Мы наш, мы новый мир построим

На вокзале было шумно, суетно, только что прибыл поезд из Москвы, толпились встречающие, кричал газетчик, с сумы продавали горячие калачи, и этот запах – ясного утра, перед уроками, праздного вечера, после юнкерских занятий, запах краткой и волнующей свободы, которую он в прежней жизни выкраивал тайком, втихаря, воруя по крошке у взрослого, господствующего и подлинного мира, наполнял сердце радостным предвкушеньем. Этой громадины, враждебной и недосягаемой, грозившей раздавить его, теперь не стало. Все перевернулось. Исполинский вес, нависший у него над головой, обратился в твердую почву под ногами. Теперь Вова был полным себе хозяином. Теперь все было всерьез, необратимо, и больше не было нужды ни прятаться, ни врать. Взял калач и с жадностью вырвал кусок сдобного теста. Вкус показался необыкновенным. Дышалось легко, казалось, запросто бы домчался до Нижнего на своих двоих – и даже не вспотел. Помог скрученной, не старой еще женщине поднять узлы в вагон третьего класса. Долго шел, не находя своих, но наконец заметил Розку, у самого паровоза, возле дверей в первый класс ей было стоять неудобно: дамы награждали ее едва заметным, но выразительным взглядом. Она, должно быть, заняла платье у подруги. На рукавах и воротнике были дешевенькие, вполне безвкусные, но благонравные кружева. Даже обнаружилась шляпка с зонтиком. Вахит тут же, заложив руки за спину, околачивал каблуки. Заметно было, что оба смущены и не держат роли. Оба преувеличено ему обрадовались, но тут же снова вошли в беспокойство, когда стало ясно, что Сашка не с ним: тот должен был взять билеты. Их окликнул кондуктор: - Любезные! Вам дальше, дальше – ну же, поезд вот-вот отойдет! Вова приготовился объясняться, распахнул лучшую свою улыбку, для неприятных дел, но тут услышал голос: - Не суетись, родной! Пробрало тревожной, злой досадой. Сашка был безобразно пьян. Он панибратски, со всей силы хлопнул кондуктора по плечу, и тот отпрянул. Сашка едва не повалился с ног, схватился за него и смеялся, вульгарно, в полном отупении. На локте у него висела совершенно невообразимая девка. Немедленно захотелось оправдаться перед Розхен и как-то защитить ее от такого невозможного сопоставления. По тому, как она побледнела, видел, что испытание – тягчайшее. - Все чин-чинарем, господа по адресу – Красная пятерня исчезла в кармане и веером взлетели билеты. - Не стой столбом – кликни носильщика! Пора грузиться, а он глазами хлопает! И Сашка немедленно приложил кондуктора по щеке: потрепал так, что едва не ударил. Возмутиться кондуктор не успел: грязная десятка исчезла за воротом. К ним тут же расторопно подбежали. Мимо в полном смятении прошли пожилая дама с компаньонкой. Саша звучно цокнул языком и подмигнул той вслед. - Однако же, господа – прошу со всем почтением… - Не нарушай кондиции, весело ехать хочим, не обидим! И Сашка от души хлопнул себя по карманам. Потом он радостно расцеловал Вову мокрыми, кислыми губами, приобнял за шею Вахита, прихватил Розхен за бок совершенно похабным жестом, навалился на нее, как будто снова пошатнувшись, и лихо впрыгнул в вагон. Всей компанией прошли в буфет и заняли круглый стол в углу. Саша махнул бумажкой, сходу потребовал: - Нам бы что-нибудь - и закусить. В последнюю секунду бумажка ускользнула у холуя из-под носа. - Только по совести, чтобы без огорчений. - Не извольте-с беспокоиться. Розхен пришла последней, и Вова, заволновавшийся, что Сашкина выходка ее смутила сверх всякой меры, может быть, даже заставила покинуть перрон, увидел: ворот ослаблен, так, чтобы открывалась ямочка между ключицами, кружева оборваны, а шляпка - потеряна. Впервые видел Розу в ливне распущенных волос, вздрогнул