Между светом и тьмой

Я шёл прочь от них, и каждый шаг отдавался в груди, как удар. Злость кипела внутри, горячая, липкая, и я не мог её прогнать. Мои кулаки сжимались так сильно, что ногти впились в ладони, но я не замечал боли — она была ничем по сравнению с тем, что творилось в моей голове. Киеми. Гетто. Они стояли там, у дерева, и смотрели на меня — она с этим её спокойным взглядом, он с этой его тихой уверенностью, — и я чувствовал, как всё, что я знал, рушится.

***

Я не спал ночью. После того, как увидел её у её комнаты — мокрую, счастливую, с этой улыбкой, которой я не видел раньше, — я не мог закрыть глаза. Она соврала мне. Сказала, что "гуляла", но я знал, что она была с ним. Я видел их у ворот — её платье, его руку в её руке, их взгляды, которые говорили больше, чем слова. И это жгло меня, как проклятие, которое я не мог изгнать. Она была моей — не так, как Утахима, не так, как кто-то ещё, а по-другому. Она была моей Киеми, моей тенью, моей дерзкой копировщицей, которая всегда была рядом, даже когда я этого не замечал. Я нашёл его утром во дворе, у дерева, и не смог сдержаться. Он стоял там, спокойный, как всегда, с этой его чёртовой уверенностью, и я сорвался. Я хотел, чтобы он почувствовал хоть что-то — вину, страх, что угодно, — но он смотрел на меня так, будто я был ребёнком, который кричит без причины. — Ты не имел права, Сугуру! — бросил я, и мой голос был громким, резким, потому что я не мог держать это в себе. — Влюбляться в неё, таскать её по свиданиям, вести себя так, будто она твоя! Ты знал, что она… — Она что? — перебил он, и его голос был холодным, как сталь. — Твоя собственность? Ты сам её отпустил, Сатору. Ты выбрал Утахиму, а теперь злишься, что она живёт дальше? Его слова резали меня, потому что они были правдой, и я ненавидел это. Я выбрал Утахиму — её мягкость, её тепло, её простоту, — но я никогда не думал, что Киеми уйдёт. Она всегда была там, смотрела на меня, ждала меня, и я привык к этому. Привык, что она моя, даже когда я не брал её. А теперь она была с ним — с Гетто, с этим тихим ублюдком, который молчал годами, а потом забрал её, как только я отвернулся. — Ты думаешь, это нормально? — сказал я, и моя злость вырвалась наружу, как бесконечность, которую я не мог контролировать. — Пока я был рядом, ты молчал, притворялся другом, а стоило мне уйти, ты сразу кинулся к ней. Это подло, Сугуру. Ты воспользовался моментом. Он посмотрел на меня, и его спокойствие только сильнее разжигало мой гнев. Я хотел, чтобы он кричал, чтобы он спорил, чтобы он показал хоть что-то, но он стоял там, как камень, и его слова были хуже удара. — Подло? — повторил он, и его голос стал тише, но острее. — Я ждал её, пока ты играл в свои игры. Ты сам виноват, что поздно понял, что происходит. Она не твоя тень, Сатору, и никогда не была. Я открыл рот, чтобы ответить, но ничего не вышло. Он был прав — я знал это, и это убивало меня. Я играл, я уходил, я оставлял её, думая, что она всегда будет ждать. Но она не ждала. Она ушла к нему, и я видел это вчера — в её улыбке, в её взгляде, в том, как она держала его руку. И теперь он стоял передо мной, защищая её, как будто имел на это право. А потом появилась она. Я услышал её шаги, повернулся, и её глаза — эти зелёные, дерзкие глаза — посмотрели на меня без страха. Она была в джинсах, в футболке, такая простая, но такая далёкая. И её голос — спокойный, холодный — резанул меня сильнее, чем его слова. — Что тут происходит? — спросила она, и я почувствовал, как мой гнев дрогнул. — Ничего, — буркнул я, бросив взгляд на Гетто. — Просто… выясняем. — Выясняете меня? — сказала она, и её тон стал острым. — Я не трофей, Годжо. И не твоя, чтобы решать, кто имеет право меня любить. Я смотрел на неё, и что-то внутри меня треснуло. Она была права — она не моя, и, может, никогда не была. Но её слова — "кто имеет право меня любить" — жгли меня, потому что я хотел быть тем, кто это право имеет. Хотел, но потерял. Она спросила, кого я ревную — её, Гетто или их обоих, — и я не ответил, потому что не знал. Я ревновал её за то, что она ушла, Гетто за то, что он взял её, и их за то, что они были вместе, а я остался один. — Забудь, — бросил я, отворачиваясь, потому что не мог больше это выносить. Я ушёл, мои шаги были быстрыми, злым, и я чувствовал, как злость переполняет меня, выплёскивается через край. Я ненавидел его за то, что он забрал её. Ненавидел её за то, что она позволила ему. Но больше всего я ненавидел себя — за то, что не видел, за то, что упустил, за то, что слишком поздно понял, что она значила для меня. Я остановился у стены, вдали от них, и ударил кулаком по камню, чувствуя, как боль расходится по руке. Но это не помогло. Злость всё ещё была там, горячая, удушающая, и я знал, что она не уйдёт. Потому что я потерял её — не вчера, не сегодня, а давно, когда думал, что могу держать её на расстоянии и не терять. А теперь она была с ним, и я ничего не мог с этим сделать.

