Crescendo

      Подъезд встречает молчанием пустующих белоснежных стен. Это не старая полуразвалившаяся хрущевка, а дом, построенный около пяти лет назад и принявший с распростертыми объятиями всевозможный контингент.       На первом этаже любят курить и, сколько бы управдом не клеила объявления на лестничных клетках, «не» в словосочетании «не курить в подъезде» всегда оказывается закрашено черным маркером. Кавински пролетает мимо объявления с сигаретой в зубах.       На втором этаже живут бабушки и дедушки разной степени ворчливости. Некоторым из них хочется улыбаться и придерживать двери, другим – плюнуть в лицо. Разумеется, Кавински не делает ни того, ни другого. И вообще предпочитает со старшим поколением не пересекаться во избежание нотаций о «вульгарном внешнем виде». Можно подумать, он какой-то школьник…       На третьем – вся местная шпана и малолетние гангстеры. Мамочки сетуют на отбившихся от рук подростков, а в окна третьего этажа подозрительно часто прилетают камни. «И нет, Леха не выйдет, перестаньте, пожалуйста, стучать!»       А на четвертом – квартира Кавински. Золотая середина между лифтом и пешей прогулкой вверх по лестнице. По лестнице зачастую быстрее. Потому что на десятом этаже уже второй месяц переезжают и второй месяц катают туда-сюда шкафы.       А еще на четвертом этаже собрались самые шизоидные кадры – так думает Кавински, когда в очередной раз видит эту до тошноты правильную дамочку у своей квартиры. Дамочке, кстати, десять лет. У нее, кстати, точно такая же невозможная мамка. Дамочка пишет стихи – это просто интересный факт, который Кавински зачем-то держит в голове.       – Мама сказала передать вам, что если после одиннадцати вечера опять будете шуметь, она позвонит в полицию, – говорит дамочка, которую зовут Тори – и это еще один факт, который Кавински предпочел бы забыть за ненадобностью. Еще он бы хотел, чтобы Тори тоже его забыла и боялась как раньше – фриковатого, вечно пьяного взрослого дядьку.       На секунду Кавински улыбается – натянуто. Хочет съязвить что-нибудь, однако мрачнеет и бурчит с каким-то траурным видом:       – Передай своей маме, чтобы катилась к черту.       В пластиковом пакете мирно позвякивают бутылки. В ладони – ключи. Эхом от стен подъезда отражается звук хлопающей двери.       А в квартире стены не молчат. Они сотрясаются громким смехом, весело болтают и о чем-то переругиваются матом. Кавински, не снимая обуви, проходит в кухню. Ставит на стол пакет, в пакете – пиво. В окружении кружек и таких же бутылок – пустых.       – Йоу, кто вернулся! – звучит веселый голос, как только Кавински показывается в проходе. В комнате, на диване, ногами кверху развалилась девушка, Минни. У нее прическа, два детсадовских хвостика, волочится по полу.       На том же диване сидят два парня и теребят струны черной акустической гитары. Та грустно позвякивает и совсем не поет в их руках. Один из парней говорит, что «у них почти получается».       На полу сидит подросток, Радан, поджав одну ногу под себя. Рыжие волосы, которые должны были быть ирокезом, сбились в сторону и лежат бесформенным гнездом. Он курит, глубоко затягивается и выдыхает дым. Ему всего пятнадцать, но кажется, будто все тридцать. А Кавински кажется, что он развращает подростка, когда покупает ему сигареты.       Он ничего не говорит, с минуту глядит на друзей рассеянным взглядом, а потом молча падает на диван. Забирает гитару. Ее отдают легко. И вот теперь она готова запеть. Кавински зажимает какой-то аккорд, последовательно перебирает струны – и эта незамысловатая мелодия получается сама собой, от аккорда к аккорду – размеренно, плавно и без четкой структуры. Кавински выдумывает ее на ходу.       Друзья слушают молча.       Струны звенят успокаивающе, и все вокруг замирает.