и сконфузился, как будто она вышла обнаженной. Наблюдал общественное возмущение. Молодая дама с мужем немедленно удалились. Розка хлопнула рюмку, не садясь за стол, поезд тронулся, она шатнулась - и Сашка поймал ее пониже спины. - Какие нежданные богатства! Это зад или турнюр? Хорошо видел молчаливое женское страдание, от чужой руки, от сытого хозяйского довольства. Хотел вмешаться, но Роза, как бы шутя, играя, дернула Сашу за ухо и он отпустил. Стульев не осталось, следовало подать. - Розка! А кто краше, я или Володька? - Оба хуже. Сашка заржал, задохнулся и с короткими всхлипами втягивал воздух. Возбужденный шепот лег на стук колес. Вова подставил стул. Роза решительно уселась Вахиту на колени. Тот деликатно придержал ее за локти и, взглядом как бы прося извинений, медленно, несмело перенес ладонь на талию. - Это, однако же... К ним двинулся почтенный господин, подбородок у него подрагивал от напряжения, шел он медленно, и было ясно - всецело надеялся, молился, чтоб подходить не пришлось, но требовало положение: был с женой и, кажется, с дочерью. Вова смотрел на сивые, будто пыльные усы, и жалел его от всего сердца. Ничего, ни на службе, ни в его долгой жизни не готовило его к этой встрече, и весь его облик выражал горькое непонимание: как же вышло, что стены респектабельного синего вагона перестали защищать его от подобных знакомств и происшествий. - ...однако же, возмутительно. Милостивые государи. Вы не в кабак пришли. Саша отсалютовал ему полной рюмкой и немедленно отведал. А Вова поймал Сашин взгляд и понял, что он, пожалуй, совершенно, небывало трезв. - Дядь, не серчай: у нас тут поминки перед свадьбой, дай погулять - - Это, право же... против всякого... Вова встал между ними и прервал агонию. Выставил ладонь, но убедился, что не коснется чужой груди, не хотел усиливать оскорбления. Говорил он тихо, но был уверен, что весь буфетный вагон слушает с величайшим вниманием. - Я понимаю ваши чувства, но выйти победителем тут невозможно, судите сами: это все равно, что палкой хлестать океан. - Да в самом деле - Но Вова был настойчив, и, шагнув вперед, запросто заставил господина отступить. - Мой товарищ потерял любовь и сам не свой, мы везем его домой, к матери. Тут и кстати пришлось взять нового знакомого за локоть, чтобы нежно проводить к жене. - Простите нам это досадное неудобство. С вашей мудростью и счастьем, вы, должно быть, смотрите на нас, как на дурно воспитанных детей, и мне глубоко жаль, что вы встретили нас в наш худший день - но, возможно, мы могли бы угостить вас шампанским, в знак примирения? Сашка тут же поймал подачу: - Человек! Бутылку “вдовы”, барышне шоколада. Барышня смотрела на Вову скрытно, но отважно. Он улыбнулся ей, как полагалось улыбаться юнкерам, кружившим у кондитерских в поисках долгожданной удачи. - Володя, нет любви на этом свете, хорош чесать! Был обед, со стерлядкой и пирогом с почками, свиным жарким и щучьей икрой на гренках. Кроме Вахита, никто не спешил есть, стол был покойно занят для отдыха глазу, слеза бежала по холодному графину, лилась ананасная вода, пусто и запросто болтали, о третьих знакомых, о сплетнях, о скандалах, о новостях, о вчерашних газетах, о клиентах борделя на Лиговке, где работала Сашина спутница. - Людмила. Представившись, она протянула Вове руку для поцелуя, сложив пальцы карикатурно и неумело, утиным клювом. Он замешкался, а она расхохоталась, от самой мысли, что могла бы предлагать ему - целовать руку. Смеялась громко и уродливо, но, кажется, вполне искренне. Однажды ей довелось обслуживать Столыпина. К ее подруге, якобы даже дважды, захаживал Чехов: последний раз - незадолго до смерти, перед отъездом на лечение, путешествовал по