On a red light.

— Какой, нахуй, дом? — голос предательски дрожит, а истерика подкатывает к горлу. Его душит изнутри от обиды. Как он может просить о таких вещах? Хёнджин вопроса не понял, чуть отстранился и взглянул на опухшее лицо, окончательно потеряв дар речи. Глаза омеги красные, как кровь, и злые, словно перед ним стоит враг всей жизни. Нежные руки сжались в кулаки, а пистолет полетел в стену. — Ты, сука, знаешь, что я пережил за эту неделю? — Феликс срывался на крик. Не может больше терпеть. Незачем отныне показывать невинность, если она никому не сдалась. Истерика, от которой он только излечился в больнице, проснулась вновь, но теперь она была в разы сильнее. Хёнджин до последнего пытался держать его подле себя, но омега непреклонен: укусил чужое плечо и, словно кот, шипя, отлетел назад. Белая рубашка начала пропускать пятна крови на себе, а сам альфа даже не нахмурился. Лишь смотрит так странно, что Феликс готов ещё сильнее расплакаться, поэтому старается смотреть куда угодно, только не на него. — Что это значит? — Хван до последнего не понимает ничего. Словно не он в тот день оттолкнул омегу. Будто не он всю неделю думал, что потерял его; что Феликс уехал с Сынмином навсегда, выбрал не его. Ли пропустил смешок, но в нём не было ничего, напоминающего веселье, скорее разочарование. Больше он не поворачивался, лишь думал, и очень много. Хёнджин же не оставлял попытки дотронуться до него, но в ответ получал реакцию на прикосновения, как на раскалённое масло: тот отходил назад, вновь создавая дистанцию. — Уходи, — выдавил из себя блондин, скрипя челюстью. Говорить такие вещи очень тяжело, но им не быть вместе. Слишком разные люди, не способные существовать друг с другом. — Не посмею. Без тебя, по крайней мере, точно, — и так нарочито сел на пол в позе лотоса, показывая всем видом, что не сдвинется с места. Феликса от такой наглости пробрало новой волной истерики. Но он больше ничего не сказал. Лишь обошёл брюнета и, под пристальным взглядом, покинул квартиру. Находиться в одном помещении с Хёнджином как минимум — мучительно, как максимум — нельзя. Чем ближе этот недо-человек, тем больше шанс падения каменной стены. Но и альфа, видимо, сдаваться не привык. — Да стой же, — он развернул омегу за локоть к себе, затискивая в объятия. — Не вырвешься, — улыбнулся тот на все тщетные попытки улизнуть. — Что тебе не понятно из моих слов? — Хёнджин с минуту подумал и выдал: — Хм, думаю, всё, — а Феликс окончательно срывается. Горячий вихрь страха и тревоги охватил тело и разум. Сердце бешено колотилось в груди, а лёгкие не могли найти воздуха. Истерика взмыла внутри, словно пламя, руки безрассудно толкали Хёнджина, но он оставался неотступно близко, словно непроницаемая стена. В небесных глазах мерцали слёзы, кожа покрывалась холодным потом. Блондин кричал, но голос звучал пусто и обрывочно. Внезапно мир вокруг стал искажённым и страшным, как сон, из которого невозможно проснуться. — Его больше нет, — только и смог сквозь пелену слёз прошептать парень, а после почувствовал, как хватка ослабла. Хёнджин не отошёл назад, лишь пошатнулся немного. В его мозг до последнего не приходили догадки, кого именно больше нет, хотя сердце ужасно стучало, подталкивая к истине. — Кого нет? — нет же, он не хотел спрашивать, ведь боялся услышать ответ. Всё внутри сжалось от ожидания. А омега продолжал молчать. Плечи не поднимались, видимо, задержал дыхание, от этого становилось ещё больнее, — Ну же, не молчи, — он развернул Феликса к себе, всматриваясь в пустые глаза. — Ребёнка, — прошептал одними губами парень, но этого хватило, что бы Хёнджин всё прекрасно понял. Никогда Феликс не мог представить, как выглядит опустошение на лице у Хёнджина, которого хранил в сердце долгие двенадцать лет. Но сейчас, когда он это видит, самому становится ещё хуже. Глаза напротив наполнились болью, а губы дрогнули от невыносимой горечи. Хван медленно опустился на колени, словно силы покинули его, а мир вокруг стал тусклым и безжизненным. Время будто остановилось, и только тяжесть безысходности сжимала воздух между ними. Феликс видел, как его плечи дрожат, а руки в отчаянии расставлены в поисках поддержки, будто он хотел удержать то, что уже ускользнуло. Это был момент полной