«Связанные»

Джихан лежал на старом диване, с которого сдирались кожанки. Документы для завтрашнего собрания давно сползли на пол. Он не открывал их уже несколько дней. Он пытался сдерживать себя в попытке не писать и даже не звонить ей. Он сейчас просто не понимал, что ей сейчас нужно: он, или тишина. Ее эмоции смешивались воедино словно взрывной коктейль в последние дни. То ли тоска, то ли тревога… Но он ощущал их как собственное. Брюнет с передними седыми волосами, облокотился на край подоконника, глядя в темноту улицы. Пальцы машинально скользнули по телефону и набирают уже знакомый, выученный наизусть номер. Но палец зависает в воздухе в последнее мгновенье. «Она спит», — сказал он себе. «Нет», — откликнулось что-то внутри. — «Ты же знаешь, что нет». Он выдохнул, спрятал телефон и прошептал: — Разве можно так скучать по человеку?

***

Алья стояла в операционной. Ей казалось что всё нормализовалось и вернулось в былую стабильность. Всё было в порядке.  Её пациент как всегда стабилен. Команда сегодня удивительно молчалива. Снаружи могло казаться, что Алья сегодня необычайно спокойна и хладнокровна. Но внутри неё — всё бушевало. Хотелось опрокинуть лежащие на столе документы, вырвать собственный бейджик, что висел на её шее. Алья Альбора.  Вместо этого она покрепче стиснула зубы и разжала кулак. Дрожь не унималась. — Пульс? — спросила она механически. — В норме, — ответил ассистент. Она кивнула. Но руки чуть дрогнули. Вряд ли кто замечал состояние Альи. Но, её новая стажерка Элиф казалась ей излишне любопытной. В груди зародилась немного сомнительная, но вполне реальная догадка о том, что она может быть маленьким новым шпионом, которым обзавелся Джихан. Не может ведь не держать все под контролем.  Она заметила мелкое дрожание пальцев у Альи в прошлый раз, и позапрошлый тоже. Она уже не находила глупых отговорок для стажерки, чтобы та отстала.  Когда операция закончилась, Алья задержалась у окна. Не потому что хотела полюбоваться рассветом. Просто её снова накрыло волной излишних чувств.  В груди будто приоткрылась рана. Что-то жгло её изнутри словно распалявшееся пламя. Руки судорожно массировали шею, а глаза разбегались по каплям, что растекались по окну. Женщина ощутила как уровень кислорода резко снизился и от этого в глазах начало темнеть. Ноги невольно подкашивались.  — Hocam, с вами все хорошо? Алья искала руками за что удержаться, и крепкой хваткой схватилась за свою интерншу.  — Просто голова закружилась… Она хватала ртом воздух, будто это  могло помочь.  — Вы уверены, что с вами все в порядке? Вы так уже вторую неделю ходите… — Элиф, дорогая, спасибо тебе за внимательность. Но я и вправду в порядке. Нет повода беспокоится. Алья даже не заметила, как та быстро что-то напечатала в своем телефоне, спрятав его в кармане белоснежного халата. Стоило только пульсу придти в норму, и ей закрыть глаза, как в этот момент ей пришло сообщение от Мине. "Мне страшно. Джихан даже не отвечает. Я боюсь, что произойдет страшное." Алья перечитала. Истерики в сообщении не было. Но стоило ей выключить телефон, как пришло ещё одно сообщение «Если мной что-то случится, позаботься о моем ребенке.» Алью тут же охватил страх. На этот раз её собственный, женский страх.  «Что за глупости ты пишешь? Не смей даже думать о таких вещах.» И она впервые за долгое время не знала что испытывать по отношению к этой женщине — ненавидеть или жалеть.

***

Дождь бил в окна, будто кто-то стучался извне. Всё было напряжено, как натянутая тетива. Алья проснулась от еле уловимого шороха. Словно кто-то тихо бродил по дому босыми ногами. Но скрепучий пол каждый раз сдавал человека. Она резко села. — Дениз? Комната сына была освещена ночником. Мальчик стоял в одних носках и в пижаме с машинками, прижавшись лбом к стеклу. — Дениз, ты чего, родной? Он не ответил сразу. Только тихо спросил: — А папа вернётся? У Альи сжалось сердце. Она опустилась перед ним на корточки. — Папа? — переспросила она. — Дядя Джихан…  Дениз впервые называл Джихана папой, с тех пор как умер Боран и они переехали в Мардин. Алья не сразу нашлась что ответить. Замешкалась на пару секунд, представляя как и что сказать мальчику, который привык к своему дяде как к родному папе.  — Конечно, вернётся. — А почему он не здесь? Он же всегда говорил, что будет рядом. И этот голос — дрожащий, обиженный, слишком взрослый для своих пяти лет — был ударом в самое сердце. Женщина опять замешкалась. Ложь застряла в горле. Но, правда прозвучала бы больнее. — Он вернётся, малыш. — И это был взрослый тон, за которым скрывалась слабость. — Просто… ему нужно немного подумать. Такое бывает.  — А он много думал, когда ты спала в больнице? Она закрыла глаза. Кажется глаза опять заполнялись солоноватой водой. — Да, — прошептала. — А он плакал? Алья сжала губы. — Да, мамин. Он очень плакал.