волнам своих воспоминаний: - О том, как быть живым. Она произнесла эти слова, будто школьница, учившая наизусть, а затем, легкомысленно, тоже - как-то по-школьному, с кокетством, прячущим действительную робость, улыбнулась ему и подалась вперед. А Вова смотрел на ямочку, у Саши на подбородке, и точно помнил, какая она: под большим, потом - под указательным пальцем. - Совсем растеклась, Үрдәк, больше не налью. Саша дернул ее к себе, как собачонку на привязи. - Вова так на меня смотрел. Как будто решил угоститься. Отвечать пришлось тут же: - “Вова” гадал, умеет ли твоя красавица читать. О том, читала ли она Чехова, гадать не приходится. Злился не на нее, на Сашку: за мгновенное желание оправдаться, хотя “угоститься” не имел и в мыслях, ярко намазанный рот не внушал ничего, кроме тошноты. Саша задумчиво откликнулся: - О том, умеет ли она читать Чехова, тем более: тут, пожалуй, за весь просвещенный Петербург не скажешь. А Вова вдруг подумал, с горечью и живой, неутолимой тягой: если бы можно было снова с ним говорить, обо всем на свете, спорить, отвлекаться, сердиться, колоть друг друга, красоваться, смеяться его шуткам, выдумывать ответ, бежать с ним наперегонки, валяться на ковре, будить его с утра, не в силах дождаться часа, когда он проснется - и начнется день, ругать его вкус, ходить по прихотливым тропам его вольной, безнравственной выдумки, ловить его на вранье, ликовать, отстояв свою правоту, переписывать ему стихи в ученическую тетрадь, прижимать его холодные носки своими, под одеялом. И помнить, как быть живым. Однажды, когда были у него, едва закончили, лежали, запыхавшись, но подступало время возвращаться домой, а Саша уткнулся лицом ему в плечо, и Вова боялся пошевелиться, чтобы он не отстранился. Сказал ему: - Саш. Надо вставать. И не двигался. Он не поднимался. Его кудряшка щекотала Вове подбородок, и Вова прижал ее ладонью. - Я опоздаю. - Конечно. - Больше нельзя. - Да, да. Когда у него на спине, между лопаток, казалась такой мягкой, что было страшно тронуть лишний раз. И знал, что на ней спит целое созвездие. Темные родинки, белая кожа, изнанка небосклона. - Скажи, что был дождь, пришлось зайти в чайную, переждать. - Там солнце. Его теплый, покорный вес, ничего не требовавший, не упрекавший, неподъемный. Сашка поднялся, за миг до того, как Вова решился бы встать. Он медленно, бесцельно подошел к окну, пока Вова одевался, избегая смотреть на него. Открыл. Был синий, накаленный, пыльный день. И тут, щедро и низко, прямо у них над головами, прокатился гром. Сашка обернулся, в страстном волнении, не находя слов - для того, что Вова понял и разглядел отлично. Отчаянная, жадная просьба в его глазах. Не о том, конечно, чтоб Вова побыл, лишние полчаса. О чем? Тогда казалось, знали оба. Знали. Но остаться Вова не мог. Схватил его за руку. Он кое-как, на бегу, пока Вова упрямо тянул его за собой, натянул штаны. Бежали в темноте по лестнице, босые, и то и дело попадал пяткой на холодную шляпку гвоздя. Ливень был жуткий, в лужах пузырилась белая пена, другую сторону улицы, в жиденьких тополях, было едва видно. Дождь поглотил все, изгнал прохожих, вскипятил реку, отрезал их, стеной, от близкой разлуки, от одинокого вечера. От Вовиного дома. Они вылетели под дождь, словно нырнули в море. Одежда промокла тут же. Не видел, куда наступал, ноги тонули в прохладной воде, в растекшейся грязи, она взлетала брызгами, трава была тяжелой от дождя, и стоило ее пнуть - окатывало холодной волной. Хотел показать ему полет и бой, и то, как легко буря проглатывала крик, тушила сердце. Хотел открыть ему ту же дверцу в тупике, что брату. Громадное, сокрушающее облегчение, которое дарили только слезы и гроза. Но Сашка