***

Я стоял у стены, чувствуя, как боль от удара пульсирует в кулаке, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Злость жгла меня, как проклятый огонь, и я не мог её потушить. Киеми. Гетто. Их слова крутились в голове, резали меня, как ножи, и я ненавидел это — ненавидел их, ненавидел себя. Она ушла, выбрала его, и я остался тут, с этой дурацкой пустотой, которую не мог заполнить. Я ударил стену ещё раз, но это не помогло — только рука заныла сильнее, а злость осталась.

***

Я услышал шаги за спиной, лёгкие, осторожные, и обернулся, уже зная, кто это. Утахима стояла в нескольких метрах, её длинные волосы были аккуратно заплетены, форма сидела идеально, и она смотрела на меня с этой её мягкой тревогой, которую я обычно находил милой. Но не сейчас. Сейчас её взгляд только раздражал меня, как всё вокруг. — Сатору? — сказала она тихо, и её голос был таким же мягким, как всегда. — Что случилось? Ты в порядке? Я фыркнул, отворачиваясь от неё и упираясь ладонью в стену. Её вопрос был простым, но он бесил меня, потому что я не был в порядке, и она должна была это видеть. Она всегда видела слишком много, даже когда я хотел спрятаться. — Ничего не случилось, — бросил я, и мой голос был резким, грубым, как будто я выплюнул эти слова. — Оставь меня. Она замолчала, и я чувствовал, как её взгляд жжёт мне спину. Она не ушла — я знал, что она не уйдёт так просто, — и это только сильнее выводило меня из себя. Я не хотел её тут, не хотел её вопросов, её заботы. Не сейчас, когда всё, что я видел перед глазами, — это Киеми, её мокрое платье, её рука в руке Гетто, её спокойный голос, говорящий мне, что я потерял её. — Ты не похож на себя, — сказала она наконец, и её голос стал чуть твёрже, но всё ещё мягким. Она шагнула ближе, и я услышал шорох её шагов по траве. — Я видела, как ты ушёл от дерева. Это из-за Киеми? Её слова ударили меня, как пощёчина, и я резко повернулся к ней, чувствуя, как злость вырывается наружу. — Не лезь в это, Утахима! — рявкнул я, и мой голос был громче, чем нужно, грубее, чем я хотел. — Это не твоё дело, ясно? Иди куда шла и не суйся ко мне! Она замерла, и я увидел, как её глаза расширились, как её губы дрогнули. Она не ожидала этого — я никогда не кричал на неё, не срывался, даже когда был на взводе. Но сейчас я не мог остановиться. Злость, которая кипела во мне, искала выход, и она оказалась рядом — слишком близко, слишком мягкая, слишком не та, кто мне был нужен. — Я просто хотела помочь, — сказала она тихо, и её голос был почти шёпотом. Я видел, как её пальцы сжали край формы, как она опустила взгляд, и часть меня — та, что ещё могла думать, — поняла, что я зашёл слишком далеко. Но другая часть, та, что была переполнена Киеми и Гетто, не дала мне остановиться. — Мне не нужна твоя помощь, — отрезал я, и мой голос был холодным, острым. — Мне вообще ничего от тебя не нужно сейчас. Уходи. Она подняла глаза, и я увидел в них что-то — боль, может, обиду, — но она не заплакала, не закричала в ответ, как сделала бы Киеми. Она просто кивнула, коротко и резко, и развернулась, уходя туда, откуда пришла. Её шаги были тихими, но я чувствовал их, как удары, и когда она исчезла за углом, я остался один. Я сжал кулаки, чувствуя, как злость смешивается с чем-то тяжёлым, липким — виной, может? Я не хотел быть таким с ней. Утахима не заслужила этого — она была хорошей, слишком хорошей для меня, и я знал это. Но я не мог остановить себя. Киеми ушла, выбрала Гетто, и я чувствовал себя так, будто потерял что-то, что даже не понимал, пока не потерял. А теперь я отталкивал всех, кто был рядом, потому что не знал, как с этим жить. Я прислонился к стене, закрыв глаза, и почувствовал, как утренний ветер холодит кожу. Злость всё ещё была там, горячая, удушающая, но теперь к ней прибавилось что-то ещё — пустота, которую я не мог заполнить. Я потерял Киеми, обидел Утахиму, и остался с этим — с собой, которого я ненавидел больше, чем их всех.