***

Джихан не мог уснуть третий или четвёртый день подряд, ворочаясь на месте как червь. Он сидел у стола, уставившись в папку с пометками от юристов. Даты сливались в строчки, а строчки — в шум. Шум — в её голос. В ту интонацию, с которой она сказала: «Просто немного поодаль». Он больше не знал, как с этим быть. Её отсутствие было как зуд под кожей, как сломанное ребро — дышать можно, но больно при каждом вдохе. Он чувствовал: как она старается держаться, хотя с трудом подавляла ураган чувств внутри. И в ту самую минуту, когда он взялся за телефон — не чтобы звонить, а просто чтобы подержать его в руке, будто касаясь её — он ощутил как Алья резко, больно и отчаянно вдохнула, где-то на другом конце города. Он закрыл глаза и шепнул: — Пожалуйста, не плачь. Я чувствую это. Не надо. Я тоже… И не договорил. С тех пор как он ушел осталось много недосказанностей, и того что оставалось незавершенным внутри мужчины. В ту же ночь, Алья сидела на одинокой и холодной кухне. У неё тряслись руки, и чайник всё ещё не поставлен. Сообщение Мине уже стерлось с экрана, но не из памяти. Фраза: «Позаботься о моём ребёнке» не отпускала. Она хотела бы выкинуть телефон. Но держала. Потому что вдруг… Вдруг он напишет. Но не было ни слова. Ни одного. И это было хуже всего. Она присела на край стула и положила ладонь на грудь. Не от боли — от… паники. Бесформенной, липкой. Так начинается отчаяние. Она чувствовала — он чувствует её. Но, упрямство стояло между ними, как бетонная стена. И именно в эту минуту — дверь щёлкнула. С медленным скрипом отворилась, после которого послышались знакомые, родные шаги.  Алья уже мысленно ухымульнулась, понимая что у неё начинается паранойя и не шуточные галлюцинации.  «Только проблем с головой не хватало.» Она его не ждала, так как знала он не собирался приходить. И не пришел бы, потому что так хочет она.  Но он стоял на пороге. Мокрый, с насквозь промокшей кофтой. Смотрел на неё так, будто где-то в этом взгляде была скрыта целая тайна вселенной.  Женщина зажмурила глаза, в попытке отогнать этот образ Джихана. Крыша точно поехала, она уверяла себя любыми способами.  — Алья. Она распахнула глаза, все ещё не веря открывшейся картине. Дом резко заполнился запахом его парфюма и старого свитера, оставленный на стул ещё до того как он ушел.  Волосы взъерошены, плечи сильно опущены и глаза красные от усталости. Такой родной, что пальцы невольно дрогнули. Она смотрела на него, как на призрака. Как на сон, из которого боишься проснуться. Мужчина сделал шаг вперед, так медленно и осторожно, будто боясь снова сделать ошибку или спугнуть свою жену.  — Я думал… — голос сильно осел. Он прокашлялся, опустив глаза, — Я думал, что если я не буду появляться в твоей жизни на некоторое время, будет лучше. Думал, что тебе нужна передышка. Думал… Он замолчал. — Ты думал мне нужна передышка? — её голос ничем не отличался от его, такой же хриплый и осевший. — А не ты? — Ты ведь сама говорила, что нам стоит быть поодаль. — Потому что это была слишком тяжелая ноша. Сначала Мине, Мерьем, Эджмель, теперь эта беременность. Я не железная, Джихан. Вот тут начинает болеть, — и она силой ударила несколько раз в грудь, там где пряталось сердце. — И останься ты рядом, мы бы продолжали ранить друга друга. Но, оказалось, что без тебя ещё хуже и дышать самостоятельно не получается. — последние слова постепенно переходили в шепот. Их едва можно было услышать, но он услышал. Он подошёл ближе, уже не боясь быть отвергнутым. — Я бы не пришел, не почувствовав как ты тоже не справляешься с этим. — Ты чувствовал? — Ты ведь прекрасно знаешь ответ. Алья смотрела на него. Минуту. Две. Между ними — воздух, в котором вибрировала правда, не нуждающаяся в словах. В следующую секунду, Джихан резко притянул к себе Алью в объятия, крепко сжимая её в мужских руках. Он прижимал свою жену крепко, будто пытаясь склеить ею то, что внутри него давно трещало по швам. Она не сопротивлялась. Только уткнулась лицом в его плечо, словно именно там, под этой тяжёлой тканью и запахом родного человека, могла спрятаться от всего.  