стоял, немой и обессиленный, у распахнутой двери, и бурные волны потопа не забирали его горя, не уносили его прочь. Вова тронул его мокрые плечи. Сашка отстранил его и Вова, шутя, дразня, стремясь его растормошить, толкнул его в ответ. Получил толчок сильнее, и едва не упал, в скользкой грязи. Рвану вперед и опрокинул его навзничь. Барахтались, сражались в воде, барабанил ливень, били по затылку крупные злые капли, шипел затопленный двор, плескалась грязь, летело в глаза, не стало воздуха, не били, как будто оба старались увернуться, стряхнуть друг друга, а расцепиться не могли, и так до предела, до изнеможенья, пока не рухнули под рваным серым небом, рубашки набухли пузырями, вымазались, как черти, и тут же отмывались, ослабевшие, опустевшие, убаюканные дождем. А наверху, пока одежда кое-как сохла на печке, Сашка мыл ему ноги, сидя у таза, на полу, и его ладонь скользила, раз за разом поднимая горсть тепла к разбитой во дворе коленке. Вода стекала. Щипало кожу. Она давно была чиста. А в поезде Роза спросила: - Зачем мужчине вроде Чехова публичный дом? - Ты еще спроси, зачем мужчине изменять жене. Вахит заметил: - Зависит от жены. - Речь не о том. Зачем платить? Думаешь, не было охочих даром? - Зависит от охочих... - Да брось! А то промеж проституток - сплошной гений чистой красоты. Без обид. Людмила на это безмятежно затянулась Сашиной папиросой. А Вова с неохотой проговорил: - Так проще. Считается. - Чем? Тем, что нет игры в любовь? - Наверное. Не знаю, я... не был никогда. Саша выдохнул дым: - Разок зашел и вышел. Вова сказал себе, что его не слышал: как не слышал по-настоящему никто другой за столом, не зная, что стояло за его словами. - ...но у меня, пожалуй, половина товарищей в училище так... повстречала женщину. - А вторая? Саша перебил его: - А вторая, предрекаю, подолы заворачивала, кухаркам да девкам деревенским. Что то же, только злей и хуже. Спорить было не о чем, Вова кивнул Розе - и поспешно добавил. - Ну, пускай не половина... - ...а считай, она. Нужду справил - и готово, можно и взаимность какой-нибудь прекрасной дамы попытать, посередь вишневого сада. Ну а будет новая нужда - так вон тебе Галки да Маньки, со всей России, и церемониться не надо, и людским себя обременять. И что там с нею станет дальше - не твоя печаль. От подвигов, по части прекрасных дам, как-то нужно ведь и отдыхать, беззаботно. Сашка затушил папиросу. - Но мы, однако, охамели. - Не выразить словами. - ...пора и меру знать, весь буфет в дыму. Курить, пожалуй, станем на остановках. На остановках выходили вдвоем. Потом снилось, бесконечно, разматываясь и длясь. Сашкина спина, в узком коридоре, красный ковер, сливочные лепестки светильников. И его плечи, обнятые Вовиным серым пиджаком, едва-едва ему тесным. Легкая тень, под стриженным затылком. Вдруг зажглось в памяти - запах его кудрей, его кожи, под мочкой уха, прохладной и мягкой, чуть розоватой. К губам пристало невозможно явственное, живое чувство - как будто только-только коснулся его шеи. Невесомые, невидимые волоски пощекотали верхнюю губу. Иногда в эти мгновения Вова чихал. Шел за ним в оцепенении. Немыслимо, необъяснимо было - идти вот так, в метре от него, и не протянуть руки. И все же - не мог, протянуть. Как будто выпал, из собственного я, все важное, все первейшее стало фантазией, пустотой, никуда уже не нужно было ехать, ничего не рвался совершить, пустые выдумки, минутная блажь: все стало ненужно, мертво, попросту неубедительно, шелуха и мусор лежали там, где прежде был алмазный град на белоснежных облаках. Один лишний шаг - догнать его, сомкнуть руки у него на поясе, прижимая полы пиджака, он не оттолкнет, не сможет, не посмеет, Вова не даст ему, в конце