Crescendo

      – Сыграешь?       Калеб не врубается. Просьба кажется ему настолько внезапной… на самом деле, его никто не просит сыграть просто так. Отец зачастую выражается не очень красноречивым «Ну?», после которого желание играть отпадает напрочь. Но играть приходится. Чтобы в нем не разочаровались, чтобы хоть на те жалкие две минуты, что длится пьеса, его перестали упрекать.       – На чем?.. – Он тушуется и кусает губы. Потому что странно. Все странно. – Если ты хочешь напроситься ко мне, то не получится – отец…       Винс хихикает. И отмахивается:       – Не. – А потом хитро улыбается. – Можно ведь… – запинается. – Пошли.       Делает шаг – зовет с собой.       Несколько таких шагов, лестница – и переход заканчивается. Остается только посреди оживленной улицы пытаться перекричать машины:       – Куда?       Винс снова улыбается. Загадочно. Жутко. Калеб бы так решил, если бы не знал его.       Хотя… они уже достигли стадии «знакомые»?       – Не бойся, – говорит Винс, будто читает мысли. – Я не маньяк.       Видно, что пытается разбавить атмосферу, и Калеб поддается – улыбается натянуто, но честно пытается в искренность. Даже если мысли о фортепиано вгоняют его в экзистенциальную тревогу… однако уровень доверия к парню, которого Калеб знает два дня, почему-то так и остается высоким. Наверное, это слишком наивно, но Калеб ничего не может с собой поделать: друзей у него никогда не было.       Поэтому он кивает, не говоря ни слова, и Винс улыбается.       Он просто не может навредить, Калеб уверен.

***

      Под торжественное «Во!» его подводят к аккуратному цифровому фортепиано. Оно непонятной марки и почти на полтона расстроено. Множество рук касались его клавиш – неумело, небрежно и грубо, не играя, а бессмысленно стуча, чтобы звук становился похож на адское месиво из нот. Дети. Подростки.       Это – магазин одежды, и около входа стоит фортепиано.       И Калеб чувствует странное желание его спасти.       И поэтому решается. Секунд десять перебирает в голове произведения из тех, что помнит наизусть, и останавливается на…       В левой руке жмет октаву, правая начинает два раза – неуверенно. Калеб не забыл ноты, просто играл это лет пять назад. Детский сад потому что. Но Черни играть вне стен училища он не будет ни за что в жизни.       А инструмент не строит, и Калеб морщится от неприятного звука. Но играет дальше – раз, два, три…       И расслабляется. Первая часть «Лунной сонаты» звучит у него естественно и явно лучше, чем все то, что стены этого здания слышали до этого. Звучит идеально, как впрочем, и все, что он когда-либо играл. И вполне попадает в настроение. Калеб почти чувствует себя Бетховеном. Иронично, разумеется.       Раз, два, три. И еще пассаж. В этом есть какая-то своя эстетика, как бы Калеб ни ненавидел эту свою идеальность: о, если бы Винс знал, чего она ему стоила, он бы расплакался. Калеб тоже. Не исключено.       Раз, два, три. На несколько минут он выпадает из реальности, и это, вообще-то, не очень хорошо, ведь тогда он упускает множество факторов: динамику, силу нажатия на клавиши, осанку и еще кучу всего, за что преподаватель оценил бы его игру «на троечку». Ах, да. Еще и фортепиано не строит.       Наверное, все продавщицы из этого магазина уже стоят в проходе, скрестив руки на груди. Наверное, Винс и все они прекрасно слышат, что вот тут он немного ускорил темп и не может вернуть прежний. Наверное, они слышат, как он не дотянул ноту, и как почти сорвалась октава – грязная.       Это одно из первых выученных им произведений. Сразу после того, как он научился читать басовый ключ. Конечно, что-то могло забыться.       Пассажи Калеб вообще играет, надеясь на мышечную память – просто в какой-то момент из головы исчезают ноты.       И последние свои раз-два-три-раз-два-три Калеб доигрывает дрожащими пальцами.       И уже не иронично чувствует себя Бетховеном. Полностью глухим. Замершим на сцене спиной к залу.