***

Я стоял у стены, чувствуя, как ветер холодит кожу, но внутри всё ещё горело. Злость медленно отступала, оставляя за собой пустоту и этот липкий осадок вины, который я не мог стряхнуть. Утахима ушла, и её тихие шаги всё ещё звучали в голове, как обвинение. Я сорвался на неё — на неё, которая не сделала ничего, кроме того, что хотела помочь. Она не заслужила этого, и я знал это, даже когда кричал. Я ненавидел себя за это, но злость на Киеми, на Гетто, на всё это утро была сильнее меня.

***

Я достал телефон, глядя на экран, и пальцы замерли над клавиатурой. Нужно было что-то сделать, исправить хоть что-то. Я открыл чат с Утахимой — её последнее сообщение было вчера, что-то милое про тренировку, — и начал печатать. "Эй, прости за утро. Я был на взводе, не хотел срываться на тебя. Ты не виновата." Я перечитал это, и текст казался сухим, но я не знал, как лучше. Я не умел извиняться — не по-настоящему, не так, как она заслуживала. Но я нажал "отправить", чувствуя, как часть тяжести спадает с плеч. Она не ответила сразу, и я не ждал этого — она, наверное, злилась, или обижалась, или просто не хотела меня видеть. И я не винил её. Я убрал телефон в карман и выпрямился, оглядывая двор. Киеми. Мне нужно было поговорить с ней — не кричать, не обвинять, а просто понять. Я потерял её, и это жгло меня, но я хотел услышать это от неё, лицом к лицу, без Гетто, без его спокойной тени за её спиной. Я знал, где она бывает утром — у тренировочной площадки, где она иногда пинала манекены, чтобы выпустить пар. Я пошёл туда, шаги были быстрыми, но тише, чем раньше. Злость всё ещё бурлила, но я держал её в узде — не для неё, а для себя. Когда я завернул за угол, я увидел её. Она была одна, стояла у края площадки, с бутылкой воды в руке, глядя куда-то вдаль. Её волосы были в хвосте, джинсы и футболка делали её такой простой, такой знакомой, и я замер, чувствуя, как сердце сжимается. — Киеми, — сказал я, и мой голос был ниже, чем я хотел, но без той резкости, что была утром. Она повернулась, и её глаза сузились, но не со злостью, а с осторожностью. Она поставила бутылку на землю и скрестила руки, глядя на меня так, будто ждала подвоха. — Что тебе, Годжо? — спросила она, и её голос был ровным, но я слышал в нём тень усталости. — Опять выяснять что-то будешь? Я сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле. Я хотел кричать, хотел спросить, почему она выбрала его, почему ушла, но я знал, что это бесполезно. Она уже сказала мне всё утром — я потерял её, и не потому, что Гетто забрал её, а потому, что я сам её отпустил. — Нет, — ответил я наконец, и мой голос был тише. — Просто… поговорить. Без криков. Она приподняла бровь, явно не веря мне, но не ушла. Она кивнула, как будто давая мне шанс, и я шагнул ближе, но не слишком — между нами всё ещё была эта пропасть, которую я сам вырыл. — Я видел вас вчера, — сказал я, и мой голос дрогнул, но я продолжал. — У ворот. И утром… я сорвался. Не потому, что ты с ним, а потому, что… я не знал, что это так будет. Она молчала, глядя на меня, и я видел, как её лицо смягчается — не от жалости, а от чего-то другого. Я сжал кулаки в карманах, чтобы не показать, как мне тяжело. — Ты была моей, Киеми, — сказал я, и это вырвалось само, тихо, почти шёпотом. — Не так, как Утахима, а… по-другому. И я думал, что ты всегда будешь ждать. А ты не ждала. Её глаза вспыхнули, но она не закричала, не ушла. Она просто смотрела на меня, и я чувствовал, как её взгляд режет глубже, чем любые слова. — Я не была твоей, Годжо, — сказала она наконец, и её голос был твёрдым, но не злым. — Ты хотел, чтобы я была твоей тенью, но я не вещь. Я выбрала его, потому что он видел меня, а не то, что ты хотел видеть. Я открыл рот, чтобы возразить, но ничего не сказал. Она была права — я знал это, и это убивало меня. Я видел в ней то, что мне было удобно, а Гетто видел её настоящую. И теперь она стояла передо мной, спокойная, уверенная, и я понимал, что потерял её не вчера, а давно. — Прости, — выдавил я, и это слово было чужим на моём языке. — За всё. Она моргнула, и её лицо дрогнуло, но она не улыбнулась, не смягчилась. Она просто кивнула, коротко, и отвернулась, беря бутылку с земли. — В этом нет смысла, Годжо, — сказала она тихо, и ушла, оставив меня стоять там, с этой пустотой, которую я сам создал.