концов. Но невозможно было - сравнять с землей алмазный град и объявить все, чем жил раньше, шелухой. Что бы осталось от него, потерянного и пустого, если бы бросил все Сашке под ноги? Если бы нечего было беречь? Тогда ведь вышло бы, что он и вправду, куражился, играл и баловался, не веря, не борясь, не примкнув сердцем - к тому, о чем так щедро говорил. Не мог себя признать несуществующим. И нужно было действовать, по-старому. Нужно было как-то продолжать жить. Сопротивление было непомерным, шел через вязкий кисель, через уныние, мрак и тошноту. А потом открывался перрон, наполненный пассажирами, и лоскут неба, и чужие лица, паровозная гарь и сладкий дух свежих, еще не налитых зерном полей, крики мальчишек, толкотня, чемоданы, ругань, гвалт, и понимал: жить без него смог бы. Смог бы, непременно. Но, славу богу, видел: прямо сейчас себя проверить не придется. Детская в Казани, ковер скрадывал шаги, и Сашка говорил, что дает им с Маратиком фору. Вова завязывал ему глаза Диляриным газовым шарфом, в “декадентских” цветных кляксах, отец не любил его, а Марат был в восторге, почему-то звал его “попугайским”, и завладел им без помех. Саша крутился, раскинув руки, считал до десяти. В кармане у него лежал отцовский старый кошелек, громоздкий и тяжелый, так тоже было легче, Вова ненавидел это “легче”, оно заранее марало и сводило к пустяку его успех, тем более, что успех был не частым. Весь фокус был в том, чтобы достать кошелек: так, чтоб вода не почувствовал. Играли вместо жмурок, втроем. Вова заходил сбоку, сзади, спереди, но стояло ему потянуться - как он получал хлопок по руке. У Маратика была другая тактика, поскорей налететь и выдернуть кошелек прежде, чем Саша успеет ударить. Однажды почти удалось, но Саша вслепую выбил кошелек в воздухе. Вова видел, что брат сдерживает слезы: он готов был зарыдать, даже рот успел растянуться, на самой грани крика, но в последнее мгновение победил азарт - он хотел продолжать. Главная сладость была даже не в кошельке, а в том, что, вытянув его из кармана, можно было шлепнуть им воду по носу. Маратик страшно хотел отыграться, неистово, в красках описывал Вове перед сном, как он подойдет к делу, заберется для удобства на кровать и заставит Сашку подставить нос, примеривался, сверху по нему бить или снизу, гадал, больно ли сверху вниз получить по кончику, если ты курнос - хорошо бы больно - и сам тащил Сашку играть, когда тот заходил к ним. А Вову изводили даже не шлепки по рукам, а те редкие моменты, когда водил он сам. Не было никакой возможности поймать Сашку на горячем, хуже всего было, что Вова не чувствовал, когда кошелек шел из кармана, он убежден был, что держит оборону, что к нему еще примериваются, подкрадываются, но решаются дернуть - и тут запах кожи бил в нос, а мягкий край проезжался по его лицу. Вова усердно учился, играл с братом вдвоем, по вечерам. А однажды, когда наконец выпало хлопнуть его кошельком по удивленно распахнувшимся губам, Сашка сказал: - Добро. И начался их танец, особый танец на двоих. Ходили на рынок. Иногда заворачивали в общественный сад у Черного Озера, лучше всего удавалось вечером, когда гуляли с барышнями. Случалось промышлять и в церкви, но это бывало в праздничные дни, когда народ валил валом, толкался и топтал друг дружке ноги. Однажды условились на крупную охоту прямо во время званого вечера, у отца. Волновалось сердце, Вова был сам не свой с утра, Диляра встревожилась, что он болен - и, не дай бог, заразит брата. Отец предположил, что Вова стесняется общества юных дам, действительно должны были появиться девушки, племянница графини Растопчиной и внучка Белоконских. Кажется, у отца были даже какие-то нелепые мысли, об этом