***

      – Можно у тебя переночевать?       Вопрос чисто формальный. Потому что идти Радану, в общем-то, некуда. И потому что Кавински ему никогда не отказывает.       Он даже не утруждает себя ответом и молча швыряет ему через всю комнату какую-то растянутую футболку – единственную вещь из гардероба Кавински, которая пришлась в пору Радану. Если честно, он не выглядит на пятнадцать не только из-за сигарет.       Их дружба началась с драки, из которой Радан вышел победителем. Ему было четырнадцать, Кавински – двадцать один. Именно поэтому у него есть причина считать Радана самым крутым парнем в своем окружении.       – Сходи в душ, от тебя несет, как от бомжа, – бурчит Кавински и показательно морщит нос.       Радан ловит футболку лицом. Пожимает плечами. Слушается и покорно ковыляет в коридор. Наверное, думает о том, что даже пивом злоупотреблять не стоит.       Оставшись в одиночестве, Кавински выдыхает. Ждет несколько секунд, пока в ванной начнет шуметь вода, поднимается с дивана и выходит на балкон, чтобы закурить. Даже если комната и без того насквозь пропахла Радановским дымом, осталась привычка коптить уличный воздух и пялиться параллельно на звезды.       Отчего-то вспоминается песня о звездочке одной группы с неприличным названием.       Кавински улыбается. Затягивается. Потом еще несколько раз по кругу. И возвращается в дом ровно в тот момент, когда из душа выходит Радан. От него пахнет розой и лавандой.       – Ты че там, спа-салон устроил? – спрашивает Кавински, окинув друга скептичным взглядом.       Тот чешет репу.       – Зачем тебе десять тысяч каких-то банок с мылом?.. Я, короче, не разобрался и вылил что-то розовое.       Это был шампунь с эффектом ламинирования.       Кавински прыскает:       – Ну почти.       Радан не отвечает и просто падает на диван, на плед, любезно предложенный Кавински. Потом долго-долго глядит на гитару, которую так никто и не убрал. А потом изрекает:       – Я вообще не знал, что ты играешь. Давно?       Кавински отвечает, тоже садясь, только на пол, с гитарой рядом:       – Ну так… – Крутит ладонью в воздухе, мол «пятьдесят на пятьдесят». – С того дня. – И заметив, как удивляется друг, поясняет: – Она сказала, это что-то вроде терапии. Сказала: «играй по песне каждый раз, когда хочется сорваться». Вот я и играю.       И судя по уровню игры, сорваться ему хотелось часто. Вот только Радан этого пока не понял.       – И… помогает?       Кавински пожимает плечами.       – Пока держусь.       В ответ Радан что-то неразборчиво и задумчиво мычит. Кивает.       Кавински зачем-то решает добавить:       – Знаешь… Когда совсем плохо, что аж руки дрожат… – Он прерывается. Нервно облизывает губы. Сжимает их в тонкую полоску, будто сомневаясь. А Радан слушает с особым вниманием. – Берешь гитару, как и советовали, чтобы отвлечься, и… это так раздражает. Невозможно сосредоточиться – ощущение, будто отрываешь себя от действительно важного. Даже если оно на самом деле разрушительно.       Он пытается улыбнуться. Радан – тоже. Получается не очень, потому что после всей этой Винсовой рефлексии у Радана обычно пропадает настроение и желание употреблять даже никотин. Но только на время, разумеется.       Кавински продолжает:       – Но в конце концов ты перестаешь об этом думать. И перестаешь заставлять себя. Входишь в состояние потока, и… да, наверное, поэтому мне нравится музыка. Она действительно отвлекает от проблем.       – Но не решает их, – заключает Радан.       Кавински соглашается, и его даже пробивает на смешок:       – Да, но это лучше, чем лезть на стену без дозы и от безысходности поглядывать на аспирин.       Радан тоже улыбается. Чувствует, как повисшее в воздухе напряжение все-таки постепенно рассеивается… Тон голоса Кавински резко становится серьезнее, и он говорит:       – Обещай, что никогда на это не подсядешь.       Радан только закатывает глаза, посмеиваясь – его веселость никуда не делась.       – Ты мне не мамка, чтобы…       Его перебивают:       – Обещай.       И это звучит так убедительно, что Радан сдается.       – Ладно-ладно! – говорит он. – Обещаю.