преданности своей скорби, когда слова оказались бессильны утешить. — Прости меня, — прошептал брюнет. Он и вправду слаб — не смог защитить самое ценное, что у него было. Сердце Феликса трещало по швам. Хёнджин непременно виноват, однозначно, но сейчас он так уязвим, что пройти мимо кажется невозможным. Они оба потеряли частичку себя, и оба обречены на страдания. Стоит ли разделить горе на двоих, или позволить кому-нибудь взять всё на себя? Хёнджин, видимо, любит решать за всех. «Не прощу», — слова так хотели вырваться наружу, но рот не открывался. Хёнджин поднимает голову. Смотрит снизу вверх, а Феликс теряется. Один омежий писк, и Ликс висит на твёрдом плече, в непонимании ничего не предпринимая. — Прости, но мы идём домой, — немного подумав, он шлёпнул упругую ягодицу и добавил, — К нам, домой. Феликс потерял дар речи. Какой дом? Он шутит? А Хёнджин гордится собой, ведь впервые ему удалось попросить прощения два раза. Перед омегой. Перед Его омегой. До блондина начала доходить суть происходящего. Но когда его шлёпнули во второй раз, сознание окончательно пришло в себя. — Отпусти меня, урод! — крики были приглушены ещё одним ударом по половинке. Думаете, Феликс после этого может сдаться? Да. Он сдался и больше не вырывается. Внутренний омега молит и дальше находиться в руках своего альфы, а феромоны душат эдакой притягательностью. Сердце ноет от странных ощущений, оно кричит, чтобы Феликс оттолкнул и убежал, ведь душевные раны всё ещё открыты и не собираются заживать, а при виде альфы начинают кровоточить лишь сильнее. Честно, он до последнего надеялся, что Хёнджин его отпустит, верил, что тот уйдёт добровольно, но его ожидания не оправдались. Альфа дошёл до машины и закинул блондина на заднее сиденье, садясь следом. За перегородкой, отделяющей передний салон от пассажиров, скорее всего, сидел водитель, который ждал приказа отправляться. И Хёнджин хотел уже постучать по пластмассе, вынуждая заводить двигатель, но Феликс не позволил. — Хватит. Пошутили и закончили. Открывай дверь, — выделяя каждое слово, произнёс он, попутно дёргая ручку двери. Не открывается. В тихом вечернем свете, когда тени размывались на асфальте, двум парням приходилось испытывать бурю чувств, не имея возможности их выплеснуть. В этот момент мир вокруг внезапно остановился: Феликс дёргал железо, а то всё никак не поддавалось. В его глазах начали блестеть слёзы, и истерический хохот захлестнул салон автомобиля, как волна, заливая душу завывающим ветром безутешного отчаяния. Все звуки становились размытыми и расплывчатыми, и он ощущал, как реальность начинает распадаться на тысячи осколков, поглощая его в бездонной пропасти мучительной агонии. Каково это, впервые полюбить? Хёнджин не знал значения слова «Любовь». Звучало оно так же жалко, как и все люди, которые прикрывают свои безумные действия этим самым чувством «любви». Быть может, он впервые начал понимать себя и свою сущность, а возможно, омега, что сидит перед ним и кричит сквозь нескончаемые потоки слёз, дал трещину всему внутреннему миру, что альфа выстраивал до своего нынешнего возраста. Аккуратно перехватив две нежные и такие хрупкие омежьи руки одной своей, что избивали его тело всё это время, он взглянул в голубые омуты. Они сияли, но не от счастья, как было несколькими днями, а то и неделями ранее, а от горьких слёз. — Феликс.. я.. — а что он? Брюнет так и остался с открытым ртом, не произнося больше ни слова. Не находилось подходящих выражений. Ему нет оправдания, да и пытаться его найти тоже не хочется. Альфа хочет вернуться на неделю назад, прижать блондина к себе, как раньше, и никогда не отпускать. Есть ли у него теперь на это право? Нет, не так. Было ли у него на это право хоть когда-то? — Нет, — Феликс завертел головой в разные стороны. Ему не нужны никакие слова. Действия человека всегда говорили искреннее, чем пустые фразы. — Прошу, отпусти меня, — в глазах читалась мольба и надежда. Осталось ли там место для былой любви? — Прости, что не родил тебе наследника, но я уверен, что это сможет сделать кто-нибудь другой. Я не хочу больше нести бремя страданий, — он отвернулся. Вот так просто отвернул голову, закусывая нижнюю губу. А ведь совсем недавно до них можно было дотронуться. Совсем недавно..