось по воротнику её пальто.   Алья вдруг почувствовала, как начинает задыхаться. Боль в теле слилась с болью в голове, со страхом, с леденящей пустотой вокруг. Хотелось закричать, но из горла вырвался только слабый, жалкий всхлип.   Тогда она ещё не знала, что когда-нибудь проснётся от того же всхлипа, раздающегося в собственной голове.   Тогда она ещё не знала, что мать выжила, но бросила собственного ребенка на произвол судьбы. Что её вытащили из машины первой, а потом… оставили.   Что, когда приехали спасатели, её мать уже ушла.   Тогда она ещё не знала, что проведёт несколько недель в больнице с гипсом на руке и разбитыми губами. Что, когда наконец выпишется, её отвезут не домой, а в серое, холодное здание, где пахнет затхлым воздухом и чужими слезами других детей. Тогда она ещё не знала, что у неё больше нет семьи.   Только снег.   Только звенящая в ушах пустота. Но она не знала, что где-то далеко, за сотни километров, кто-то в это же мгновение почувствовал то же самое.   И что этот человек когда-нибудь найдёт её.

***

— Ты совсем не думаешь о будущем, Алья!   Голос матери Каролин, звонкий и гневный, словно кнут, рассекает воздух, но не ранит. Уже не ранит. Алья стоит у окна, касаясь пальцами холодного стекла, и смотрит, как дождь оставляет длинные, тонкие следы на стекле, словно кто-то там, снаружи, выцарапывает каплями узоры.   — Думаю, мама, — её голос ровный, почти отстранённый.   — Тогда почему ты делаешь это? Зачем связываешь себя с ним?   Зачем?   Вопрос, который она задавала себе сотни раз.   Она познакомилась с Бораном в университете, когда ещё училась на первом курсе медицинского факультета. С тех пор, кажется утекло много воды, и он казался ей другим: такой уверенный, собранный, с той хищной спокойной силой, что вроде должна быть в каждом мужчине. Когда он разговаривал, мир вокруг будто специально затихал, уступая место его словам, чтобы главное Боан был услышан. Алья не помнит, в какой момент их взгляды встретились, как они успели привязаться друг другу в короткое время. Но помнит, что в этот миг что-то изменилось в ней безвозвратно. Это чувство было похоже на точку невозврата в жизни каждого человека. Она никогда не верила в судьбу. Но в тот день ощутила, как её собственный мир слегка накренился, подстраиваясь под новую реальность. 

***

Боран выделялся тем, что никогда не спешил. По крайнем мере, так казалось Алье. Он не торопил её, никогда не давил. Мужчина просто был рядом с ней в каждом моменте её жизни: в длинных прогулках по улицам, в неспешных разговорах, в редких прикосновениях, от которых внутри что-то сжималось.   Он смотрел на неё, и в его глазах не было терзающих вопросов, которые он бы хотел задать ей. Не было требований и каких-то личных границ, которые он от неё ожидал. Только терпеливое ожидание. И Алья про себя подумала: если бы она наверное отвернется и уйдет, он не станет её останавливать.   Но, наверное это и привлекало ее в нем. Она почему-то не уходила от Борана. Когда он впервые взял её за руку, пальцы сомкнулись слишком легко и без колебания. Алья будто всю жизнь знала Борана, и могла точно не сторонится его, или чувствовать дискомфорт. Даже голос мужчины магнетическим образом успокаивал Алью, даря ощущение надежности: — Я не прошу тебя ответить сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: я готов ждать тебя столько, сколько понадобится.   Алья не говорила ничего в ответ, только сжимала его пальцы крепче, боясь, что если разожмёт руку, всё исчезнет и уйдет в труху. Девушка всё чаще смотрела в собственные глаза и пыталась понять: Так выглядит счастье? Или привычка держаться за того, кто дарит любовь и тепло?