Он кожей ощущал, как её дыхание сбивается, как дрожат пальцы у него на спине. Как будто именно сейчас, в этой тишине — и была их самая настоящая правда. — Прости, — выдохнул он ей в волосы. — За всё, что я заставил тебя пережить. За всё вранье, которое я тебе говорил. За всё умалчивание и за то, что я тебя оставил. Она не ответила. Её руки просто медленно сомкнулись на его спине. Без всякой злости и агрессии, только с намёком быть ближе. — Я не знаю, что делать с этой болью, — прошептала она, глухо, едва слышно. — Она же не уходит. Просто притихла рядом, как зверь.  — Позволь, мы вместе залечим раны друг друга. — едва прошептал мужчина, еле дотрагиваясь пальцами женского, фарфорового лица. — Решим все проблемы вместе. Ухватимся за друг друга, пока эта боль не пройдёт…  Стоило ему провести по щеке женщины подушечками пальцев, как она прижалась к его ладони, будто к спасению. Будто это прикосновение было единственным, что удерживало её в этой реальности.  Её щека скользнула под его пальцами чуть глубже, подбородок дрогнул, и она сама невольно подалась вперёд — навстречу ему. Губы её были приоткрыты. Веки — тяжёлые, полуопущенные, дыхание неровное. В этом движении не было расчёта. Только отчаянная потребность быть рядом и почувствовать его снова. До конца. Джихан провёл пальцами по её щеке вниз — к шее, к ключице, медленно, будто запоминал. Его движения были осторожны, как у человека, боящегося спугнуть. Он целовал её лоб, скулу, уголок губ. Нежно. Почти благоговейно. — Ты моя, — выдохнул он, почти беззвучно.— Даже когда всё против нас. Даже когда ты молчишь, и мир рушится — я всё равно знаю: ты — моя. Она не отстранилась. Напротив.  Потянулась за ним, рукой скользнув по его груди, ухватилась за рубашку, как будто боялась, что он исчезнет, если не удержит. — Тогда… не отпускай. Никогда, — прошептала она. И в этих словах была вся суть. Вся боль, все страхи, всё, что между ними было, и что ещё будет. Он наклонился. Их губы встретились снова — уже иначе. Глубже. Жаднее. С болью, с дрожью, с беззвучным «прости» на каждом вдохе. И в этом поцелуе не было идеальности. Только реальность. Двое израненных людей, пытающихся исцелить друг друга. Он целовал её с паузами, будто запоминал. Целовал не спеша — висок, тёплую кожу за ухом, шею, к которой прижимался, как будто прятался от мира. Алья запустила пальцы в его волосы — так тихо, будто боялась разрушить этот момент. Она чувствовала, как каждый его выдох впечатывается в её кожу. — Позволь, мы вместе залечим раны друг друга… — прошептал он вновь, и эти слова скользнули ей под рёбра, будто масло на огонь. Он снял с неё кофту, не спеша, будто раздевая не тело, а боль, прятанную под слоями. Каждое касание было обещанием: "Я больше не уйду." Когда её обнажённое плечо соприкоснулось с его грудью, по телу прошла дрожь. Алья не отпрянула — наоборот, потянулась ближе. В этих объятиях был воздух, которого ей так не хватало всё это время. Его ладони скользнули по её спине, ощупывая тонкие лопатки, будто вычерчивал  память о ней заново или словно перечитывал заново знакомую книгу, в которой всё равно находишь нечто новое. Он чувствовал, как она дрожит — но не от холода, а от того, что впускает его глубже, чем когда-либо прежде.  