Между светом и тьмой

Я проснулся раньше обычного, но сна не было. Вчерашний вечер — кафе, фонарики, её поцелуи под дождём — всё ещё крутился в голове, как эхо, которое я не хотел отпускать. Её губы, её тепло, её "За тебя" — это было больше, чем я мог мечтать, и я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на лице. Киеми была моей — не просто как друг, а как что-то настоящее, и я знал, что этот вечер изменил всё. Но с этим пришло и беспокойство. Годжо видел нас у ворот, и я знал его слишком хорошо, чтобы думать, что он оставит это просто так.

***

Я встал, натянул тёмную рубашку и брюки, завязав волосы в привычный пучок. Нужно было выйти, проветрить голову перед тем, как увижу её снова. Я спустился во двор, к старому дереву, где мы иногда собирались, и просто стоял там, вдыхая утренний воздух. Но тишина длилась недолго. — Сугуру, — его голос резанул тишину, и я обернулся. Годжо шёл ко мне, быстрым шагом, и я сразу понял, что это не просто разговор. Его очки сидели криво, волосы торчали, как будто он не спал, и его глаза — эти проклятые голубые глаза — были тёмными от злости. Я выпрямился, чувствуя, как внутри всё напрягается. — Сатору, — ответил я спокойно, но мой голос был твёрдым. Я знал, к чему он идёт, и не собирался отступать. Он остановился в паре шагов от меня, скрестив руки, и его взгляд был острым, как лезвие. — Что это было вчера? — спросил он, и его голос был низким, почти угрожающим. — Ты с ней. У ворот. Под дождём. Ты думаешь, я слепой? Я сжал кулаки в карманах, но не показал этого. Он видел нас — я подозревал это ещё вчера, когда заметил его у стены, но не думал, что он так быстро сорвётся. Годжо всегда был таким — ярким, громким, собственником, даже когда сам отталкивал людей. — Это было свидание, — сказал я просто, глядя ему в глаза. — И она сама его выбрала. Его лицо дрогнуло, и я увидел, как его губы сжались в тонкую линию. Он шагнул ближе, тыча пальцем мне в грудь, и я почувствовал, как его энергия — эта его проклятая бесконечность — чуть дрогнула от злости. — Свидание? — переспросил он, и его голос стал громче. — Ты не имел права, Сугуру! Влюбляться в неё, таскать её по свиданиям, вести себя так, будто она твоя! Ты знал, что она… что она была моей! Я прищурился, чувствуя, как его слова впиваются в меня. "Была моей". Это было так типично для него — думать, что Киеми принадлежит ему, даже после того, как он сам ушёл к Утахиме, даже после того, как оставил её собирать осколки. Я ждал её слишком долго, смотрел, как она ломает себя из-за него, и молчал, потому что не хотел её терять. Но вчера она поцеловала меня — дважды, под дождём, — и я больше не собирался прятаться. — Она что? — перебил я, и мой голос был холодным, острым. — Твоя собственность? Ты сам её отпустил, Сатору. Ты выбрал Утахиму, а теперь злишься, что она живёт дальше? Он фыркнул, и его глаза вспыхнули. Он шагнул ещё ближе, почти вплотную, и я чувствовал его дыхание — быстрое, злое. — Ты думаешь, это нормально? — сказал он, и его голос стал яростнее. — Пока я был рядом, ты молчал, притворялся другом, а стоило мне уйти, ты сразу кинулся к ней. Это подло, Сугуру. Ты воспользовался моментом. Я смотрел на него, и внутри меня что-то закипело. Подло? Я ждал её годы — смотрел, как она смотрит на него, как она тянется к его свету, и молчал, потому что знал, что она не моя. Но вчера она выбрала меня, и это не было подлостью. Это было правдой. — Подло? — повторил я, и мой голос стал тише, но твёрже. — Я ждал её, пока ты играл в свои игры. Ты сам виноват, что поздно понял, что происходит. Она не твоя тень, Сатору, и никогда не была. Он открыл рот, чтобы ответить, но замер, и я увидел, как его лицо исказилось — не только от злости, но от чего-то ещё. От боли? От осознания? Я знал его слишком хорошо — он не привык проигрывать, не привык терять то, что считал своим. Но Киеми не была его, и он это знал, даже если не хотел признавать. И тогда я услышал её шаги. Я повернулся, и она была там — в джинсах и футболке, с хвостом, который чуть растрепался. Её глаза расширились, когда она увидела нас, и я почувствовал, как моё напряжение смягчается. Она была тут, и это было важнее всего. — Что тут происходит? — спросила она, и её голос был спокойным, но я слышал в нём тень раздражения. Годжо бросил на меня взгляд, потом посмотрел на неё, и его гнев дрогнул. — Ничего, — буркнул он, отступая. — Просто… выясняем. — Выясняете меня? — сказала она, скрестив руки, и её тон стал острее. — Я не трофей, Годжо. И не твоя, чтобы решать, кто имеет право меня любить. Я смотрел на неё, и моё сердце сжалось от её слов. Она стояла прямо, глядя на него без страха, без тени того, что было раньше. Годжо сжал губы, и я видел, как он борется с собой, но он ничего не сказал. Он развернулся и ушёл, его шаги были резкими, злым, и я знал, что это его поражение — не моё, не её, а его. Она повернулась ко мне, и её глаза встретились с моими. В них было тепло, которое я знал только от неё. — Ты в порядке? — спросил я, и мой голос был мягким, как вчера под дождём. — Да, — ответила она, и я видел, что это правда. Она шагнула ко мне, и утренний воздух был холодным, но её присутствие согревало. — А ты? — Теперь да, — сказал я, и уголок моего рта дрогнул в улыбке. Она была тут, со мной, и это было всё, что мне нужно.