Между светом и тьмой

Я проснулась с улыбкой, которую не могла стереть. Солнце пробивалось через шторы, и я лежала, глядя в потолок, всё ещё чувствуя тепло его губ, его рук под дождём. Вчерашний вечер — кафе, фонарики, два поцелуя — был как сон, но слишком настоящий, чтобы быть просто фантазией. Гетто был везде — в моих мыслях, в моём сердце, и я не хотела прогонять его оттуда. Даже Годжо, со всей его злостью у моей двери, не смог испортить это. Он ушёл, а я осталась с Гетто, и это было всё, что мне нужно.

***

Я встала, натянула джинсы и старую футболку, завязав волосы в небрежный хвост. После вчерашнего платья и каблуков хотелось чего-то простого, привычного. Я решила выйти во двор — подышать воздухом, привести мысли в порядок перед тем, как увижу Гетто снова. Но когда я спустилась и вышла на улицу, моё сердце замерло. Они стояли там — Гетто и Годжо, у старого дерева во дворе. Годжо был зол — я видела это по его сжатым кулакам, по тому, как он чуть ли не кричал, тыча пальцем в Гетто. Его очки сидели криво, волосы торчали сильнее обычного, и он выглядел так, будто не спал всю ночь. Гетто стоял напротив, спокойный, но серьёзный — его плечи были напряжены, глаза тёмные, и я знала этот взгляд. Он не отступит. Не сейчас. Я подошла ближе, стараясь не шуметь, и их голоса стали чётче. Годжо говорил громко, почти срываясь, и каждое его слово было пропитано злостью. — Ты не имел права, Сугуру! — бросил он, и его голос резанул воздух. — Влюбляться в неё, таскать её по свиданиям, вести себя так, будто она твоя! Ты знал, что она… — Она что? — перебил Гетто, и его голос был ровным, но острым, как лезвие. — Твоя собственность? Ты сам её отпустил, Сатору. Ты выбрал Утахиму, а теперь злишься, что она живёт дальше? Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Они говорили обо мне. Годжо знал про вчера — может, видел нас у ворот, может, просто сложил два и два после того, как я вернулась мокрая и счастливая. Но его слова — "влюбляться в неё" — ударили меня сильнее, чем я ожидала. Гетто влюблён в меня? Это было не новостью — я чувствовала это вчера, в его взгляде, в его поцелуях, — но слышать это вот так, от Годжо, было странно. Годжо фыркнул, шагнув ближе к Гетто, и я видела, как его глаза вспыхнули. — Ты думаешь, это нормально? — сказал он, и его голос стал ниже, яростнее. — Пока я был рядом, ты молчал, а стоило мне уйти, ты сразу кинулся к ней. Это подло, Сугуру. — Подло? — Гетто приподнял бровь, и его спокойствие было почти пугающим. — Я ждал её, пока ты играл в свои игры. Ты сам виноват, что поздно понял, что происходит. Она не твоя тень, Сатору, и никогда не была. Я сглотнула, чувствуя, как их слова впиваются в меня. Годжо открыл рот, чтобы что-то сказать, но замолчал, глядя на Гетто так, будто хотел ударить его. Его лицо было смесью злости и чего-то ещё — боли, может? Но мне было всё равно. Я шагнула вперёд, не выдержав, и они оба повернулись ко мне. Годжо моргнул, его гнев дрогнул, а Гетто… его глаза смягчились, но он не отвёл взгляд. — Что тут происходит? — спросила я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё бурлило. Годжо сжал губы, бросив взгляд на Гетто, потом на меня. — Ничего, — буркнул он, и я видела, как он борется с собой. — Просто… выясняем. — Выясняете меня? — сказала я, скрестив руки. — Я не трофей, Годжо. И не твоя, чтобы решать, кто имеет право меня любить. Он посмотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — от злости к чему-то, что он не мог скрыть. Но он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь, его шаги были быстрыми, резкими, как вчера у моей двери. Я смотрела ему вслед, но не чувствовала ничего — ни жалости, ни вины. Он ушёл, и это было его выбором, как всегда. Я повернулась к Гетто, и он смотрел на меня — тихо, серьёзно, но с теплом, которое я знала только от него. — Ты в порядке? — спросил он, и его голос был мягким, как вчера под дождём. — Да, — ответила я, и это была правда. Я шагнула к нему, чувствуя, как утренний воздух холодит кожу. — А ты? Он кивнул, и уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке. — Теперь да, — сказал он, и я знала, что он имеет в виду меня. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как вчерашнее тепло возвращается. Годжо мог злиться сколько угодно, но он больше не имел власти надо мной. Моё сердце было с Гетто — и, может, всегда было