Между светом и тьмой

Мы остановились у входа в корпус, и я смотрел на Киеми, чувствуя тепло её руки на моей. Она улыбнулась, сжала мои пальцы и шагнула назад. — Увидимся позже, — сказала она, и её голос был лёгким, полным того же тепла, что я видел в её глазах за завтраком. — Не скучай. Я кивнул, и уголок моего рта дрогнул в улыбке. Она повернулась и ушла внутрь, её волосы колыхнулись на ветру, и я стоял, глядя ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Завтра мы поедем к Мегуми, и эта мысль грела меня — не только потому, что я увижу её брата, но потому, что она хотела этого, хотела меня там.

***

Я развернулся и пошёл к точке сбора, где меня ждало задание. И Годжо. Он уже был там, когда я подошёл — стоял, скрестив руки, с этой своей ухмылкой, которая никогда не была настоящей. Его очки блестели на солнце, и я чувствовал, как воздух между нами напрягается ещё до того, как мы заговорили. Я знал, что он злится — видел это утром в столовой, в его взгляде, когда он смотрел на нас с Киеми. И я понимал почему. Но это не делало всё проще. — Готов? — бросил он, не глядя на меня, и его голос был резким, как будто он хотел поскорее закончить. — Да, — ответил я спокойно, проверяя оружие. Задание было простым — проклятие третьего уровня, ничего серьёзного, но с Годжо рядом всё становилось сложнее. Мы двинулись к месту, шагая молча, и напряжение висело между нами, тяжёлое и густое. Я не хотел этого — не хотел, чтобы оно росло. Киеми была важна для меня, но Годжо… он был частью её жизни, частью нашей общей истории. Мы всегда были втроём — она, я, он, — и я знал, что она не вычеркнула его, даже если сейчас злилась. Я сжал челюсть, глядя на дорогу впереди, и решил попробовать. Не ради него, а ради неё. — Что с тобой? — спросил я тихо, не поворачиваясь к нему. — Ты злишься с утра. Он фыркнул, и его шаги стали резче. — А ты как думаешь? — ответил он, и в его голосе был сарказм. — Всё просто замечательно, Гетто. Я остановился, глядя на него, и он тоже замер, повернувшись ко мне. Его ухмылка исчезла, и я видел, как его глаза сузились под очками. — Если это из-за Киеми, — начал я, стараясь держать голос ровным, — то скажи. Не держи в себе. Он засмеялся — коротко, горько, и этот звук резанул меня. — О, ты теперь её голос, да? — бросил он, шагнув ближе. — Думаешь, можешь просто взять её и сделать вид, что всё, что было у нас троих, ничего не значит? Мы всегда были вместе, Гетто, а теперь ты с ней, и я что, лишний? Я сжал кулаки, но не ответил сразу. Он был зол, и я понимал это, но его слова цепляли меня — не потому, что он был прав, а потому, что он не видел её так, как я. — Она сама выбрала, — сказал я наконец, глядя ему в глаза. — Это не про нас с тобой. Это про неё. Он стиснул зубы, и я видел, как его руки дрожат — от ярости, от чего-то, что он не мог выпустить. — Ты думаешь, ей лучше с тобой? — выпалил он, и его голос стал громче. — Мы были втроём, Гетто. Всегда. А теперь она смотрит на тебя, как будто я — ошибка, которую она хочет забыть. Я покачал головой, чувствуя, как его злость давит на меня, но я не хотел её подхватывать. Это было бесполезно. — Может, если бы ты думал не только о себе, — сказал я тихо, — всё было бы иначе. Он замер, глядя на меня, и я видел, как его лицо искажается. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом просто фыркнул и отвернулся. — Да пошёл ты, — бросил он, шагая вперёд. — Думай, что хочешь. Мне плевать. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как напряжение не уходит, а только растёт. Мы дошли до места, поймали проклятие — быстро, молча, без лишних слов. Оно было слабым, как и говорили, но между нами было что-то тяжелее, чем любое проклятие. Когда всё закончилось, я вытер клинок и посмотрел на него — он стоял в стороне, глядя куда-то вдаль, и я знал, что разговор ничего не решил.

