Между светом и тьмой

Прошло два месяца с того дня, как Годжо объявил про Утахиму, и я уже почти привыкла к тому, что его нет рядом. Почти. Он всё чаще пропадал — то на миссиях, то с ней, и каждый раз, когда я видела его мельком, он выглядел таким… счастливым. Его улыбка была шире, чем обычно, а в глазах появился этот мягкий блеск, которого я никогда не замечала раньше. И я ненавидела себя за то, что всё ещё ждала, что он посмотрит на меня так же.

***

Но жизнь не остановилась. И, если честно, я бы, наверное, совсем расклеилась, если бы не Гетто. Он был рядом — как всегда, тихо, ненавязчиво, но так, что я не чувствовала себя одной. Мы стали проводить вместе больше времени, чем я могла себе представить. Сначала это были тренировки — он подначивал меня, заставляя оттачивать мою технику, пока я не начинала смеяться от его сухих комментариев. А потом как-то само собой получилось, что мы начали болтать обо всём на свете. Сегодня вечером мы снова сидели на крыше общежития — нашем новом месте, куда Годжо теперь почти не заглядывал. Я лежала на спине, глядя на звёзды, а Гетто сидел рядом, листая какую-то старую книгу, которую откопал в библиотеке. В руках у меня была открытая пачка чипсов, и я лениво закидывала их в рот, пока он читал вслух. — "И тогда герой понял, что тьма — это не враг, а часть него самого", — процитировал он, закрывая книгу и глядя на меня. — Что думаешь? — Думаю, что это слишком пафосно, — ответила я, хрустя чипсами. — Но звучит красиво. Может, автор просто хотел казаться умнее, чем он есть. Гетто усмехнулся, и я заметила, как свет луны играет на его лице. Его волосы были распущены — редкость для него, — и падали на плечи, делая его каким-то… мягче, что ли. Я быстро отвела взгляд, чувствуя, как щёки теплеют. — Ты просто не любишь, когда всё слишком серьёзно, — сказал он, откидываясь назад и опираясь на локти. — А я думал, тебе понравится эта философия. — Ну, я же не Годжо, чтобы строить из себя героя, — фыркнула я, и тут же пожалела, что упомянула его. Имя повисло в воздухе, и я сжала губы, надеясь, что Гетто не заметит, как у меня дрогнул голос. Но он заметил. Он всегда замечал. — Он опять сегодня с ней, да? — спросил он тихо, глядя куда-то в небо. Я кивнула, не доверяя своему голосу. Годжо и Утахима стали почти неразлучны. Я видела их пару дней назад — он нёс её сумку, а она смеялась над чем-то, что он сказал. И я стояла там, как дура, сжимая кулаки, пока они не скрылись за углом. — Наверное, это к лучшему, — сказала я наконец, стараясь звучать равнодушно. — Он счастлив. А я… я справлюсь. Гетто повернул голову ко мне, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, чего я не могла разобрать. — Ты всегда справляешься, — сказал он, и в его голосе было столько уверенности, что я почти поверила ему. — Но тебе не обязательно делать это одной. Я посмотрела на него, и на секунду мне показалось, что воздух между нами стал гуще. Он не отвёл взгляд, и я почувствовала, как моё сердце делает странный скачок. Я привыкла, что он рядом, привыкла к его спокойствию, к его шуткам, но сейчас было что-то ещё. Что-то, что я не могла назвать. — Ладно, философ, — сказала я, пытаясь разрядить тишину. — Тогда расскажи, что бы ты сделал, если бы был героем этой книги? Он улыбнулся — той мягкой, едва заметной улыбкой, от которой у меня внутри всё теплело. — Я бы не стал спасать мир, — сказал он. — Просто остался бы с теми, кто мне дорог. Этого достаточно. Я замолчала, глядя на него. Его слова были простыми, но в них было что-то, что заставило меня задуматься. О нём. О нас. О том, как легко мне с ним, даже когда всё вокруг рушится. — А ты? — спросил он, и я поняла, что слишком долго пялюсь на него. — Я бы… не знаю, — пробормотала я, отворачиваясь к звёздам. — Наверное, сражалась бы. Или сбежала. Зависит от настроения. Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук был лучше любого фильма, который мы обсуждали. Мы продолжали болтать — о книгах, о дурацких старых фильмах, о том, как однажды Годжо пытался приготовить ужин и чуть не спалил кухню. И с каждым словом, с каждой улыбкой я чувствовала, что Годжо уходит куда-то дальше, а Гетто становится ближе. Не резко, не очевидно, а медленно, как звёзды, которые загораются одна за другой. И я не знала, что с этим делать. Но впервые за долгое время мне было… спокойно.

