Между светом и тьмой

От лица Киеми

Кинотеатр был маленьким, уютным, с тусклым светом и запахом попкорна, который витал в воздухе. Мы с Гетто подошли к стойке с едой, и я всё ещё пыталась держать себя в руках, хотя внутри всё бурлило. Это было глупо — я сотни раз ела с ним в столовой, делила чипсы на крыше, и никогда не думала об этом дважды. А сейчас я стояла рядом, глядя на меню, и чувствовала себя так, будто это какой-то тест, который я должна пройти. — Что берём? — спросил Гетто, скрестив руки и глядя на доску над стойкой. Его голос был спокойным, как будто для него это и правда просто кино, а не что-то, из-за чего я весь день крутила в голове его "А ты хочешь, чтобы это было свиданием?" — Не знаю, — ответила я, стараясь звучать небрежно. — Попкорн, наверное? Классика же. Он кивнул, но потом прищурился, глядя на список. — Сладкий или солёный? — уточнил он, и уголок его губ дрогнул, как будто он уже знал, что я начну спорить. — Солёный, конечно, — сказала я, уперев руки в бёдра. — Сладкий попкорн — это для слабаков. Гетто рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук пробежал по мне мурашками, как вчера на крыше. — Ладно, солёный, — согласился он, но потом добавил: — А я хотел сладкий. Может, возьмём оба? Я посмотрела на него, приподняв бровь. — Серьёзно? Ты и сладкое? — поддразнила я, хотя внутри что-то ёкнуло. Он всегда казался таким… строгим, что ли. А тут вдруг сладкий попкорн. Это было мило, и я ненавидела себя за то, что заметила это. — Иногда можно, — сказал он, пожав плечами, и его взгляд скользнул ко мне. — Или ты боишься, что я заставлю тебя попробовать? — Мечтай, — фыркнула я, но не смогла сдержать улыбку. — Ладно, бери свой дурацкий сладкий, но если он окажется отвратным, я тебя предупреждала. Мы подошли к кассе, и он заказал два ведёрка — солёное для меня, сладкое для него, — а ещё пару газировок. Пока он расплачивался, я стояла рядом и украдкой смотрела на него. Его движения были такими уверенными, спокойными, и я вдруг поймала себя на мысли, что он выглядит… хорошо. Не как Годжо, с его яркой, кричащей энергией, а по-своему — тихо, но притягательно. Я быстро отвернулась, чувствуя, как щёки теплеют. Что со мной не так? — Держи, — сказал он, протягивая мне моё ведёрко и газировку. Его пальцы слегка коснулись моих, когда я брала их, и я чуть не уронила всё на пол от этого короткого прикосновения. Он заметил, конечно — я видела, как его брови чуть приподнялись, — но ничего не сказал, просто пошёл к залу. — Ты специально выбрал самый страшный фильм, да? — спросила я, догоняя его и пытаясь отвлечься от дурацких мыслей. — Чтобы я визжала, а ты смеялся? — Нет, — ответил он, и его голос был серьёзным, но в глазах мелькнула искра. — Просто подумал, что тебе понравится спорить со мной о том, насколько он плохой. Я фыркнула, но внутри всё сжалось от того, как хорошо он меня знает. Мы зашли в зал, выбрали места в середине — не слишком близко к экрану, но и не у выхода, — и я плюхнулась в кресло, поставив попкорн на подлокотник между нами. Гетто сел рядом, и я вдруг поняла, как близко он ко мне. Наши плечи почти касались, и я почувствовала тепло его присутствия, как вчера, когда он обнял меня. — Если я усну, ты виноват, — сказала я, закидывая в рот горсть попкорна и стараясь не смотреть на него. — Тогда я разбужу тебя самым страшным моментом, — ответил он, и я услышала лёгкую насмешку в его голосе. Я закатила глаза, но улыбнулась. Свет в зале начал гаснуть, и я сосредоточилась на экране, пытаясь игнорировать, как моё сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Это просто кино. Просто Гетто. Просто попкорн. Но почему тогда я так остро ощущаю его рядом? И почему я вдруг думаю, что солёный попкорн — это хорошо, но его сладкий, может, тоже не так уж плох?