Между светом и тьмой

Я всегда знал, что она не видит меня так, как я её. С того первого дня, когда Киеми шагнула на площадку с этой своей дерзкой улыбкой и скопировала трюк Годжо так, будто это было проще простого, я понял, что пропал. Её зелёные глаза сверкали вызовом, её голос дрожал от смеха, и я, дурак, смотрел на неё, как на что-то, чего никогда не смогу коснуться. Но я привык держать это в себе. Привык быть тенью — сначала для Годжо, а потом и для неё.

***

Прошёл год, а я всё ещё не научился выключать это чувство. Оно жило где-то глубоко, тихо тлело, пока я смотрел, как она смотрит на него. Годжо. Конечно, это был он. Я видел, как её лицо загорается, когда он подмигивает ей, как она краснеет, когда он называет её "копировщицей". И я не винил её — Годжо был как солнце, яркий, слепящий, а я… я был просто собой. Спокойным, незаметным. Тем, кто подбирает осколки, когда всё рушится. Когда он стал пропадать, я заметил раньше неё. Его отговорки, его отстранённый взгляд — я знал, что он уходит, но не знал куда. Киеми не видела этого — или не хотела видеть. Она цеплялась за него, за эту их дружбу, и я смотрел, как она мучается, не зная, как ей помочь. Я хотел сказать ей правду — что он не стоит её боли, — но как я мог? Она бы только рассмеялась или разозлилась, а я не хотел терять даже то немногое, что у нас было. А потом он пришёл и всё сломал. "Я встречаюсь с Утахимой". Эти слова упали как камень, и я увидел, как Киеми замерла. Её ложка звякнула о миску, её плечи напряглись, и я почувствовал, как моё сердце сжалось — не от удивления, а от её боли. Я был шокирован, да — Утахима? Серьёзно? — но больше я злился. На Годжо, который даже не заметил, как эти слова раздавили её. Он просто болтал дальше, улыбался своей дурацкой улыбкой, а я смотрел на неё и думал: "Как ты можешь быть таким слепым?" Когда он ушёл, я не выдержал. Я не мог оставить её сидеть там, в этой гулкой тишине столовой, с лицом, которое она пыталась спрятать за ложной бравадой. Я знал, что она не признается, не скажет ни слова о том, что чувствует. Но я видел. Видел, как её пальцы дрожат, как она кусает губу, чтобы не дать слабину. И я не мог просто сидеть и смотреть. — Пойдём, — сказал я, протягивая руку, и она взяла её, не споря. Её пальцы были холодными, но крепко сжали мои, и на секунду я позволил себе представить, что это значит больше, чем просто благодарность. Я повёл её к дереву — нашему месту. Не потому, что оно было особенным, а потому, что там было тихо, и я знал, что ей нужно хоть немного покоя. Она села рядом, подтянув колени, и я смотрел на неё, пытаясь не выдать себя. Её волосы падали на лицо, ветер играл с ними, и я сглотнул, отводя взгляд. Она была красива — всегда была, — но сейчас, с этой тенью боли в глазах, она казалась ещё более настоящей. И я ненавидел себя за то, что думал об этом, пока она страдала из-за него. — Он даже не заметил, да? — сказала она вдруг, и её голос был таким тихим, что я едва расслышал. — Что я… ну, ты понимаешь. Я повернулся к ней, и моё сердце пропустило удар. Она не смотрела на меня, но я знал, о чём она. О Годжо. О том, как она замирает, когда он рядом, как её улыбка становится чуть ярче в его присутствии. И я хотел сказать ей всё — что он не заслуживает её, что он никогда не увидит её так, как вижу я. Но вместо этого я просто ответил: — Годжо не замечает много чего. Это не значит, что ты неважна. Она фыркнула, но я видел, как её плечи дрогнули. Она пыталась казаться сильной, и я восхищался этим — её упрямством, её огнём. А потом она сказала про Утахиму, и я не выдержал. — Ты тоже красивая, Киеми, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел, что не промолчал. Но это была правда. Она была красива — не так, как Утахима, с её строгой грацией, а по-своему, с этой дикой энергией и мягкостью, которую она прятала. — И ты сильнее, чем думаешь. Годжо слеп, если этого не видит. Она посмотрела на меня, и её глаза расширились, а щёки порозовели. Я почувствовал, как моё лицо горит, но не отвёл взгляд. Я хотел, чтобы она знала. Не всё, не про мои чувства — это было бы слишком, — но хотя бы то, что она не просто тень Годжо. Не для меня. — Ты просто пытаешься меня подбодрить, — пробормотала она, и я улыбнулся, несмотря на то, что внутри всё сжималось. — Я не подбадриваю, — сказал я твёрже, чем хотел. — Я говорю, что вижу. Она замолчала, и я смотрел на неё, на её сжатые губы, на её пальцы, теребящие траву. Я хотел коснуться её руки, притянуть её ближе, сказать, что она не должна ломать себя из-за него. Но я не мог. Не сейчас. Не когда её сердце всё ещё принадлежит ему. — Спасибо, — сказала она наконец, почти шёпотом, и я кивнул, как будто это ничего не значило. Но для меня это значило всё. Мы сидели под звёздами, и я думал о том, как сильно хочу быть для неё больше, чем просто другом. Но я знал, что она не готова. Не сейчас. И я был готов ждать — сколько угодно, если это означало, что она останется рядом