***

      Наутро Радана не оказывается на месте. Из прихожей пропала его обувь.       Кавински закрывает входную дверь, оставленную Раданом только захлопнутой, на замок и возвращается в комнату. Вместо часов глядит в окно, натыкаясь на солнце, еле выглядывающее из-за соседнего дома. Прикидывает, что сейчас где-то семь утра, и решает спать дальше.       Ровно до того момента, пока сквозь дымку полусна не начинает просачиваться музыка.       И если сначала ее удается игнорировать, то теперь она долбит по мозгам в большей степени приятно, чем бесяще – звоном гитарных струн. Кавински даже может различить бас, щелчки и заглушку в нужных местах, щипки – это Высоцкий. И голос у него раскатистый и бодрый. Кавински окончательно просыпается.       Сосед сверху иногда поражает своей наглостью, зато весь подъезд встречает рассвет под Высоцкого, Цоя, Машину времени или Сплин… Кавински думает, что это лучше, чем орущие младенцы и неумолкающая ни на секунду дрель.       «Стремилась ввысь душа твоя – родишься вновь с мечтою…» – поет советский бард. Поет про реинкарнацию. Кавински, вслушиваясь, улыбается.       Наверное, это первый раз, когда соседи не бесят.       «Но если жил ты как свинья – останешься свиньею», – заключает Высоцкий, и Кавински с ним мысленно соглашается.       Потом он еще с минуту пялится в потолок, наблюдая, как солнечные лучи ползут по белой известке и еле заметно подрагивают, потому что подрагивают шторы от сквозняка. А потом песня заканчивается, и начинается следующая, но Кавински ее уже не слушает.       Он впервые за утро задумывается, почему Радан свинтил так рано, и даже кидает ему сообщение:       «Ты куда пропал???»       И, не дождавшись ответа, бросает телефон куда-то в одеяло. Надеется снова провалиться в сон, потому что идти никуда не надо, и вставать спозаранку не имеет смысла…       Он вообще ненавидит вставать по утрам. И не только потому, что ужасно лень. Просто новый день значит новые проблемы, которые очень не хочется решать.       Потом он все же поднимается.       Потом – душ, умывальник, зубная паста и ледяная, потому что бодрит лучше любой музыки, вода. Потом – ежедневный ритуал рассматривания собственного отражения с таким упоением, с каким стоит глядеть только на моделей в журналах. Кавински вообще спокойно признает свою охрененность и даже уверен в том, что другие тоже ее признают. Хотя, чтобы они действительно смотрели, пришлось постараться. Чтобы выглядеть незаурядно, просто красивой физиономии недостаточно.       Именно поэтому в глазах – алые линзы, волосы – крашенные. А еще он купил чересчур яркие рыжие очки, и это, конечно, первое, что замечают прохожие. Иногда Кавински кажется, что это перебор, а иногда – что нужно больше.       Поэтому на шее – цепи, на пальцах – кольца. Поэтому он похож на погремушку со всеми этими звенящими металлическими штуками, то и дело ударяющими о разные поверхности и друг о друга. Поэтому в ушах – серьги-кресты, и Кавински думает проколоть еще что-нибудь.       Чем вырвиглазнее, тем лучше.       В зеркале он себе нравится. Возможно, только в зеркале…       Потом – пять широких шагов до кухни. И в холодильнике, конечно, кроме пива, ничего не появилось. Образуется выбор: пойти купить еду или забить и надеяться, что желудок забудет об этой своей дурацкой потребности. Кавински выбирает второе, потому что лень пересиливает.       А потом в гостиной находится забытая кем-то из его друзей пачка чипсов, и жизнь вроде как налаживается.       И до работы еще есть время, поэтому Кавински снова берется за гитару.       У соседа играет Сплин.