***

Чипсы закончились где-то на середине спора о том, какой фильм про проклятия был самым тупым. Я настаивала на том, что это тот, где герой победил демона с помощью танца, а Гетто защищал какой-то старый ужастик, утверждая, что "атмосфера важнее сюжета". Мы смеялись так громко, что я на секунду испугалась, не разбудим ли кого-нибудь в общежитии, но потом решила, что мне всё равно. — Ты серьёзно думаешь, что танец — это не эпично? — спросила я, садясь и глядя на него с притворным возмущением. — Это же был худший финал в истории! Гетто откинулся назад, всё ещё улыбаясь, и пожал плечами. — Может, он просто хотел всех запутать, — сказал он. — А твой ужастик был таким медленным, что я чуть не уснул. — Ложь! — возмутилась я, ткнув его пальцем в плечо. — Ты сам сказал, что концовка тебя удивила! Он поймал мою руку, не дав мне ткнуть его ещё раз, и я замерла. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от тренировок, и он не отпустил меня сразу. Я посмотрела на него, и что-то в его взгляде заставило моё сердце сбиться с ритма. Он не смеялся, не поддразнивал — просто смотрел, и в его тёмных глазах было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. — Может, я просто хотел тебя поддеть, — сказал он тихо, и его голос был ниже, чем обычно. — Ты так смешно злишься. Я фыркнула, выдернув руку, но внутри всё закружилось. Что это было? Я привыкла к его шуткам, к его спокойствию, но сейчас он казался… другим. Ближе. И я не знала, как на это реагировать. — Ты невыносим, — буркнула я, отворачиваясь и делая вид, что меня очень интересует пустая пачка чипсов. Но краем глаза я видела, как он улыбается — не широко, как Годжо, а мягко, почти незаметно. И от этой улыбки мне становилось тепло, даже несмотря на прохладный ветер. Мы замолчали на минуту, и я легла обратно, глядя на звёзды. Они были такими яркими сегодня, будто кто-то рассыпал их по небу специально для нас. Гетто тоже лёг рядом, заложив руки за голову, и я услышала, как он тихо выдохнул. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я раньше думал, что звёзды — это просто свет. Но потом кто-то сказал мне, что это мёртвые солнца. И теперь я каждый раз думаю, сколько из них уже погасло, а мы всё ещё видим их. Я повернула голову к нему, удивлённая. Он редко говорил такие вещи — обычно это я болтала всякую чушь, а он слушал и поддакивал. Но сейчас его голос был задумчивым, и я поймала себя на том, что хочу слушать его дальше. — Это… красиво, — сказала я, не найдя других слов. — И немного грустно. — Да, — согласился он, и я заметила, как его взгляд скользнул ко мне. — Но мне нравится думать, что они всё ещё светят для кого-то. Даже если это только мы. Я сглотнула, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Он смотрел на меня, и я вдруг поняла, что мы лежим ближе, чем я думала. Его плечо почти касалось моего, и я могла слышать его дыхание — ровное, спокойное, но почему-то оно отдавалось у меня в ушах громче, чем должно было. — Ты странный, Гетто, — сказала я, пытаясь разрядить это странное напряжение. — Кто вообще думает о звёздах, когда можно спорить о фильмах? Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук пробежал по мне мурашками. — Может, я просто пытаюсь впечатлить тебя, — сказал он, и я не поняла, шутит он или нет. — Ну, тогда тебе нужно постараться получше, — ответила я, но мой голос дрогнул, и я быстро отвернулась к небу, надеясь, что он не заметит, как горят мои щёки. Мы снова замолчали, но тишина была другой — не пустой, а полной. Полной его присутствия, его слов, его смеха. И я вдруг подумала, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя так… легко. Без Годжо, без его громкого голоса и ярких жестов, которые раньше заполняли всё вокруг. Сейчас был только Гетто, и этого, кажется, хватало. — Эй, — сказала я, не глядя на него. — Спасибо, что ты тут. Со мной. Он повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд, даже не видя его. — Всегда, — ответил он просто, и я знала, что он не врёт. Я закрыла глаза, слушая ветер и его дыхание рядом, и впервые за долгое время не думала о Годжо. Только о том, что Гетто здесь, и что, может быть, это не так уж плохо.

