Между светом и тьмой

Я сидел в столовой, лениво ковыряя еду на тарелке, и пытался не смотреть на Утахиму слишком долго. Мы помирились — ну, или что-то вроде того. Утром я извинился, буркнул что-то про вчерашний срыв, и она кивнула, как всегда, с этой своей тихой сдержанностью. Она сидела напротив, пила чай, и её взгляд был спокойным, почти нормальным. Я должен был радоваться, что она не держит зла, но внутри всё равно что-то скреблось — не из-за неё, а из-за всего остального.

***

Двери столовой скрипнули, и я машинально поднял глаза. И пожалел об этом. Киеми вошла, а рядом с ней шёл Гетто — как всегда, высокий, молчаливый, с этой его дурацкой уверенностью, от которой меня тошнило. Но не он заставил меня замереть. Она. Киеми выглядела… иначе. Юбка вместо брюк, волосы распущены, тёмные и мягкие, падают на плечи, и она улыбалась ему — не так, как обычно, а нежно, почти сонно. Я никогда не видел её такой — красивой, да, но не резкой, не колючей, а какой-то… уязвимой, что ли. И это било по мне сильнее, чем я ожидал. Мой взгляд упал на её руку — из-под рукава формы торчал бинт, белый, с пятнами крови, и я сжал вилку так, что пальцы побелели. Она ранена. Вчерашнее задание, о котором я слышал краем уха, — проклятие, Утахима, кровь. И я не был там. Не мог подойти, спросить, помочь, как раньше, когда она была моей — ну, или я думал, что она моя. Теперь она с ним, и я понимал, что сам всё испортил. Её удар вчера, её слова — "ты придурок, Годжо" — всё ещё жгли меня, и я знал, что заслужил это. Но видеть её такой, с ним, было хуже, чем я мог вынести. — Ты в порядке? — голос Утахимы выдернул меня из мыслей, и я моргнул, повернувшись к ней. Она смотрела туда же, куда и я, — на Киеми и Гетто, — и её брови чуть сдвинулись. Она знала. Конечно, знала. — Да, — буркнул я, отводя взгляд и делая вид, что мне всё равно. Но она не отстала. — Если хочешь, можешь подойти, — сказала она тихо, и её голос был мягким, почти сочувствующим. — Она не укусит. Я фыркнул, бросив вилку на стол, и откинулся на спинку стула. — Делать мне больше нечего, — ответил я, и мой голос был резче, чем я хотел. Но внутри всё кипело. Подойти? К ней? После вчера? После того, как она ясно дала понять, что я для неё — никто? Нет уж, я не собирался унижаться ещё больше. Они прошли мимо, даже не взглянув на нас, и сели за соседний столик. Я видел, как Гетто подвинул ей стул, как она улыбнулась ему — этой своей настоящей улыбкой, которую я не видел уже сто лет. Они выглядели… счастливо. Слишком счастливо. Она что-то сказала, тихо, и он кивнул, его рука коснулась её — не навязчиво, но так, будто это было естественно. И я чувствовал, как злость растёт во мне, как яд, который я не мог проглотить. Я сжал кулаки под столом, глядя на свою тарелку, но видел только её — её волосы, её улыбку, её бинт. Она была ранена, а я не знал, как это случилось, не мог спросить, не мог даже подойти. И это бесило меня больше всего — что я потерял это право, что она выбрала его, а я остался здесь, с этой дурацкой тарелкой и Утахимой, которая смотрела на меня с жалостью. — Ты уверен, что в порядке? — спросила она снова, и я стиснул зубы. — Да, — соврал я, поднимая взгляд на неё. — Всё отлично. Но это было не так. Я смотрел, как Киеми смеётся над чем-то, что сказал Гетто, и понимал, что она ушла — не просто от меня, а в другой мир, где мне нет места. И я злился — на неё, на него, на себя. Но больше всего на то, что не мог это остановить.