***

      Телефон вибрирует. Калеб дергается. Ему никто не пишет. Обычно.       Пишет Винс. Ну да, они же обменялись номерами, Калеб даже забыл. И теперь у него целых два контакта, которые могут просто так взять и написать.       «Как дела?»       Калеб отвечает:       «Нормально. У тебя?»       В ответ получает три пальца вверх. И длинное:       «Не отвлекаю??? Заранее сорян короче. Не могу перестать об этом думать. Я наверное не очень музыкант если это кажется мне чем-то невозможным…»       Калеб обводит взглядом помещение: портреты композиторов на одной стене, темные жалюзи, закрывающие панорамное окно, – на другой. Желтоватая краска на этих же стенах и рыжевато-коричневые столы. Современное цифровое фортепиано в углу. Преподша, высокая и костлявая женщина в возрасте, поскрипывает что-то про диатонические лады. И Калеб приходит к выводу, что нет, не отвлекает.       И он читает дальше:       «…Ты зря загнался. Это очень круто. Я так никогда в жизни не смогу».       Калеб даже улыбается. И печатает:       «Спасибо???»       «Это далеко не лучшее мое исполнение…»       «Я многое забыл».       И Калеб думает, что когда-нибудь точно сыграет так, как надо. Да и не потому что надо, а ради того, чтобы… впрочем, вопрос насущный: а ради чего он вообще играет?..

***

      Сегодня во дворах он не слышит музыки. Не слышит ее ни в автобусе, ни на улице, ни даже в переходе. Идет в тишине и как будто в вакууме: весь мир сужается до звона гитарных струн, которых сегодня почему-то не слышно. Конечно, на что он надеялся? У всех же есть свои дела, и у Винса, разумеется, тоже. Калеб не то чтобы расстроился, просто обыкновенный маршрут «училище – дом» не нарушается дополнительным «Винс». А конечная «отец» неприятно маячит впереди.       Калеб в тишине заходит в подъезд. В тишине ждет лифт и в тишине читает надпись на его стенке. От надписи сквозит не то надеждой, не то безысходностью. В голове Калеба она звучит голосом Цоя. Потом Винса. Потом лифт приезжает на этаж.       Ключ поворачивается громко, с щелчком открывается замок. На пороге, – без единого слова, но с огромным значением во взгляде, – отец. И Калеб выдыхает.       – Привет, – говорит он. Отец кивает. Без упрека. Сегодня Калеб вернулся чуть раньше и даже не успел накосячить. И предъявить ему решительно нечего.       Поэтому отец интересуется:       – Как учеба?       Калеб отвечает:       – Нормально.       – Что значит «нормально»? – отец только хмыкает, морща нос. – Есть «хорошо» и «плохо». Нейтралитета придерживаются те, кому нечего предложить.       В его понимании это значит «неудачники». Бездарности, такие как Калеб.       И он поджимает губы.       – Хорошо, – отвечает.       Отец кивает – кажется, даже снисходительно. Кажется. Да, наверное, все-таки кажется, но Калеб решается и выпаливает:       – Можно завтра к Кейт?       Отец вскидывает брови       – По какому поводу?       – Без повода… просто так.       – У тебя учеба.       – После учебы.       – Нет.       Ну, конечно. Конечно, нет. А на что он надеялся? Калеб даже не разочарован. Это обидно, но вполне ожидаемо. Учеба превыше всего. Подумаешь, родная сестра. Подумаешь, несколько месяцев не виделись.       Конечно, нет.