***

Я закрыла глаза, слушая ветер и его дыхание рядом, и впервые за долгое время не думала о Годжо. Только о том, что Гетто здесь, и что, может быть, это не так уж плохо. Но ночь не могла длиться вечно. Звёзды всё ещё сияли, но холод начал пробираться под одежду, и я поёжилась, потирая руки. Гетто заметил это сразу — он всегда замечал такие мелочи. — Замёрзла? — спросил он, садясь и глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Немного, — призналась я, хотя не хотела заканчивать этот вечер. Было что-то в этой крыше, в нашем разговоре, что казалось слишком хрупким, чтобы отпускать. — Тогда пойдём, — сказал он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Тебе нужно выспаться, а то завтра опять будешь ворчать на тренировке. Я фыркнула, но взяла его руку, позволяя ему подтянуть меня вверх. Его ладонь была тёплой, и я задержала её в своей чуть дольше, чем нужно, прежде чем отпустить. Мы спустились с крыши в молчании, но оно не было неловким — просто уютным, как и всё, что мы делали вместе в последнее время. Гетто шёл рядом, пока мы не добрались до коридора общежития. Моя комната была ближе, чем его, и я остановилась у двери, поворачиваясь к нему. Свет лампы в коридоре падал на его лицо, и я вдруг заметила, как устало он выглядит — тени под глазами, чуть ссутуленные плечи. Но его взгляд был всё таким же мягким, и я поймала себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. — Ну, — сказала я, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Спокойной ночи, наверное. Он кивнул, но вместо того, чтобы просто уйти, шагнул ближе. А потом, без всякого предупреждения, обнял меня. Это было неожиданно — его руки обвили мои плечи, тёплые и крепкие, и я замерла, не зная, что делать. Его кимоно пахло травой и чем-то ещё, чем-то его, и я почувствовала, как моё лицо прижимается к его груди. Сердце заколотилось так громко, что я испугалась, не услышит ли он. — Спокойной ночи, Киеми, — сказал он тихо, его голос вибрировал где-то у меня над ухом. — Спи хорошо. Он отстранился слишком быстро, и я стояла, глядя на него, пока он не улыбнулся той своей мягкой улыбкой и не пошёл к своей комнате. Дверь за ним закрылась, а я осталась одна в коридоре, чувствуя, как что-то странное разливается в груди. Я вошла в свою комнату, бросила куртку на стул и плюхнулась на кровать, всё ещё ощущая тепло его рук. Что это было? Я обнимала Годжо десятки раз — он вечно лез ко всем с этими своими дурацкими объятиями, — но это никогда не было так… так. С Гетто всё было иначе. Его прикосновение было спокойным, но от него внутри всё дрожало, как будто кто-то включил свет в тёмной комнате, о которой я даже не знала. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь прогнать это чувство. Это просто Гетто. Мой друг. Тот, кто всегда рядом, кто смеётся над моими шутками и спорит со мной о фильмах. Но почему тогда я не могу перестать думать о том, как он смотрел на меня? О том, как его голос звучал, когда он сказал “Всегда”? И почему я вдруг хочу, чтобы он обнял меня ещё раз? Я перевернулась на спину, глядя в потолок. Нет, это глупо. Я просто устала. Или, может, это из-за того, что Годжо теперь с Утахимой, и я цепляюсь за того, кто рядом. Да, точно. Это просто… благодарность. Гетто был со мной, когда мне было паршиво, и я просто перепутала это с чем-то другим. Но глубоко внутри я знала, что вру себе. Что-то изменилось. Не в нём — во мне. И я боялась, что если начну разбираться, что это, то уже не смогу остановиться. Я закрыла глаза, пытаясь уснуть, но перед глазами всё ещё было его лицо — его улыбка, его тёмные глаза, его “Спокойной ночи”. И впервые за долгое время я заснула не с мыслями о Годжо, а с чем-то новым, чему я ещё не могла дать имя.