знакомстве. В любой другой раз они бы тяготили, пытали липкой, позорной неловкостью, но теперь для нее не осталось места. Вова томился от предвкушения, занят был им, целиком, и боялся его расплескать, с лишним движением или словом. Весь сосредоточился на вечернем приключении. Друг другу должны были назвать гостей и приз. Жадное, взбудораженное воображение металось между гостями, идей был десяток, казалось, у него полные руки чужих сокровищ, ворох возможностей, портсигар, веер, булавка, а если замахнуться на сережку? Это невероятно трудно, ни за что не удастся - но если бы Сашке удалось, сколько было бы восторга, и муки, и зависти. Не мог выбрать, и терзало, что все не то, что он упустит особое, главное сокровище, сияющий бриллиант. Ведь такой танец могли исполнить только раз. Боялся не того, что поймают, любого из них, нет, риск только распалял сильнее, боялся выбрать и прогадать. Вдруг: вмешался отец. Сказал ему в минуту затишья, как бы между прочим, когда Диляра перестала мучить прислугу, и комнаты внизу закончили готовить к приходу гостей. Ярко, густо пахло из кухни, а окна растворили настежь, и повсюду стояли цветы: запах кухни - пусть и самый аппетитный - считался за дурной тон. - Мы с Сашей побудем до девяти и поднимемся ко мне, ничего? У отца переменилось лицо. Задвигался подбородок, так бывало, когда суетился, рот распирало от слов, они роились, бурлили внутри. - Нет. Нет, нет... это исключено. Володя, ты должен, я думаю... ты должен понимать. Сегодня особый вечер. Твою приятелю придется отказать, конечно же. Тут ничего не поделаешь. Один вечер прекрасно проживешь и без него. Он, собственно, и так изрядно зачастил, как только вы не устаете друг от друга. Странно было то, что так растревожился, мог отказать попросту, но топил в словах, бормотал, был взволнован, без всякой зримой причины. Тогда, конечно, было не до того. Сразила боль разочарования, раз из жизни был вырван такой ослепительный, долгожданный миг, казалось, он уже случился, уже принадлежал Вове, прирос к нему, стал его частью, и вот - потеря. Пытался убедить отца, торговался, допытывался, почему нельзя, но тот, промокая лоб платком, твердил свое: - Нет. Нет, не может быть и речи. И хватит об этом. Торопился. Отчего бы? Чтобы их не услышала и не вмешалась Диляра, верней всего, но почему бы ей было вмешиваться? Вовину сторону в таких делах она не брала, наоборот, всегда и во всем, когда дело не касалось Маратика, была с отцом согласна. И все-таки он стремился как можно скорее кончить разговор. Пришлось выскочить с Сашей на улицу, Вова зачем-то соврал, что хочет прогуляться до кондитерской, стыдно было до дурноты, выходило, как будто дал слабину, в последнюю минуту не явился на дуэль. И впрямь дошли до кондитерской, Вова купил лимонную трубочку, хватило на одну, зачем-то совал ее Сашке, тот заметил, что на Вове лица нет, пришлось сознаться. Вова предложил ему выбрать цель вслепую, клялся, что поступит по чести, все сделает, как задумано, предлагал взять Маратика в свидетели. Сашка опустил взгляд, и Вову бросило в жар, потому что было полное чувство - ему не верят, в него не верят, все кончено, Сашка думает, что он струсил, что он жалко и безнравственно врет, и дела не поправить. Саша быстро лизнул нижнюю губу, как делал в минуты, когда сдержаться ему было нелегко. Потом он посмотрел на Вову, и тот оторопел. В Сашкиных глазах не было ни сомнения, ни злорадного торжества, ни неприязни. Они были какими-то непозволительно, незнакомо грустными. Ни за что на свете у Сашки не должно было быть таких глаз. - Ну... понятно, что тут. Все понятно. Другого, в общем-то, и странно было ждать... я приду завтра. - Конечно... - Или лучше не заходить? - Это