***

Это не произошло даже через год. В редкие моменты, когда Джихан позволял себе думать о прошлом, он ощущал гложущую пустоту у себя в груди. Словно заусенцу: если не трогать — не мешает, но стоит только задеть, и захочется её вырвать чуть ли не с мясом, лишь бы ничего не мозолило глаза.   Мерьем ходила где-то рядом — в мыслях, в воспоминаниях, в городе, который стал для него слишком тесным. Он не искал её, и из-за этого чувствовал себя виноватым. По отношению к ней, будто предавал, и по отношению к той, кого даже не знал в лицо. Джихан метался между призраками в его жизни. Если бы мужчина верил в судьбу, он бы сказал, что она злорадно смеётся ему в лицо. В мыслях была одна, но то, что он чувствовал и испытывал в сердце было совсем другим. Но он не верил в судьбу.

***

Это было не похоже ни на одно чувство, что Алья знала раньше.   Не радость. Не облегчение. Не страх. Не тревога.   Это была любовь. Острая. Жгучая.   Алья смотрела на него, и её дыхание было таким же неровным, как свет тусклой лампы у изголовья. Маленькое тельце в её руках казалось чем-то таким хрупким, что его можно было сломать даже взглядом.   Но он был живым.   Её сын. Её Дениз.   Он дышал — крохотными, лёгкими вдохами.  Его крошечные пальцы сжимались, когда она касалась их.   Её мальчик улыбался во сне. И это было так больно, так радостно правильно одновременно, что у неё разрывалось сердце. Чувство тяжёлое, чернильное, густое, как ночь за окном. Она гладила его тёплую ладошку, и ей казалось, что в этот момент она должна чувствовать себя целой. Что-то должно было замкнуться, стать завершённым. Но вместо этого что-то в ней продолжало звенеть натянутой нитью, которая не могла оборваться, но и не могла найти, за что зацепиться.   Алья закрыла глаза. Она чувствовала винегрет из разных смешанных ощущений: она была счастлива, усталой, и даже пустой. Девушка задавала вопрос самой себе, возможно ли чувствовать всё это одновременно. И кажется, возможно.

***

В эту же ночь Джихан спал беспокойно.   Он не помнил, что ему снилось, но где-то на грани сознания было ощущение, будто он что-то потерял.   Что-то до боли важное, которое ему следовало бы удержать в руках, но оно выскользнуло.   Он проснулся резко, тяжело дыша, и провёл ладонями по лицу.   Чёрт.   Что за дрянь?   Ему не было страшно и даже не было больно.   Но внутри что-то ныло. Какой-то неуловимое тепло растекалось по всему телу. Это была яркая вспышка. Но одновременно словно глухо, тянуще старая, зажившая рана, о которой не помнишь, пока не дотронешься случайно.   Он встал, прошёлся по комнате, открыл окно. Мардин жил своей жизнь. Город дышал.   Но мужчина чувствовал себя странно, и оно не было похоже на остальные прежние его чувства, которые заполняли Джихана с головой. На этот раз, он чувствовал будто пропустил самое важное мероприятие в своей жизни. В тот день родился его племянник Джихан-Дениз.