Алья тихо выдохнула, запрокинув голову, а он припал губами к её ключице, целовал как святыню. — Смотри на меня, — прошептал он снова, чуть хрипло, почти моля. — Только на меня. Ему было важно знать, что все это происходит наяву, что это никакой не сон. Алья и вправду была с ним.  И она смотрела, не отводя взгляда. С каждым выдохом — отдаваясь ближе. С каждым касанием — открываясь сильнее. Оставшаяся одежда падала на пол бесшумно. Как будто сама понимала: нет ничего важнее, чем этот момент. Никаких слов. Только касания — мягкие, тёплые, уверенные.  Когда он скользнул губами ниже живота и снова прошелся языком изгиба внутренней части правового бедра, она зажмурилась и вцепилась пальцами в его запястье как за якорь. Когда он вошёл в неё, Алья задохнулась — и не только от ощущения. Внутри будто вспыхнуло нечто большее: её удовольствие отозвалось в нём, его дрожь — в ней. И в этот момент граница между «я» и «ты» исчезла. — Ты… чувствуешь?.. — прошептала она, прерывисто выдыхая, не в силах сформулировать мысль. Он кивнул, и губы его едва коснулись её щеки. Каждое движение отдавалось эхом вдвое — и в её теле, и в его сердце. Когда она выгибалась навстречу, он ощущал не только свои прикосновения, но и то, как они ощущаются для неё. Когда он сжимал её запястья, её стон разрывал не только её грудь — он раскалывал и его изнутри. — Это слишком… — прошептала она. — Нет, — отозвался он, прижимаясь к ней плотнее. — Это правильно. Это та связь, которую невозможно разрушить между нами. Он накрыл ладонью её сердце. Она — его. И они будто синхронизировались — два ритма, два тела, одна вибрация. Она не выдержала — застонала, уткнувшись лбом в его шею. Этот звук отдался в нём не просто жаром — как будто на миг весь мир схлопнулся до одной единственной точки, и этой точкой была она. Он целовал её, и чувствовал, как это рождает у неё волны удовольствия, которые врезаются в его собственные нервы, будто бы он касался себя через неё. И так же — каждое её прикосновение приносило ей вдвое больше эйфории, потому что она ощущала не только своё желание, но и его. — Мы… будто в кольце, — выдохнула она сквозь стоны. — Я чувствую тебя, ты — меня, и всё возвращается обратно. Он наклонился к её уху, его голос был низким, дрожащим: — Я тону в этом, Алья. Но это… — он прикусил губу, не сдерживая стон, — это лучшее, что когда-либо происходило со мной. Алья задохнулась от чувств, от наплыва всего, что накрыло её бурей волной. Он не отрывался от её взгляда — и когда она выдыхала в его губы, и когда цеплялась за его плечи.  Они двигались вместе, будто в танце без музыки, в дыхании друг друга. Иногда он замирал, просто глядя ей в глаза, будто там — всё, что ему нужно было знать. Иногда она обнимала его так крепко, что казалось — больше не выдержит. — О боже… Это и вправду было «о боже». И когда кульминация накрыла их, это было не просто высвобождение — это было единение. В каком-то первозданном, древнем смысле. Они оба дрожали, цепляясь друг за друга. Потому что чувствовали не одно — оба пережили оргазм с двух сторон: мужской и женской, внутренней и внешней, плотской и душевной. — О, Аллах… — только и смог выдохнуть он, опускаясь рядом. — Это было… ты… я… «Прямо как в моем сне.» Алья лежала, обняв его. Её грудь вздымалась в такт его дыханию. — Теперь ты понимаешь, — прошептала она, зарываясь в его плечо. — Почему никого другого не может быть. Никогда. Он закрыл глаза, прижал её к себе сильнее. — Иного и быть не может. Никогда.