***

      Сегодня – сплошные поблажки.       Не то чтобы это плохо, просто теперь Кавински тотально нечем заняться: работа выполнена даже раньше срока, а новой не появляется. В свое удовольствие он готов работать сверхурочно, потому что копание в проводах – штука занятная. И у автомобилей под капотом – сложные системы механического организма. Металлические внутренности. Вот что действительно интересно.       Оказывается, уже сегодня кузовщик полирует тачку, которую они ремонтировали пару недель, чтобы презентовать хозяевам – как новая!.. И делать больше нечего. Потому что никто не спешит разбивать свои машины.       Он глядит на свою работу с широченной улыбкой ровно до тех пор, пока не замечает Кавински. Впрочем, улыбка с его лица не сползает, а становится ехидной и какой-то акульей. Он протягивает руку и усмехается:       – Опять как попугай вырядился!       Кавински закатывает глаза, но руку жмет.       Кузовщику – сорок пять, и он почему-то уверен, что именно поэтому в его обязанности входит работать нянькой для «причуды» начальника – нанятых на подработку студентов, школьников и прочих неэффективных сотрудников. Хотя Кавински, впрочем, эффективный. Наверное, потому что никакой не студент. Но кузовщик считает, что мозги появляются после тридцати, да и то не у всех. И поэтому говорит:       – А ты мне тут не паясничай. Засрешь мазутом все свои побрякушки. Непрактично.       На самом деле – очень даже. Потому что помимо куртки, все шмотки сплошь черные. Где-то пятна от этого самого мазута так и не отстирались, но даже сам Кавински не заметит, если, конечно, вспомнит о их существовании…       Чтобы не слонялся без дела, начальник придумывает ему работу – бумажную. Секретарши в автосервисе, разумеется, не водятся, поэтому секретари тут все по очереди. Поперебирав бумажки минут двадцать, Кавински сдается и решает бежать…       Он бредет по пустой улице. Будний день, четыре часа, май – и ни души. Солнце слепит глаза и напекает макушку, поэтому Кавински шарится в карманах, вынимая оттуда солнцезащитные очки с оранжевыми линзами. По идее, они должны спасать от солнца, однако просто делают мир рыжим и похожим на поверхность Марса.       Кавински пытается вспомнить песню про Марс. Мозг генерирует что-то почти забытое про Венеру и Юпитер, и эта песня заедает в голове еще на добрые десять минут. Ровно до тех пор, пока Кавински не доходит до светофора: машины останавливаются на красный. С открытыми окнами водители сверкают черными очками, сигаретами и лысиной. У кого-то играет радио, а по радио – ужаснейшая попса. Такая, что хочется вырвать уши… а потом Кавински смиряется, и песня звучит в голове всю оставшуюся дорогу до дома.

***

      – Слушай, я такой ништяк нашел! – Радан буквально сияет, широко улыбается. – Знакомые продают по дешевке – всего двести, зато деньги на развитие коллектива… у них в августе концерт будет – памяти Цоя. Продают заранее – надо брать, а то цены взлетят…       Он, в общем-то, никуда не пропал. Прошлялся весь день непонятно где и, как обычно, нарисовался обратно – с новостями. Кавински слушает с интересом, потому что музыкальная ниша в их городе цветет и пахнет, только не розами, а угаром и панком. Впрочем, молодые исполнители цепляют. Новым звучанием – особенно. И становится только интереснее, когда понемногу начинаешь разбираться в теме. Понимаешь, что музыка – дело серьезное, однако даже культовые исполнители начинали с любительских репетиций за гаражами…       Кавински о создании собственной группы никогда не думал, зато Радан – да. Для своих пятнадцати он очень даже амбициозен. Его приятели – местные панки с лестничной клетки четвертого этажа… Кавински считает их сомнительной компанией для малолетки, соседи – стихийным бедствием.       Родителей Радана Кавински ни разу не видел.       – Круто, наверное, – отвечает и пожимает плечами. – Хорошее дело.       – Во, а я о чем? – Радан даже воодушевляется. – Пацаны стараются! Купи, а?       Кавински вздыхает. Но почти соглашается:       – Посмотрим.

