Между светом и тьмой

В травмпункте было тихо, только шорох бинтов и запах антисептика нарушали тишину. Медсестра закончила обрабатывать мою руку — рана оказалась глубже, чем я думала, но не опасной, пара швов и повязка решили дело. Я сидела на кушетке, глядя, как она завязывает бинт, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи. Утахима стояла рядом, молчаливая, но её взгляд был мягче, чем раньше. Она не ушла, пока медсестра не закончила, и я кивнула ей, когда встала.

***

— Иди отдыхай, — сказала я, и мой голос был хриплым от усталости. — Завтра разберёмся. Она кивнула в ответ, пробормотав что-то вроде "спасибо ещё раз", и ушла, оставив меня одну в коридоре. Я потёрла шею, чувствуя, как ноет всё тело, и шагнула к выходу. Рука пульсировала под повязкой, но я не обращала внимания — это было мелочью после того, что мы пережили. Я толкнула дверь, и прохладный ночной воздух ударил в лицо, прогоняя остатки заторможенности. А потом я увидела его. Гетто стоял у входа, прислонившись к стене, его тёмные волосы падали на лицо, а руки были скрещены на груди. Его взгляд метнулся ко мне, как только я вышла, и я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он выглядел напряжённым — не так, как обычно, когда его спокойствие было почти непробиваемым. Его глаза пробежались по мне, остановились на забинтованной руке, и я увидела, как его челюсть сжалась. — Гетто? — сказала я, шагнув к нему, но не успела договорить. Он оттолкнулся от стены, в два шага оказался рядом и обнял меня так сильно, что я чуть не задохнулась. Его руки обхватили меня, прижимая к его груди, и я почувствовала тепло его тела, запах его одежды — что-то простое, но такое знакомое. Я уткнулась лицом в его плечо, и напряжение, которое я держала весь день, вдруг начало таять. Он отстранился чуть-чуть, только чтобы взять моё лицо в ладони, и я увидела, как его глаза блестят — не от слёз, а от чего-то, что он сдерживал. Потом он наклонился и поцеловал меня в лоб, мягко, но с такой силой, что я почувствовала это всем телом. Его губы задержались на моей коже, и я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание дрожит. — Я не знал, что думать, — сказал он наконец, отстраняясь, и его голос был хриплым, почти сорванным. Он выдохнул, как будто весь воздух вышел из него разом, и посмотрел на меня, сжимая мои плечи. — Слышал, что вас отправили на задание, потом кто-то сказал, что ты ранена, и… я накрутил себе столько всего. Худшего. Я смотрела на него, и внутри что-то сжалось — не от боли в руке, а от того, как он переживал. Гетто, который всегда был таким спокойным, таким собранным, стоял передо мной и выглядел так, будто мир под ним чуть не рухнул. Я подняла руку — здоровую — и коснулась его лица, проведя пальцами по его щеке. — Я в порядке, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Это просто царапина. Проклятие оказалось сильнее, чем думали, но мы справились. Он сжал губы, и я видела, как он борется с собой — с этими мыслями, которые он себе накрутил. Его рука скользнула к моей забинтованной руке, и он коснулся повязки, осторожно, почти невесомо, как будто боялся сделать мне больно. — Ты прикрыла её, да? — спросил он, и его голос был ниже, чем обычно. — Утахиму? Я кивнула, чувствуя, как его пальцы задерживаются на моей руке. — Пришлось, — сказала я, пожав плечами. — Оно шло на неё, а она не успевала. Это не страшно, Гетто, правда. Он покачал головой, и его взгляд стал острее, но не злым — просто глубоким, полным чего-то, что я не могла назвать. — Для меня страшно, — сказал он тихо, и его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. — Когда ты не рядом, я… я не знаю, что делать. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Вместо этого я шагнула ближе, прижавшись к нему снова, и его руки тут же обняли меня, крепко, но мягко. Я чувствовала, как его сердце бьётся под моей щекой — быстро, неровно, — и знала, что он говорит правду. Он переживал за меня, и это было не просто беспокойство — это было что-то большее, что-то, что росло между нами с каждой минутой. — Я здесь, — сказала я наконец, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. — И я не уйду. Он кивнул, и его рука поднялась к моему лицу, убирая прядь волос с моих глаз. Его пальцы были тёплыми, и я улыбнулась, чувствуя, как усталость отступает. — Пойдём, — сказал он, беря меня за здоровую руку. — Тебе надо отдохнуть. Я не спорила. Мы пошли к общежитию, его рука в моей, и я знала, что этот день — с его поцелуями, с заданием, с его тревогой — сделал нас ближе, чем вчера. И я хотела, чтобы он был рядом, когда я проснусь, чтобы рассказать ему, что всё хорошо.