***

      «Ты даже не спросил, почему нет?»       Калеб отвечает:       «Это бесполезно».       Сестра не сдается:       «Давай я сама ему позвоню».       Ну, да. У нее всегда все просто. У нее-то родители не помешаны на контроле и не распланировали ей жизнь. Все, что Калеб выбирал самостоятельно, – это область, в которой он будет гением. А сестра каждый день выбирает себе завтрак.       Калеб протестует:       «Не надо».        Сестра пишет:       «Тогда хотя бы попробуй».       И выходит из чата.       Калеб вздыхает. Сестре ведь не объяснишь, что отцовское «нет» значит нет. Твердое и безоговорочное. Это ей он вежливо пояснит, что Калебу надо учиться, зато ему самому потом… впрочем, Калеб не хочет даже думать об этом.       Еще пару месяцев, и он будет почти свободен. Может, даже приедет к сестре без разрешения. Может, даже сыграет что-нибудь в свое удовольствие. Может, тогда станет легче дышать.       И Калеб открывает другой чат – тот, где отправленное пару часов назад «где ты?» висит непрочитанным. Калеб даже думает удалить его, ведь какое ему, собственно, дело? Они ни о чем не договаривались. У всех есть свои дела.       Но вместо этого печатает:       «Я, если что, не загнался. Мне просто никто ничего подобного не говорил».       Добавляет:       «Ну, в смысле хорошего».       Добавляет:       «На самом деле жаль, что это было твое первое впечатление…»       Добавляет:       «Я могу лучше».       И долго, около минуты, смотрит на галочку – «отправлено». И снова думает все удалить. Думает, что ныть фактически чужому человеку в чат – это верх инфантилизма. Потом смотрит на две галочки – «прочитано».       Потом – на ответное сообщение:       «Ты знал что Курт Кобейн тоже себя недооценивал?»

***

      Утром Калеб от отца не бегает и не шкерится по углам. Не считает секунды, за которые отец проходит расстояние от ванной до кухни, чтобы ненароком с ним не пересечься. Не торчит в ванной ровно столько, сколько отец завтракает. Не выходит из дома сильно раньше положенного.       Этим утром он намерен поговорить. Не просто односложно отвечать на отцовские попытки в коммуникацию, а по-настоящему… впервые, наверное…       – Доброе утро.       На кухне пахнет свежим кофе. Шторы открыты, и окна, находящиеся на солнечной стороне, пропускают в помещение теплый свет. Если представить на этой кухне кого-нибудь менее… Калеб не может подобрать слово. На языке крутится «жуткого», но ведь нет, конечно, это не так.       Если представить на этой кухне кого-нибудь вроде сестры или мамы, можно даже подумать, что здесь вполне уютно.       А отец – как обычно. Хмурый, бесстрастный, никакой. Он кивает в ответ на это «доброе утро», которое у Калеба чуть не срывается из-за дрожи в голосе. Как будто бы беспричинной.       – Я хотел спросить, – говорит Калеб и, удостоверившись, что на него обратили внимание, продолжает: – Если я поступлю…       Отец вскидывает брови.       – «Если»?       Калеб не врубается. Мгновение спустя до него доходит. Он исправляется:       – Когда я поступлю, – Он делает паузу. – я ведь уеду. И, возможно, мы с ней еще долго не увидимся. У нее тоже скоро экзамены, и…       Отец вздыхает. Тяжело. Как если бы Калеб сообщил о каком-нибудь пустяке. Как если бы сейчас жалел о потраченном на этот пустяк времени. Он перебивает:       – Очень жаль, что ты не услышал меня с первого раза.       Калеб поджимает губы. Тушуется. И молчит: а что ответить, если единственный аргумент – не рабочий?       А потом делает последнюю попытку:       – Она все-таки моя сестра.       И у отца лицо привычно никакое. Он не кивает, не вздыхает и не прожигает взглядом. Эти тридцать секунд кажутся Калебу неимоверно долгими. В конце концов отец произносит:       – Ладно.       И Калеб почти не верит.