только сегодня, только из-за гостей... - Небо ясное. Завтра, наверное, будет солнечно, хорошо бы сходить на реку. - Отец весь день промучается похмельем, он нас даже не заметит. - Ну если так. - Я сберегу тебе десерт. У нас будут пирожные с малиновым кремом. - Здорово. - Я не нарочно. Сашка сжал его плечо, но в лицо ему не смотрел. Потом улыбнулся, как будто проглотив, с усилием, что-то горькое, едкое, и пошел прочь. Игра потеряла смысл. В тот вечер - без него - Вова не желал брать ничего, хотя повсюду были табакерки, портсигары, карманные часы и кошельки в оставленных пальто. Потом много раз снилось, что крыльцо дома, улица до поворота, церковная площадь - все засыпано драгоценностями, кольцами, брошками, серьгами и орденами. Собирал их полные карманы, горсти, и впереди сверкали новые, еще краше, собирал их без конца, но было не собрать. Совершенно был равнодушен к побрякушкам наяву, но в этих снах хватал их упрямо, азартно, задыхаясь и торопясь, ни одну не мог упустить. А проснувшись однажды - понял, что это были не побрякушки вовсе. Это были отведенные им дни. Понял это так же ясно, как теперь, на перроне, понял вдруг, зачем Саша в первую встречу сказал его отцу: “матушка велела кланяться”, и почему отец не захотел его в доме среди почтенной публики, когда еще все было хорошо, отчего он волновался и спешил, чтобы Диляра не услышала Вовиных вопросов - “Почему нет? Ты можешь объяснить?” - и зачем Сашка привел Вову в дом с забитыми вечной ночью окнами. Алые цветы на белом шелке. Что ж, пожалуй, нечему было и удивиться. Открытие, которое в свое время разорвало бы небеса, разворотило бы ему голову, снесло бы и расколотило фундамент всего их существования, опрокинуло бы и растерзало их семью, теперь отозвалось только слабым эхом. Женщина была красива. Отцовские привычки - известны. Отчего бы этим обстоятельством было не сойтись, самым тривиальным, самым житейским образом. Господи, а сколько трапез было проведено за одним столом. Сколько суждений почтительно выслушано. Сколько часов высижено - лицом к лицу. И как только Сашка вытерпел. Впрочем, мог ведь рассуждать, и мучиться, и изводить себя, - и при всем при этом держаться с другой женщиной, как с гулящей, как с грязью, грубо и разгульно. И ведь не в булочной он ее встретил. Сам должен был зайти веселым гостем в ее печальную обитель. А впрочем - это было неизвестно. Все спуталось. Теснило муторное, тревожное чувство, как будто заплутал в лесу, сбился с пути. Никак не удавалось разгадать, чего от него ждать, что он теперь такое. Вскоре после спора о Карениной Вова не выдержал, крючком прицепилась Сашкина фраза - об отце, опять об отце. Толстому хватает смелости взглянуть на то, на что твоему батюшке не хватит за всю жизнь. Язвила и жгла в первую очередь его нахальная уверенность, как будто говорил о деле решенном, очевидном. С чего бы? Сашка смотрел на него с обидной скукой. Его доводы были просты: Диляра почти вдвое моложе отца, в ее цветущие годы ей не досталось ни радости, ни упоения от чужой молодости, силы, в конце концов - от самой любовной игры, когда есть роскошь выбора, чужой борьбы, состязанья. Пусть она будет сколько угодно честна, но соблазн ей не чужд, хотя бы в мыслях. И тогда родилось пари, из бессмысленного спора, из упрямства, оба ни за что не хотели оставить. Вова не смог бы объяснить, почему так горячо отстаивал Дилярину честь. Казалось необходимым доказать, что как бы там ни было - а она любила отца, нерушимо. Ни за что не готов был отступить. Поспорили, что Саше удастся поцеловать ее: и притом без скандала. Вова спорил только потому, что убежден был - не выйдет ни за что, более того, твердо знал откуда-то, что Сашка не решится. Тогда