Между светом и тьмой

Я шла прочь от него, сжимая бутылку воды так сильно, что пластик хрустнул в руке. Его голос — "Есть ли у меня шанс?" — всё ещё звенел в ушах, и я чувствовала, как внутри всё дрожит, но не от жалости, а от какой-то странной смеси облегчения и усталости. Годжо стоял там, с этими его голубыми глазами, полными надежды, которую я не могла ему дать, и я сказала правду. Пока рядом Гетто, шанса у него нет — не было и не будет. И это не просто слова. Это было то, что я знала всем сердцем.

***

Я свернула за угол, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину, но не обернулась. Не хотела. Он потерял меня давно, и я не собиралась возвращаться к тому, что было — к его свету, который ослеплял, но не греет. Я выбрала Гетто, и это не было импульсом или местью. Это было настоящим, и я чувствовала это в каждом его взгляде, в каждом его прикосновении вчера под дождём. Мне нужно было подумать, привести голову в порядок. Я поднялась на крышу — моё место, где я всегда могла спрятаться от всех, от себя. Утренний ветер был прохладным, солнце поднималось выше, и я села на край, глядя на двор внизу. Бутылка осталась лежать рядом, а я обхватила колени руками, чувствуя, как мысли кружатся в голове. Годжо был жалок — не в плохом смысле, а в каком-то потерянном. Он смотрел на меня так, будто только сейчас понял, что я значила для него, но это было слишком поздно. Я ждала его когда-то — слишком долго, слишком больно, — но он ушёл, выбрал Утахиму, и я осталась собирать себя по кускам. А потом был Гетто — тихий, тёплый, настоящий. Он не кричал, не слепил, он просто был рядом, и я поняла, что это то, чего я всегда хотела. Не его замену, а его самого. Я услышала шаги за спиной и обернулась. Гетто стоял у выхода на крышу, его тёмные волосы были распущены, и он смотрел на меня с этой его мягкой тревогой, которую я знала слишком хорошо. Он не сказал ничего, просто подошёл и сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Я чувствовала его тепло, даже не касаясь, и это успокаивало меня, как вчера под дождём. Мы молчали какое-то время, глядя на горизонт, и я знала, что он ждёт. Он всегда умел ждать — меня, мои слова, мои мысли. Но потом он повернулся ко мне, и его голос был тихим, осторожным, как будто он боялся сломать что-то. — Киеми, — сказал он, и я посмотрела на него. Его глаза были серьёзными, но в них была тень сомнения. — Я… не временная замена для тебя, правда? Моё сердце сжалось от его слов. Он переживал — я видела это в его напряжённых плечах, в том, как он сжал губы. Он думал, что я могла использовать его, чтобы забыть Годжо, и это резануло меня сильнее, чем я ожидала. Я повернулась к нему всем телом, чувствуя, как внутри всё закипает от того, что он мог так подумать. — Гетто, — сказала я, и мой голос был твёрдым, но мягким. — Ты никогда не был чьей-то заменой для меня. Никогда. Ты всегда был мне дорог — не как друг, не как тень, а как ты. Таких, как ты, я больше никогда не видела и не увижу. Я смотрела на него, и каждое слово было правдой. Он был не просто кем-то, кто пришёл после Годжо. Он был тем, кого я не замечала раньше, потому что была ослеплена, но теперь я видела ясно. Его спокойствие, его тепло, его взгляд — это было моё, и я не хотела терять это. Его глаза расширились на секунду, и я увидела, как сомнение уходит, сменяясь чем-то глубоким, тёплым. Он улыбнулся — тихо, почти незаметно, — и придвинулся ближе. А потом он наклонился ко мне, и его рука коснулась моей щеки, мягко, но уверенно. Я почувствовала его дыхание, а затем его губы — тёплые, нежные, но с той же силой, что вчера под дождём. Я закрыла глаза, отвечая ему, и мои руки скользнули к его шее, запутываясь в его волосах. Этот поцелуй был не как вчера — не под импульсом, не под дождём, а осознанным, как обещание. Я чувствовала его — всего его, — и знала, что это не замена, не утешение, а то, что я выбрала. Мы отстранились, и он смотрел на меня, его рука всё ещё лежала на моей щеке, а я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Ты не заменяешь никого, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Ты — это ты. Он кивнул, и его улыбка стала шире. Мы сидели так, близко, и я знала, что Годжо, его слова, его надежды — всё это осталось внизу, далеко от нас. Здесь, на крыше, был только Гетто, и это было всё, что мне нужно.