***

      Дверь открывают после первого же звонка в домофон, как будто только этого и ждали. Входную – сразу же. И Калеб проходит в квартиру. Вокруг – свет и улыбки. Потом одна исчезает.       И сестра чуть не сбивает Калеба с ног, когда подлетает, чтобы обнять. Он обнимает в ответ. Она даже не здоровается – просто не отлипает.       Ее мама там же, в прихожей. Натуральная блондинка с круглым лицом и ямочками на щеках – на сестру не похожа совершенно ничем. Она улыбается. И говорит:       – Привет.       Калеб отвечает:       – Здравствуйте.       Сестра отпускает. И тащит его за собой, вглубь квартиры.       Здесь кухня выглядит так, будто бы в ней каждое утро за завтраком говорят «люблю тебя» и «приятного аппетита». Здесь на окнах цветы и цветочные занавески, узорчатая скатерть на круглом столе, а на стульях – подушки. Здесь вообще каждая комната выглядит так, будто к ней руку приложил не один человек, а несколько – совершенно разных предпочтений. Здесь не однотонные стены и не вмонтированные в потолок лампы. Здесь пахнет свежей выпечкой, теплом и чужим домом.       На столе – какой-то пирог, накрытый полотенцем, чайник, три чашки и блюдца. За столом – девушка. У девушки светлые, почти как у матери сестры, волосы, доброе лицо, но серьезный взгляд: как будто с долей надменности.       – Привет. – здоровается она. Улыбается.       Калеб в ответ кивает. Сестра сажает его за стол, и он замечает, взглянув на нее снизу вверх, как она светится радостью, кусает губы, будто нервничает, улыбается – с ямочками. Потом она разливает чай по чашкам. Потом садится. Потом начинает:       – Я очень хотела вас познакомить. – Сестра кажется какой-то взбудораженной и, будто не может сидеть ровно, теребит край скатерти. Смотрит на свои пальцы, а улыбается уголками губ вниз. Потом поднимает взгляд – искрящийся. – Хейли, – она обращается к девушке. – это Калеб, мой брат. – потом – к нему, с хитрым прищуром глаз. – Калеб, это Хейли, моя девушка.       Хихикает. И замолкает. Наверное, ждет реакции, но Калеб – в недоумении. Даже порывается спросить «почему?», но проглатывает все глупые вопросы, как будто бы это само собой разумеется, что его сестра – и вдруг…

***

      Дальше Калеб об этом не думает. Дальше озвученного сестрой факта. Не анализирует. Решает – бессмысленно. Отец говорит, что нельзя забивать голову тем, что тебя не касается.       С другой стороны – его вообще ничего, кроме учебы, не касается.