***

Задание закончилось, и я смотрел, как проклятие растворяется в воздухе, оставляя после себя только слабый запах гнили. Годжо стоял в стороне, всё ещё напряжённый, его руки были сжаты в кулаки, но он молчал. Я вытер клинок, убрал его в ножны и повернулся к нему, но он уже шагал прочь, не сказав ни слова. Его спина была прямой, злой, и я знал, что наш разговор ничего не изменил — только добавил трещин между нами. Я покачал головой и пошёл в другую сторону, к воротам академии. Мне не хотелось думать о нём — не сейчас. Я думал о ней. День тянулся медленно, но я чувствовал, как внутри что-то шевелится — не злость, а тепло, которое осталось после утра с Киеми. Её улыбка за завтраком, её голос, когда она говорила о Мегуми, её рука в моей. Я хотел сделать что-то для неё, что-то простое, но настоящее. Цветы — не просто любые, а те, что ей подойдут, японские, мягкие и красивые, как она. Хризантемы, может быть — я видел их у торговцев, белые и розовые, с тонким запахом. И конфеты — не кислые, те для Мегуми, а что-то её, с клубничным вкусом, сладкие, как её смех.

***

Я вышел за ворота и направился к маленькому рынку неподалёку. У старушки на углу я нашёл то, что искал: большой букет хризантем — белые с розовыми краями, аккуратные, но живые, с лёгким ароматом, который напоминал мне её. Я взял их, чувствуя, как лепестки чуть касаются пальцев, и улыбнулся про себя. Она скажет, что это слишком, но я знал, что ей понравится. Рядом был ларёк со сладостями, и я нашёл конфеты с клубничным вкусом — маленькие, в красной обёртке, с этой сладостью, которую она любила. Я купил пачку, сунул её в карман и пошёл обратно, к корпусу, где у неё заканчивались занятия. Цветы в моих руках пахли свежо, и я чувствовал себя немного странно — высокий парень с букетом хризантем, как будто я из какой-то книжной истории. Но мне было всё равно. Это было для неё.

***

Я дошёл до входа и остановился у скамейки, прислонившись к дереву. Занятия должны были вот-вот закончиться, и я ждал, глядя на двери. Студенты уже начали выходить — кто-то шумел, кто-то тащил сумки, но я искал только её. И вот она появилась — с распущенными волосами, в этой юбке, что всё ещё выглядела на ней непривычно мило. Она шла, потирая шею, и я видел, как её взгляд скользит по двору, пока не остановился на мне. Её глаза расширились, когда она заметила цветы, и я шагнул к ней, чувствуя, как уголок моего рта сам собой поднимается. — Это что? — спросила она, подходя ближе, и её голос был смесью удивления и смеха. — Тебе, — сказал я просто, протягивая букет. Она взяла его, её пальцы коснулись моих, и я видел, как она смотрит на хризантемы, будто не верит. — Гетто, ты серьёзно? — сказала она, но её щёки порозовели, и она поднесла цветы к лицу, вдохнув их запах. — Хризантемы… откуда ты знал, что я их люблю? — Догадался, — ответил я тихо, и вытащил конфеты из кармана, протянув ей. — И это тоже. Она засмеялась — громко, искренне, и этот звук был лучше всего, что я слышал за день. — Клубничные? — сказала она, беря пачку и крутя её в руках. — Ты невозможный. Это же мои любимые. Я пожал плечами, но не смог скрыть улыбку. Она смотрела на меня, держа цветы и конфеты, и я чувствовал, как тепло разливается в груди. Завтра мы поедем к Мегуми, и я куплю ему его кислые конфеты в зелёной обёртке, но сейчас был этот момент — только я и она, и я знал, что ради этого стоило всё. — Спасибо, — сказала она наконец, шагнув ближе, и её голос стал мягче. — Правда, спасибо. Я кивнул, и её рука нашла мою, сжимая пальцы. Мы стояли так, и я думал только о том, как сильно хочу, чтобы она всегда была рядом — с этой улыбкой, с этими цветами, с этим теплом.