***

Мы шли к общежитию молча, но это молчание было тёплым, нашим. Его рука держала мою, и я чувствовала, как его пальцы слегка сжимают мои — не сильно, но достаточно, чтобы я знала, что он рядом. Ночь была прохладной, звёзды пробивались сквозь облака, и я вдыхала этот воздух, пытаясь прогнать остатки адреналина и боли. Рука под повязкой ныла, но с ним рядом это казалось мелочью. Мы дошли до корпуса, поднялись по лестнице, и я остановилась у двери своей комнаты. Свет из коридора падал на его лицо, и я видела тени под его глазами — он устал, наверное, не меньше меня, но всё равно ждал у травмпункта, переживал. Он отпустил мою руку, шагнув назад, и я поняла, что он собирается уйти. — Спокойной ночи, — сказал он тихо, и его голос был мягким, но в нём было что-то окончательное. Он кивнул мне, как будто это всё, и повернулся к лестнице. Я замерла, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он уйдёт, и я останусь одна — с этой комнатой, с этой ночью, с этой болью в руке и мыслями о том, что было сегодня. Я не хотела этого. Не после задания, не после его слов у травмпункта, не после того, как он обнял меня так, будто я могла исчезнуть. Я хотела его рядом — не для чего-то большего, а просто чтобы он был здесь. — Гетто, — сказала я, и мой голос дрогнул. Он остановился, обернувшись, и посмотрел на меня, чуть прищурив глаза. Я сглотнула, чувствуя, как щёки теплеют, но отступать было поздно. — Останься со мной. На ночь. Его брови поднялись, и я видела, как он замер, будто не был уверен, что правильно услышал. Я шагнула к нему, протянув здоровую руку, и коснулась его запястья. — Просто поспать, — добавила я быстро, глядя ему в глаза. — Я… я не хочу быть одна сегодня. Хочу, чтобы ты был рядом. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как время тянется — секунда, две, — пока он не кивнул. Его взгляд смягчился, и он шагнул обратно ко мне, его рука накрыла мою, сжимая её осторожно. — Хорошо, — сказал он тихо, и его голос был почти шёпотом. — Я останусь. Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение уходит, и открыла дверь. Комната была маленькой, простой — кровать, стол, окно с видом на двор, — но с ним она вдруг стала другой. Я бросила сумку в угол, скинула ботинки, и он закрыл дверь за нами, снимая свою куртку. Я легла на кровать, не раздеваясь — сил не было, да и не хотела, чтобы это выглядело как-то иначе. Он сел рядом, глядя на меня, и я похлопала по месту рядом с собой. — Ложись, — сказала я, и мой голос был мягким, почти умоляющим. Он кивнул, снимая ботинки, и лёг рядом, вытянувшись на спине. Я повернулась к нему, подвинувшись ближе, и положила голову ему на плечо. Его рука тут же обняла меня, притягивая к себе, и я почувствовала тепло его тела, ровное дыхание, запах его кожи. Моя забинтованная рука легла ему на грудь, и я слышала, как его сердце бьётся — спокойно, надёжно. — Спасибо, — пробормотала я, закрывая глаза. — Что остался. Он не ответил словами — просто наклонился и коснулся губами моего лба, мягко, как у травмпункта. Его пальцы скользнули по моим волосам, убирая их с лица, и я почувствовала, как он расслабляется рядом со мной. — Спи, — сказал он тихо, и его голос был как обещание. — Я здесь. Я кивнула, прижимаясь к нему ближе, и чувствовала, как усталость наконец накрывает меня. С ним рядом не было ни проклятий, ни Годжо, ни боли — только он, его тепло, его дыхание. Я хотела, чтобы эта ночь длилась вечно, чтобы он всегда был так близко. И засыпая, я знала, что с ним я могла забыть обо всём — хотя бы до утра.