***

      В прошлый раз Калебу пришлось врать, что одежда пропахла дымом только из-за курящего на остановке мужика. В этот – урок не усвоен, и Калеб стоит рядом, пока курит Винс. И уже не в переходе. Теперь – во дворе. Сегодня – специально. И без гитары.       Оказывается, что на предложение «встретиться ненадолго» люди реагируют весьма оперативно.       Калеб не знает, где живет Винс, но уверен, что между отправленным сообщением и этой встречей прошло не больше пяти минут. Так, наверное, даже опаснее. Для репутации хорошего мальчика, прилежного ученика, гениального музыканта – и все одновременно. От Винса пахнет дымом и алкоголем. Калеб – в штыки.       Он кривится. Отказывается от сигареты. Снова. Думает: сейчас отец откуда-нибудь нарисуется, и он белого света до конца жизни не увидит.       Смиряется: зато не Черни.       А Винсу весело. Бутылки в пакете звенят. Он предлагает:       – Пиво хочешь? – Смеется, и Калеб не понимает, отчего.       Он сначала вроде как отказывается. Потом на уточняющий вопрос сдуру отвечает кивком. Осмелел, наверное. А, может, и не наверное.       Винс честно спрашивает:       – А тебе можно вообще? В смысле, сколько…       Калеб понимает и так. Отвечает:       – Семнадцать.       Винс как будто удивляется. Потом Калеба рассматривает – со скепсисом. Потом тянет:       – А-а…       Выходит неоднозначно, и Калеб не уверен, правильно ли определил эмоцию этого «а». Он думает: Винс не ожидал. Однако тот бросает:       – Окей. – И бутылку из пакета достает.       Отдает. Калеб принимает. Рассматривает долго, может, секунд тридцать. Смотрит на железную крышку. Потом возвращает.       Винс забирает. Пожимает плечами и бутылку открывает зубами. Отдает обратно.       Калеб – снова в штыки. Морщится от запаха. Хмурится: для отца вот «пиво» – синоним к слову «быдло», и даже не просто запрет, а очевиднейшая вещь. Что нельзя. По той же логике в список этих очевидных «нет» входят сигареты, отношения, прогулы, двойки, тройки, четверки, возвращение домой после девяти, пререкания, всякие «глупости» и «проявления слабости», потом слишком частые встречи с сестрой, брать что-либо без спроса, домашние животные, «неподобающий внешний вид», просьбы, еще раз пререкания, секреты, всякие «проявления неблагодарности», походы куда-либо без спроса, карманные деньги, еще раз «глупости», ложь, оправдания, лень, грубость, не отвечать на звонки и еще…       – Ты че, ни разу не пробовал? – Винс удивляется так, как будто действительно есть чему.       Калеб качает головой. Винс изумляется:       – В натуре?.. – Добавляет: – Я в твоем возрасте!.. – И смеется. Опять.       Калеб молчит. Решается. Думает: почему «нет»?       И снова морщится. Выдает вердикт:       – Гадость.       Бутылку возвращает. Винс забирает. И хихикает.       – Ты, кстати, обещал научить читать ноты.       Калеб соглашается:       – Обещал. Но не сегодня. – Проверяет время. – У меня осталось минут десять, чтобы дойти до магазина и обратно.       Винс как будто не врубается. Калеб замечает. Поясняет:       – Я потратил на тебя еще десять минут из тех примерных двадцати, за которые я обычно дохожу.       – Так ты же сам?..       – Я просто хотел... увидеться. – Последнее слово он выдавливает с трудом, сам не зная, отчего. – Расчет и был на десять минут. Можно срезать дворами. И бегом.       – Зачем?       И это… вопрос, вгоняющий в ступор. На пару секунд. Разумеется, Калеб привык объяснять сестре, почему у отца все так, а не иначе, почему постоянно считает минуты, никогда не спрашивает «зачем?» и запоминает все отцовские триггеры. По пятьдесят раз за встречу и еще столько же в переписке. Как будто бы это непонятно. Винсу он объясняет пока что в первый:       – Если я приду позже, это вызовет у отца подозрения, и придется объясняться. Правду я сказать не могу – получу за то, что врал до этого. Соврать – тоже, он поймет. Поэтому надо сделать так, чтобы не спрашивал.       У Винса глаза на лоб лезут. Почти буквально. Он спрашивает – вот так, прямо, – нет, предполагает и, конечно, неверно:       – Ты его боишься?       Калебу теперь тоже хочется смеяться – истерично. От тупости вопроса.       Конечно, нет. Просто…       – Там все сложнее.       Потом снова проверяет время.       – У меня девять минут. Я пойду.       Калеб не прощается. Не знает, как. Как знакомые, как друзья? Пожать ли руку? Сказать «пока», «до свидания», «до встречи», «бывай» или что-то в таком роде? Иногда ему кажется, что его навыки социализации немного хромают.       И Винс ничего не отвечает, не смеется и даже не кричит вслед слова прощания. Калеб думает: он тоже не знает, как следует прощаться в их случае, или просто решил, что бесполезно?       И это выглядит немного странно, ведь Калеб действительно бежит. Чтобы успеть за отведенные минуты без оправданий. Как всегда. Как обычно.