***

Я заставил себя отвернуться, уставившись в свою тарелку, но это не помогло. Её смех — тихий, лёгкий, такой, какой я не слышал от неё уже давно, — пробивался через шум столовой и резал меня, как нож. Она сидела там, за соседним столиком, с Гетто, и я чувствовал, как их счастье давит на меня, будто кто-то сжал мне грудь. Я видел её бинт, её улыбку, её распущенные волосы, и каждая деталь была как напоминание — она больше не моя. И никогда не была, если честно с собой. Утахима молчала, но я знал, что она всё видит. Её взгляд скользил между мной и ними, и я ненавидел это — её сочувствие, её понимание. Она отхлебнула чай, поставила чашку на стол, и её пальцы слегка дрожали. Она хотела что-то сказать, я чувствовал это, и мне не хотелось это слышать. Но она всё равно заговорила. — Ты можешь просто поговорить с ней, — сказала она тихо, и её голос был мягким, почти осторожным. — Она не такая злая, как кажется. Я фыркнул, откидываясь на стуле, и скрестил руки на груди. Поговорить? Серьёзно? — И что я ей скажу? — бросил я, глядя на неё с усмешкой, которая вышла горьче, чем я хотел. — "Прости, что был идиотом, давай забудем"? Она не хочет меня видеть, Утахима. И я её не виню. Она сжала губы, и я видел, как она борется с собой — хочет возразить, но не знает как. Я отвёл взгляд, не желая видеть эту жалость в её глазах. Мой взгляд снова упал на Киеми — она наклонилась к Гетто, что-то шепча ему, и он кивнул, его рука лежала на столе рядом с её, почти касаясь. Они были как картинка — слишком идеальная, слишком настоящая, и это бесило меня до чёртиков. Я должен был радоваться за неё, наверное, но вместо этого чувствовал только злость — на него, на неё, на себя. — Ты сам себя мучаешь, — сказала Утахима, и её голос стал чуть резче. — Если тебе так плохо, сделай что-нибудь. Или отпусти. Я сжал зубы, чувствуя, как её слова бьют прямо в цель. Отпустить? Легко сказать. Я пытался — правда пытался, — но каждый раз, когда я видел её с ним, что-то внутри ломалось. Она была моей подругой, моей… чем-то большим, когда-то. Я не знал, когда это началось, когда я начал смотреть на неё не как на Киеми, а как на ту, кого я хотел держать рядом. И я опоздал. Она выбрала его, а я остался с этой дурацкой злостью, которую не мог прогнать. — Я в порядке, — соврал я снова, глядя на неё. — Это её жизнь. Пусть делает, что хочет. Утахима покачала головой, но не стала спорить. Она знала, что я вру, но не стала давить — за это я был ей благодарен. Я взял бутылку воды, открыл её, сделал глоток, но вкус был как бумага. Киеми засмеялась снова, и я невольно посмотрел — она убрала волосы за ухо, и её глаза блестели, когда она смотрела на Гетто. Он сказал что-то, и она толкнула его в плечо, легко, почти ласково. Я сжал бутылку сильнее, и пластик хрустнул в моей руке. — Ты раздавишь её, — сказала Утахима, и я моргнул, глядя на смятую бутылку. Она была права, но мне было всё равно. — Пусть, — буркнул я, ставя её на стол. — Лучше это, чем что-то другое. Она вздохнула, и я знал, что она хочет сказать больше, но не будет. Я откинулся назад, глядя в потолок, и пытался выключить этот шум в голове — её смех, его голос, свои мысли. Я был зол — на себя, за то, что испортил всё, на неё, за то, что она так легко ушла, на него, за то, что он был тем, кем я не стал. И я понимал, что это глупо, что я сам виноват, но остановиться не мог. Они сидели там, счастливые, а я здесь — с пустой тарелкой и чувством, что потерял что-то, чего у меня, может, никогда и не было.