***

Утро настало не сразу. Оно кралось. Медленно, как будто боялось разрушить то, что между ними только-только обрело голос. Свет скользнул по полу, пробрался по подоконнику, лёг на белую простыню — ту самую, что теперь едва прикрывала их двоих. Она была тёплая, пахла кожей, дыханием, чем-то очень личным. Этим моментом. Джихан проснулся первым. Не от звука — от ощущения. От тёплого, ровного дыхания Альи у своей груди. От тяжести её бедра, заброшенного поверх его. От чувства, будто вся она всё ещё у него внутри. Не только физически — глубже. Он не двигался. Даже не моргал. Только смотрел на неё. На линию скул, на ресницы, на волосы, чуть растрёпанные от ночи. На то, как губы её едва приоткрыты, и как между ними вырываются едва слышные выдохи. Он чувствовал её спокойствие. Но под ним — хрупкость. Её эмоции шевелились под кожей, как у него самого. Он чувствовал, как она… счастлива. Но боится верить в это. Он поднял руку и, почти не касаясь, провёл пальцами по её щеке. И почувствовал, как внутри неё всё дрогнуло. Так же, как и в нём. Алья медленно открыла глаза. Сначала — мутно, будто не могла поверить, что он здесь. Что это не сон. — Джихан… — только имя. Почти выдох. — Я здесь, — тихо. Она подалась ближе, прижимаясь лбом к его щеке. Её ладонь легла ему на грудь. Они оба ощущали — как сильно колотится его сердце. — То, что было ночью… — она искала слова. Он не дал ей договорить. Поцеловал в висок. — Это было правильно. Она улыбнулась. Едва. Но он почувствовал — как облегчение прошлось по её телу. Как напряжение, застывшее в мышцах, начало отпускать. — Знаешь… впервые чувствовать каждую твою эмоцию было не больно, — призналась она. И кажется её щеки застелили легкие румяна. Он провел пальцами по её спине, вызывая табун мурашек по коже. — Потому что, теперь мы с тобой не ссоримся, не воюем. — от этого Алья невольно закатила глаза. «Умеет же портить романтичный момент.» Он заметил это движение — легкий перекат её глаз, почти шутливый, но до боли знакомый. И усмехнулся. Так, как только он умел — чуть склонив голову, с той хриплой, бархатной ноткой в голосе, которая обычно доводила её до бешенства и обожания одновременно. — Что? — спросил он, притворно обиженно. — Я, значит, тут душу изливаю, а ты глазами крутишь? — Просто… — она приподнялась на локте, накрыла его плечо ладонью и заглянула в глаза. — Только ты мог превратить интимное утро в политический диспут о примирении сторон. — А что? Звучит как договор о перемирии. Без подписей, но с печатями, — он прижал её ближе, мягко, с притворной серьёзностью, — одной рукой, второй, третьей… подожди, у меня же только две… — Всё, хватит, — Алья не выдержала и засмеялась, пряча лицо у него на груди. — Ты неисправим. — Я стал другим, — пробормотал он ей в волосы. — С тех пор, как ты появилась в моей жизни. Она чуть отстранилась, снова взглянула в его глаза. В них всё ещё жил тот же свет — тёплый, чуть уставший, но безмерно любящий. — Ты был таким всегда, — тихо сказала она. — Просто теперь… теперь ты не боишься показать, каким. — Перед тобой — нет. Их лбы соприкоснулись. Несколько секунд — молчание. Ни слов, ни объяснений. Только дыхание. Только близость. Он только наклонился, чтобы снова поцеловать её, когда за дверью раздался знакомый скрип. Тот самый, который Джихан обещал починить уже два месяца назад. Алья вздрогнула, распахнула глаза. — Джихан… — прошептала она, но было уже поздно. Дверь медленно открылась. На пороге стоял Дениз — в своей пижаме с ракетами, с растрёпанными кудряшками и любимым плюшевым мишкой в руке. Он смотрел на них удивлённо и, кажется, немного обиженно. — Мамочка? Джихан резко натянул на них одеяло, чуть не уронив подушку. Алья в панике закрыла лицо руками. Только волосы торчали из-под одеяла. — Дениз… малыш, ты… рано встал, — быстро пробормотала она, не поднимаясь. — Я не нашёл тебя. Я подумал, ты ушла на работу. Но, увидел что тут свет горит и… — голос ребёнка дрожал. — Вы что… прячетесь? Джихан поспешно натянул рубашку, пересел ближе к краю кровати. — Мы не прячемся, Джихан, — мягко сказал он. — Мы просто… обнимались. Очень долго. Потому что соскучились. — А почему вы без одежды? — уточнил ребёнок с наивной прямотой, от которой у Альи чуть не пошла кровь из ушей. — Потому что… жарко, — вмешалась она, кутаясь плотнее. — Очень жарко было ночью. — Ага, я тоже без носков спал, — серьёзно кивнул мальчик и подошёл ближе. — А можно теперь нам всем обниматься? И всё. Джихан растаял. Он наклонился, протянул руку. — Конечно можно. Иди сюда, львёнок. Дениз вскарабкался на кровать и вжался между ними, прижавшись к Алье и уткнувшись в её шею. Она закрыла глаза и вздохнула. Джихан положил руку поверх них обоих. Простыня сбилась, волосы у всех были в разные стороны, но сердце — билось в одном ритме. — Я скучал по тебе, папа, — пробормотал мальчик. Джихан на минуту замешкался и в немом вопросе посмотрел на Алью. Та просто кивнула, молчаливо прося глазами принять это. Сердце Джихана ещё раз пропустило удар. Если Джихан-Дениз видит в нем своего отца, Джихан сделает всё, чтобы быть ему достойным отцом. — Я тоже скучал, сынок, — прошептал он, — и по тебе, и по твоей маме. И в этой тройной тишине не было ни неловкости, ни вины. Только семья, наконец собравшаяся в одно целое.