***

Я смотрел ей вслед, и её слова — "В этом нет смысла, Годжо" — резанули меня сильнее, чем я ожидал. Она уходила, с бутылкой в руке, её шаги были лёгкими, уверенными, и я чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Я извинился, сказал всё, что мог, но это было не всё. Не договорил. Не спросил того, что жгло меня изнутри, что я боялся услышать, но должен был знать. Я сжал кулаки, и ноги сами рванули за ней, прежде чем я успел подумать. — Киеми! — крикнул я, и мой голос был громким, почти сорванным. Она остановилась, обернувшись, и её глаза сузились, когда она увидела, как я бегу к ней. Я догнал её в несколько шагов, дыхание сбилось, и я схватил её за руку, не сильно, но достаточно, чтобы она не ушла. — Что ещё, Годжо? — спросила она, и её голос был холодным, но я видел, как её брови дрогнули. Она выдернула руку, но осталась стоять, глядя на меня с этой её дерзкой тенью, которую я знал слишком хорошо. Я сглотнул, чувствуя, как сердце колотится в груди. Злость ушла, осталась только эта дурацкая надежда, которую я не мог прогнать. Я смотрел на неё — на её зелёные глаза, на её растрёпанный хвост, на её лицо, которое было моим когда-то, — и слова вырвались сами. — Есть ли у меня шанс? — спросил я, и мой голос был тише, чем я хотел, почти умоляющим. — Хоть какой-то? Она замерла, и я видел, как её взгляд стал острым, как лезвие. Она молчала секунду — одну долгую, мучительную секунду, — и я чувствовал, как воздух между нами сгущается. А потом она заговорила, и каждое её слово было как удар. — Пока рядом со мной Гетто, — сказала она, и её голос был твёрдым, без тени сомнения, — шанса у тебя не было. И вряд ли будет. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Её слова врезались в меня, холодные, окончательные, и я почувствовал, как эта надежда — эта глупая, жалкая надежда — рассыпается в пыль. Она не просто выбрала его. Она закрыла мне дверь, которую я сам захлопнул давно, и теперь я стоял перед ней, как идиот, который слишком поздно понял, что потерял. Она смотрела на меня, и в её глазах не было злости, не было жалости — только ясность, которой я боялся. Я отпустил её руку, хотя даже не заметил, что всё ещё держу, и шагнул назад, чувствуя, как холод растекается по груди. — Ясно, — выдавил я, и мой голос был хриплым, пустым. Я хотел сказать что-то ещё — возразить, уговорить, хоть что-то, — но слова умерли в горле. Она была права. Она была с ним, и я сам виноват, что упустил её. Киеми кивнула, коротко, как будто ставя точку, и повернулась, уходя прочь. Я смотрел ей вслед, и её фигура становилась всё меньше, пока она не скрылась за углом. Я остался стоять, чувствуя, как утренний ветер бьёт в лицо, но он не мог унести эту пустоту, которая заполнила меня. Я потерял её — не сейчас, не вчера, а тогда, когда думал, что могу держать её на расстоянии и не терять. А теперь она была с Гетто, и я знал, что это навсегда. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и закрыл глаза. Злость ушла, осталась только эта тишина — холодная, тяжёлая, моя. Я извинился перед Утахимой, перед Киеми, но это ничего не изменило. Я был один, и это была моя вина.