Между светом и тьмой

Я слышал её крик — резкий, полный ярости, и знал, что она сражается. Мое проклятие уже падало, его тело разорвалось от моего удара, и чёрная кровь заливала улицу подо мной. Я вытер клинок, чувствуя, как адреналин всё ещё гудит в венах, и повернулся, ища её взглядом. Годжо был где-то в центре, его сила гремела, как гром, но я хотел её — хотел знать, что она в порядке. А потом я увидел её. Она стояла перед этим огромным монстром, её клинок торчал из его глаза, и оно выло, щупальца бились в агонии. Но что-то было не так — она пошатнулась, её форма была разорвана, и кровь, её кровь, текла по асфальту, яркая, красная, слишком много. Мое сердце остановилось, и я побежал, не думая, не слыша ничего, кроме её имени, что рвалось из моего горла. — Киеми! — крикнул я, и мой голос сорвался, когда я увидел, как она падает. Её колени подогнулись, она рухнула, и я был там, рядом, ловя её, мои руки обхватили её, но она была тяжёлой, слишком тяжёлой. Кровь заливала мои пальцы, горячая, липкая, и я смотрел на неё — её лицо было бледным, глаза полузакрыты, но она улыбалась, слабо, как будто всё ещё была собой. — Киеми, держись, — сказал я, и мой голос дрожал, ломался, чего я никогда не позволял. Её кровь текла между моими пальцами, и я прижал её к себе, пытаясь остановить это, но она текла, текла, и я не мог ничего сделать. Её грудь поднималась рывками, и я видел дыру в её животе — рваную, страшную, от щупальца, что пробило её насквозь. Мой разум кричал, но я не слышал его — всё, что было, это она, её тепло, что уходило из неё. — Ты справишься, — прошептала она, и её голос был слабым, почти потерянным, а кровь пузырилась на её губах. Я покачал головой, мои руки дрожали, сжимая её сильнее, как будто я мог удержать её жизнь в ней. — Не говори так, — выдавил я, и мои глаза жгло, но я не отпускал её взгляда. — Ты не можешь… ты не… Годжо появился рядом, его шаги загрохотали, и он что-то кричал — про подмогу, про проклятие, — но я не слышал. Всё, что я видел, — это её, как её глаза закрываются, как её дыхание замедляется. Она сделала это ради них — я видел людей, что бежали за углом, видел, как она отвлекла проклятие, и знал, что она выбрала их, а не себя. И это убивало меня. — Киеми, — сказал я снова, и мой голос был хриплым, полным ярости и боли. Её голова упала мне на грудь, и я почувствовал, как она уходит — её тепло, её свет, всё, что держало меня в этом мире. Мои руки сжались, и я закричал — не словами, а звуком, что рвался из меня, как зверь, что ломал клетку внутри. Годжо схватил меня за плечо, но я оттолкнул его, не отпуская её. Она была моей — моей Киеми, моей всем, — и теперь её не было. Проклятие рухнуло где-то рядом, мёртвое, но это не значило ничего. Мир стал тёмным, пустым, и я чувствовал, как что-то во мне ломается, рвётся, уходит туда, куда я не хотел смотреть. Они забрали её — этот мир, эти люди, эти проклятия, — и я знал, что не прощу. Никогда.