***

Воздух в палате был тяжёлым. Не от запаха лекарств — их Алья больше не замечала, — а от чего-то более глубокого, вязкого, разливающегося по венам вместе с каждым новым вдохом.   Страх.   Он сидел внутри неё давно, окопавшись где-то между рёбер. Он заставлял её не спать ночами, впиваясь в пальцы, когда она сидела у кровати Борана, сжимая его холодную руку. Он рос, наполнял её всё сильнее, и вот теперь, в этот момент, он стал таким огромным, что не оставил в ней ничего, кроме себя.   — Борaн… — голос её сорвался, едва не сломался.   Его глаза, всегда такие тёплые, всегда такие живые, теперь казались мутными. Грудь едва поднималась.   — Всё хорошо… — он улыбнулся. Насколько это вообще возможно было в таком состоянии.   Нет, не хорошо. Он нагло лгал ей глядя в глаза, пытаясь заставить их обоих в это поверить. Но что ещё им оставалось?   — Всё хорошо, Алья, — повторил он чуть твёрже. Пальцы её сжались крепче, ногти впились в его кожу, но силы в них не было. Только беспомощность. Девушка давно потеряла надежду на их «долго и счастливо». А затем это случилось.   Его рука в её ладони дёрнулась, пальцы конвульсивно сжались, а затем обмякли.   Монитор за её спиной издала долгий, протяжный сигнал.   — Борaн? — её голос дрожал.   Он не ответил. И вдруг её мир, её воздух, её время замерло. Тишина прискорбной потери заполнил всю больничную комнату. Алья сломалась в этой тишине, что убивало все живое, хоть и не признается самой себе. Где-то вдалеке, в шуме города, в неоновых огнях улиц, Джихан вдруг почувствовал, как его сердце пронзает что-то резкое и ледяное как острый нож. Брюнет даже не сразу понял, что произошло и почему, как… Но это ощущение… Оно было таким острым, что он машинально остановился, выдохнул, прижимая ладонь к груди. Казалось, что где-то совсем рядом кто-то разрывается на части. Кто-то, чья боль отдалась в нём самом, эхом отдаваясь в рёбрах.  

***

Алья не помнила, как они доехали.   Дорога в Мардин была долгой, гулкой, пропитанной тишиной, которая резала слух.   Внутри машины было душно, но даже открытые окна не помогали. Воздух был вязким, сухим, будто впитал в себя всю скорбь этого пути.   Девушка сидела на заднем сиденье, не ощущая спины, не чувствуя пальцев, сжимающих подол платья. Всё было затянуто серой дымкой, как в плохом сне, который должен закончиться… но не заканчивается.   Гроб Борана находился в другой машине, что ехала сзади. Алья знала это и не оборачивалась, боясь, что если посмотреть… если встретиться взглядом с этим проклятым деревом, с тем, что осталось от него, — она не сможет выдержать ещё раз. К горлу машинально подступала тошнота как только она думала об это, но девушка сглатывала её, глубоко дыша.   Алья не имела права сломаться. Не здесь и не сейчас. Спутанные мысли, стиснутая челюсть, тупая боль в висках. Она смотрела перед собой, не видя дороги. Только пыль, только смазанные пятна огней, только неоновый свет от фонарей, прыгающий по лобовому стеклу.   А впереди был Мардин.  

***

Джихан знал, что семья брата Борана приедет. Знал, но все же не готовился. Он стоял у ворот кладбища, прислонившись плечом к каменной ограде, и курил. Губы сжимали фильтр слишком сильно, а пальцы нервно барабанили по зажигалке. Он не знал, что будет чувствовать, когда увидит их. Когда увидит сына брата, последнее что оставил после себя Боран. Но когда фары машины прорезали предрассветную темноту и плавно затормозили у ворот, его сердце дёрнулось так резко, что он на секунду замер, глядя перед собой. Дверь открылась, и она вышла.   Чёрное платье. Тёмные волосы, вьющиеся локоны словно волны неспокойного моря. Лицо — белое, как мрамор. И глаза. Глаза, в которых было столько боли, что у него перехватило дыхание.   Это была не просто печаль или скорбь вдовы. Это было что-то большее.   Что-то, что прожигало её изнутри, сжигало, не оставляя ничего, кроме пустоты.   И эта пустота хлынула на него с такой силой, что он непроизвольно шагнул вперёд, даже не осознавая этого.   Он не знал её.   Но почему-то… чувствовал. Читал каждую эмоцию как открытую книгу.  Где-то глубоко в груди, в самых рёбрах, что-то болезненно сжалось. Она стояла прямо перед ним, опустив взгляд, и казалась… такой хрупкой.  Но не сломанной.   Нет.   В её позе, в том, как дрожали тонкие пальцы, а плечи были упрямо расправлены, было что-то — что-то жёсткое, что-то упёртое, что-то настолько сильное, что у него во рту пересохло.   Она посмотрела на него.   И он понял, что пропал.