***

      А на Цоя его все-таки подсадил сосед. «Звездой по имени солнце» с утра и «Спокойной ночью» по вечерам. «Группой крови», «Последним героем» и «Переменами».       Последняя – самая сложная в исполнении, потому что сочетает быстрый бой и кучу барре. И ритм у нее – пульсация…       На третьем куплете у Кавински начинают болеть пальцы. На третьем куплете он осознает себя – в переходе, как школьник без денег, зато с гитарой. И потребностью не столько в деньгах, сколько во внимании. Радан, конечно, его слушает, но это совсем другое…       На третьем куплете имидж работает как надо, и цепи ударяют о гитару в такт музыке. Кольца на пальцах левой руки цепляют струны, а те звенят невпопад. Никто не замечает, кроме самого Кавински, потому что «Перемен» завораживает. Всегда. В любом исполнении.       Через стекла рыжих очков все прохожие кажутся рыжими. Однако этот даже через солнечную призму теплого, радостного цвета выглядит измученным. И заинтересованным. У этого парня глаза светятся – Кавински готов поклясться! То ли потому, что тот большой фанат Цоя, то ли потому, что уличные музыканты – в чистом виде страсть. Живая музыка.       Кавински очень хочется думать, что парень так засмотрелся именно на него, а не потому что первый раз в жизни видит гитару.       Он с виду – действительно школьник. В этой белой рубашке…       И Кавински почти сбивается с ритма.

***

      Вчерашний день, сегодняшний – все как будто подталкивало именно к такому стечению обстоятельств. Потому что школьника зовут Калеб. Потому что всю ночь Кавински прокручивал в башке это имя и не мог отделаться от мысли, что в переход нужно сходить еще раз. И даже послушал Свиридовский вальс, чтобы поговорить – снова в этом переходе.       «Полтинника нету, могу сигарету дать».       Сигарету он в итоге получает. За «Группу крови».       Парень, тот, что заказывал песню, предлагает и Калебу. Тот качает головой:       – Я не курю.       Парень пожимает плечами. Сам закуривает и отдает Кавински зажигалку. Тот тоже поджигает и возвращает.       Потом уходит вся компания, пожав им обоим руки.       А Калеб стоит как на расстрел. Зашуганный. Завороженный.       – Все ок? – спрашивает Кавински.       Калеб вздрагивает, будто его выдернули откуда-то из недр собственной головы, и кивает.       – Да… – неуверенно. И больше – ни слова.       Воцаряется гнетущее молчание. Неловкая пауза между двумя малознакомыми людьми. И этот факт только сейчас ощущается по-настоящему. Сигарета беспомощно тлеет.       Кавински паузой пользуется и Калеба разглядывает с большей дотошностью, чем обычно. И даже снимает очки, чтобы уловить каждую мелочь и запомнить. И даже удивляется, потому что волосы у Калеба действительно отдают рыжиной. Глаза – темные на фоне бледной кожи, и чуть нахмурены брови. Губы – в тонкую линию. Будто бы он намерено хочет выглядеть серьезным.       А потом от Калеба доносится совсем не в тему:       – Красивый голос.       Кавински, разумеется, сначала удивляется. А после – с усмешкой:       – Что за внезапный комплимент?       Калеб сразу тушуется, поджимает губы, разве что не краснеет. Но решает пояснить:       – Нет, я серьезно… Красивый тембр. Не всегда точные ноты, но в целом…       – А ты слышишь?       – Что?       – Ноты.       Калеб, кажется, не врубается. И Кавински не спрашивает – утверждает:       – Ты музыкант.       И замечает, как Калеб будто бы совсем замирает. В замешательстве. Быть может, рассказывать не хотел. Или даже не понял, что это, вообще-то, не так уж очевидно.       Он только хмыкает.       – Есть такое…       – А че не говорил? – Кавински наконец расслабляется достаточно, чтобы затянуться почти истлевшей сигаретой. – Хотя я сразу об этом подумал. Мало кто будет интересоваться классикой без музыкалки за плечами… Кстати, какой инструмент?       Калеб даже смущается.       – Фортепиано, – говорит он. И чуть улыбается уголком губ. – А ты?       – Что?       – Ноты слышишь?       – Я тебе больше скажу – я их даже читать не умею. Куда там!       Калеб пожимает плечами, как будто очевидно, что знания нотной грамоты от чувака, играющего песенки за сигареты, ждать не стоит. От сигареты, кстати, остается только фильтр и запах дыма. А потом Калеб говорит:       – Это несложно. Могу научить.       И Кавински, конечно, соглашается. Потому что сегодня понял, что пропал.