казалось: добравшись до края, он обязательно столкнется с тем, что оскорбительно, абсолютно не прав, и сам отлично знает, что не прав, и тут ему придется остановиться и признать, что - глупость, дикая выдумка для красного словца. Она устраивала розы на обеденном столе, никогда не доверяла этой обязанности горничной. Вова слушал, сидя на лестнице, наверху, из разговор. - Алар матур. Ләкин сезнең кебек матур түгел. - Саша. Кияү хатыннар белән алай сөйләшмиләр. - Ә эш нәрсәдә? Не понимал ни слова, но тревожился, потому что она не злилась, а разговор все длился, непонимаемый, немыслимый, чужие невозможные слова запутывали его в серые тугие сети, и было не вырваться, не побороть эту обезоруживающую, убийственную непонятность. - Һичшиксез, сез игелекле ана. Сез мөхтәрәм картның хатыны. - Бар әле, балалар бүлмәсендә уйна. - Минем күзләрем булуга гаеплемени? Күрүемчә, сез гүзәл. Күрәм, сез кызаргансыз. Вова не выдержал и столкнул вазу на втором этаже. Не мог позволить им продолжать, вдруг испугался того, к чему приведет разговор, на несуществующем языке. Вцепился в Сашку, как только он поднялся, вслед за Дилярой, и утянул его в комнату, не желал выпускать из рук, он смеялся, потому что так Вова не давал ему раздеться, а Вова целовал его, зло, неистово, яростно, и все бы отдал, чтобы запретить ему смеяться. Теперь каждый их недолгий разговор как будто шел на чужом языке, а его сети душили и гнули к земле, убивали душевное движение, давили волю, и ясность, сила, простота вернулись только тогда, когда вдвоем принялись резать кошельки. Незабываемый, неизменный танец. Работали у самого выхода из вагона, там была неразбериха, спешка, дамы нервничали, спускаясь на перрон, пугала темная широкая щель возле колес. Действительно, курили. Саша держал папиросу в зубах, Вове приходилось справляться одной рукой. Чистили хорошо, определили момент после появления носильщиков, в эту секунду многие ненароком тянулись за кошельком, и он должен был оставаться на месте. Снежное, удалое чувство, ледяное скольжение, мчался с горки вниз, и внутри была музыка, счастье, кураж, ничего не было волшебней, изумительней мгновения, когда вес кошелька переходил из кармана в руку, Вова точно знал этот миг - миг, когда кошелек еще не вынут, но ты уже завладел им, незаметно приняв этот вес, и дальше можешь все, тебя не поймают, не обнаружат. Он так увлекся, так разогрелся, что чувствовал теперь законную добычу в каждом, спешил забрать, пока не схлынула толпа, заторопился, сработал неряшливо, неосторожно, полез, хотя видел, что чужое тело наполнилось движением и вот-вот будет шаг вперед. И правда, человек шагнул, кошелек потянул карман. Отпускать было поздно, Вова выдернул его. Человек заволновался, вскрылась пропажа, он лихорадочно стал озираться, закричал кондуктору, что его обокрали, все шарил глазами по толпе и повторял севшим, никак не расходившимся голосом: - Держите вора! Сашина ладонь уперлась Вове в спину, не дав ему отступить от чужого взгляда. Был совсем рядом. Человек беспомощно оглядел его - и продолжил суетиться, искать злодея. Кошелек был у Вовы в руке, неубранный. Его укрыла самая надежная в мире защита: защита невообразимого, спасенье наглости. Нельзя было представить, чтобы приличный молодой человек, из первого класса, дергал на перроне кошельки, а потом с преспокойным видом стоял с украденным кошельком в руках и не стремился его спрятать, не бежал, не испугался поимки. Сашина теплая ладонь скользнула между лопаток и исчезла. Когда возвращались в буфет, и паровоз дал гудок, терпеть не стало сил. Вова втащил его в отхожее место и запер дверь. Целовал его бешено, до боли, до осатанения, и в этот раз Сашка над ним не смеялся.