Между светом и тьмой

Я никогда не умел отпускать её. С того первого дня, когда она ворвалась в мою жизнь с этой своей дерзкой улыбкой и умением копировать всё, что угодно, я знал, что она для меня больше, чем просто друг. Но я держал это в себе, прятал за шутками и молчанием, потому что видел, как она смотрит на Годжо. И я не мог с этим спорить — он был ярким, громким, тем, кого невозможно не заметить. А я был просто Гетто. Тот, кто рядом. Тот, кто ждёт. Но этот вечер на крыше… он был другим. Мы спорили о фильмах, смеялись, и я смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на её глаза, сверкающие в свете луны, — и чувствовал, что тону. Она была так близко, и впервые за долгое время я подумал, что, может быть, она начинает видеть меня. Не как тень Годжо, а как… меня. Когда она поёжилась от холода, я не хотел заканчивать этот момент. Но я видел, как она устала, как её плечи дрожат, и не мог просто сидеть и смотреть. Я протянул ей руку, помог встать, и её пальцы задержались в моей ладони чуть дольше, чем обычно. Это было мелочью, но моё сердце всё равно заколотилось, как у идиота. Я шёл рядом с ней вниз, к общежитию, и молчал, потому что боялся сказать что-то не то. Что-то, что выдаст меня. Мы остановились у её комнаты, и я смотрел на неё, пока она неловко прощалась. Её голос был мягким, чуть сонным, и я вдруг понял, что не хочу уходить. Не хочу оставлять её одну с её мыслями, с её болью, которую она так старательно прячет. И тогда я сделал это — обнял её. Это вышло само собой. Я шагнул вперёд, обнял её за плечи, и она замерла в моих руках. Её волосы пахли ветром и чем-то сладким, может, духами, и я почувствовал, как она прижимается ко мне — не сильно, но достаточно, чтобы моё дыхание сбилось. Я хотел остаться так навсегда, держать её, защитить от всего, что грызёт её изнутри. От Годжо, от его слепоты, от мира, который она пытается нести на своих плечах. — Спокойной ночи, Киеми, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спи хорошо. Я отстранился, хотя это было последнее, чего я хотел, и заставил себя улыбнуться. Её глаза были широко открыты, и на секунду мне показалось, что она хочет что-то сказать. Но она молчала, и я ушёл, пока не сделал что-то глупое — например, не признался ей во всём прямо там, в этом тусклом коридоре. Я закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Моё сердце всё ещё колотилось, и я проклинал себя за это. За то, что позволил себе почувствовать её тепло, за то, что её “Спасибо” эхом отдаётся в голове, за то, что её “Эй” звучало так, будто она не хотела меня отпускать. Я знал, что она всё ещё думает о Годжо — может, не так сильно, как раньше, но он всё ещё там, в её мыслях. А я… я был просто другом. Тем, кто провожает её до комнаты и говорит “Всегда”. Но этот вечер был другим. Она смеялась со мной, спорила со мной, лежала рядом и слушала мои дурацкие мысли о звёздах. И когда я поймал её руку, когда она посмотрела на меня так, будто впервые увидела, я почувствовал надежду. Глупую, опасную надежду, которую я столько раз топил в себе. Я лёг на кровать, глядя в потолок, и думал о ней. О том, как она стояла в коридоре, глядя мне вслед. О том, как её голос дрожал, когда она благодарила меня. И я знал, что не смогу перестать думать об этом — об этом вечере, об этом объятии, о том, как сильно я хочу быть для неё больше, чем просто другом. Но я не мог торопить её. Не мог сказать ей, что люблю её с того первого дня, когда она уложила Годжо на лопатки и рассмеялась так, что я забыл, как дышать. Она ещё не готова, и, может, никогда не будет. Но я останусь рядом. Всегда. Даже если это всё, что у меня будет.